Часть 1

Лепестки сакуры медленно кружились в воздухе, подхваченные лёгким ветерком с моря. Золотистые лучи солнца, пробивающиеся сквозь листву дерева, уже теряли свою силу перед надвигающимися с океана свинцовыми тучами. В обычно оживлённом дворе имения Камисато царила непривычная тишина – все слуги разошлись по своим делам. Лишь одна фигура нарушала покой этого места. Мерный звон клинка, чистый как кристальный звон колокольчиков в храме Наруками, разносился по саду. Каждый взмах катаны Аяки оставлял в воздухе серебристый след, подобный вспышке молнии. Её движения были отточены годами тренировок – стремительные, точные, доведённые до совершенства. Но внезапно пальцы дрогнули, и клинок с глухим звоном упал на каменные плиты. –Госпожа,– раздался спокойный голос,– вам следует вернуться в имение. Вы достигли пределов сегодняшних возможностей. Тома стоял в тени сакуры, его глаза внимательно изучали уставшее лицо Аяки. В его голосе звучала не только забота слуги, но и что-то более тёплое, знакомое. –Сколько раз я просила...– девушка вздохнула, поднимая упавший клинок,– называй меня просто по имени. Ты ведь не просто слуга. Тома слегка наклонил голову, в его взгляде мелькнуло что-то неуловимое. –Простите... Аяка. Но мои слова от этого не становятся менее верными. Вы должны отдохнуть. Она задержала на нём взгляд дольше, чем следовало бы, затем медленно кивнула: –Да... пожалуй, ты прав. Пойдём. Последние слова прозвучали тише шелеста листьев. Аяка сделала шаг вперёд, и в этот момент порыв ветра сорвал с дерева дождь лепестков, окутав их обоих в мимолётное розовое облако. Где-то вдали громко прокричала птица, будто предвещая приближающуюся бурю. Когда они подошли к резным деревянным дверям, Тома шагнул вперед, распахнув створки с тихим скрипом. Аяка поклонилась, переступая порог, где теплый свет бумажных фонарей уже боролся с надвигающейся тьмой. В этот миг небо раскололось ослепительной вспышкой, за которой последовал оглушительный раскат грома – казалось, сама земля содрогнулась под ногами. Аяка едва сдержала вздрагивание, лишь сильнее сжав складки кимоно. Гроза всегда вызывала в ней детский ужас, но гордость клана Камисато не позволяла показать слабость. Бесшумно скользя по полированным деревянным полам, она миновала кухню, где аромат пастилы из фиалковой дыни смешивался с запахом разогретого риса, и скрылась за дверью своей комнаты. В комнате царил полумрак, лишь слабый свет масляной лампы освещал низкий столик с каллиграфическими принадлежностями. Аяка опустилась на циновку, взяла кисть и макнула её в тушь – пальцы, привыкшие владеть мечом, теперь выводили на рисовой бумаге сложные иероглифы. Каждый штрих был медитацией, каждый изгиб – попыткой усмирить бурю внутри. На шестом иероглифе её рука внезапно дрогнула – очередной удар грома прокатился по имению, и черная тушь расплылась кляксой, словно слеза на пергаменте. За окном дождь забарабанил по крыше с удвоенной силой, ветер яростно рвал лепестки сакуры, швыряя их в мокрые стёкла. Тома, стоявший в коридоре, сжал кулаки. Он знал. Помнил, как дрожали её плечи в ту ночь два года назад, когда неожиданная и сильная гроза застала их в чайном домике. Знал, как она кусала губу, чтобы не выдать страх, как её пальцы вцеплялись в его одежду, будто это единственная опора в бушующем мире. Она строила вокруг себя неприступную крепость, но ему довелось увидеть трещины в этих стенах–мимолетные моменты, когда принцесса клана Камисато становилась просто Аякой, девушкой с беззащитным взглядом и дрожащими от страха руками. За дверью раздался приглушенный стук. Тома замер, прислушиваясь к тишине, нарушаемой только шумом дождя и... едва слышным прерывистым дыханием за тонкой перегородкой. Пройдя на кухню, Тома бережно достал из шкатулки, привезённой девушкой из Ли Юэ, фарфоровую чайницу с драгоценной заваркой, той самой, что Аяка хранила для особых моментов. Его пальцы, привыкшие к грубой работе с инструментами, теперь совершали почти ритуальные движения: первый пролив смыл пыль с нежных чайных листьев, второй – раскрыл их аромат.