Часть 41

Четвёртая беременность Сохи сделала и без того тревожного Джихуна слегка безумным. Он превратился в самого настоящего льва-охранника и практически не отходил от жены и после того, как она однажды утром, выйдя из ванной с двумя тестами на беременность, смущённо сообщила ему: — Джихун, милый… кажется, у нас снова будет малыш… - он сначала замер, потом сел, потом встал, потом снова сел. — Малыш? Четвёртый? Ещё один? Наш? - залепетал он, словно внезапно разучился говорить длинными предложениями. — Да, любимый, - Сохи не смогла сдержать смех, глядя на его потрясённо растерянное лицо, словно он до этого не пережил три ее беременности. Паузa затянулась. И длилась как-то подозрительно долго. Но потом он наконец отмер и, схватив её на руки, закружил так, что она рассмеялась как девчонка. *** С этого дня с ним что-то произошло. Едва только Сохи садилась на диван, как Джихун тут же бросался к ней, кудахча над женой, как наседка: — Тебе удобно? Дать подушку? Две? Три? — Джихун… это просто диван. - устало улыбалась Сохи, пытаясь изо всех сил сдержать смех. — Но ты беременна! - и смех всё-таки оглашал всю гостиную. В следующий раз она чуть поскользнулась на улице на свежевыпавшем снежке, и Джихун... купил не два, не три — восемь видов антискользящих накладок. И ещё специальные зимние ботинки. И грелку для ног. И потом ещё одну, потому что «та первая была недостаточно надёжная». Сохи уже устала повторять ему, что она всего лишь беременна, а не больна, и сделана на из хрусталя, чтоб так над ней трястись, но Джихун был непреклонен, заявив, что для него она всегда - тончайшая хрустальная ваза и это никогда не изменится. Сохи оставалось лишь вздохнуть и смириться с судьбой. Да, к тому же, старшие дети явно вступили с папой-паникером в коалицию, и стали все вместе дружить с ним против мамы, подыгрывая ему во всем. Сонми ходила вокруг мамы как мини-медсестра, то и дело вопрошая: — Мам, хочешь чай? Мам, хочешь одеяло? Мам, хочешь плед? Джихун кивал: — Молодец. Хороший командный дух. Минхо следил, чтобы мама не поднимала тяжести, и однажды не дал ей нести даже… апельсин со словами: — Он для тебя слишком тяжёлый, мам. Позволь мне. А Минджи просто сидела у маминого живота и шептала: — Привет, малыш… я твоя сестрёнка и я тебя люблю… Джихун слышал это, отворачивался, часто моргал и шептал себе: — Я не плачу… я ведь мужик… просто у меня что-то в глаз попало… да, так и есть... Но больше всего его паника давала о себе знать на каждом УЗИ. И на очередное обследование он и вовсе пришёл с блокнотом. — Что это? — удивлённо спросила врач, глядя на него поверх очков. — Вопросы. Важные. Она попросила дать ей их прочесть и едва смогла сдержать смех, ведь будущего отца чрезвычайно интересовало: почему он не двигается, когда я кладу руку? что если ему скучно? а если он слишком много думает? можно ли услышать его настроение? Врач еле сдерживала смех, а Сохи держалась за живот — из-за хохота, а не малыша. *** Когда пришло время ехать в роддом, Джихун опять паниковал: — Дети! В машину! Нет, подождите! Плед! Кофе! Вода! Паспорт! Наши клятвы! А вдруг она захочет их перечитать?! Сохи мягко сжала его руку, пытаясь не родить раньше времени от смеха: — Любимый… я рожаю, а не переезжаю в другую страну. Он поцеловал её щёку и шепнул: — Я просто хочу, чтобы тебе было идеально. Родился мальчик. Капелька Джихуна, маленький, розовый, громкий. И когда его положили на грудь Сохи, Джихун заплакал — тихо, счастливо, как всегда, когда мир становился слишком красивым. — Ты… невероятная, — прошептал он. — А ты — лучший папа. Немного сумасшедший, но все равно самый любимый… — Это моё профессиональное качество. *** Через пару недель в доме стало ещё шумнее, но ещё теплее. Сонми стала маленькой мамой-замом. Минхо заявлял, что научит братика строить крепости. Минджи приносила малышу свои игрушки и укладывала их рядом с ним, чтобы «ему не было одиноко». Сохи устало улыбалась. Джихун обнимал её сзади, пока дети носились по дому. — Ну что, — сказал он тихо, целуя её в висок, — теперь нас шестеро. — Да, - счастливо вздохнула она, - Мы большая семья. — Мы счастливая семья, — поправил он. — И всё благодаря тебе, родная.