[ 19 ] : «Последнее предупреждение» и «надежда на убийство»

      Он улыбнулся, и Майкл знал, что чужая улыбка (почему-то больше напоминающая звериный оскал) предвещала беду.             — Что это за книга?       Рыжеволосый парень, уже начав жалеть о том, что пустил в гостиную Гриффиндора младшего в такой поздний час, наблюдал за тем, как Каспер забавы ради делает вид, что не понимает намеков брата.             — Эта? — поднимая зажатую в руках старую книгу с надписью «Некромантия, вызов душ умерших, хождение в кошмарах и их создание», уточнил слизеринец, — Да так, небольшая практика в ночь перед Хэллоуином. Ты ведь знаешь, что сегодня любая магия усиливается?             — Знаю, — сухо отозвался Майкл, — Но и ты знаешь, что контролировать эту магию становится сложнее, особенно если она темная. А эту книгу я видел на полке в кабинете отца. И ты, думаю, помнишь, какую магическую литературу он предпочитал обычной.             — Надо признать, что очень занимательную.             — Я догадываюсь, что ты будешь пытаться сделать и для чего, но, Каспер, если не справишься с собственноручно созданным кошмаром, то не только сам навсегда в нем застрянешь, но и утащишь за собой Лаберт.             — На мне долг Непреложного обета. Действительно думаешь, что мне есть что терять?       Они сидели на полу в комнате Криса. Форд, наверное снова любезно ночующий у Алисы, никогда не интересовался, зачем Касперу его пустая спальня, и поэтому у младшего появилась привычка брать вещи гриффиндорца не спрашивая.       Вокруг братьев на полу горели свечи, в самом низу которых была заметна нумерация от одного до двадцати: возраст проводившего обряд человека. Каспер, достав из своего кармана небольшой нож, сделал надрез на ладони. На каменную плитку с мокрыми ударами медленно посыпались бордовые капли крови.             — У меня будет всего час, — объяснял слизеринец, — по три минуты за каждый год моей жизни и по одной капле на свечу для скрепления сделки.       Брюнет с синими глазами, невербально леветируя свою кровь внутрь каждого подсвечника, движением оставил капли на вырезанных все тем же ножом цифрах.             — Это магия на крови, а значит темная магия, — наблюдая за всем, заключил гриффиндорец.             — Ты думаешь, я один в этой школе занимаюсь подобным? — усмехнулся брюнет, — Тогда что насчет Грэя Мерфи? Ты ведь никогда не задумывался, почему он почти всегда носит темные рубашки и водолазки с длинными рукавами, верно?             — Меня не волнует Грэй Мерфи и его магия. Меня волнует, что будет, если ты и Лаберт задержитесь во сне.             — Я начну быстро стареть, — парень кивнул, указывая на кривые свечи разных размеров и форм, — Ты видишь, что они не одинаковые. У меня всего час, но догорят они намного позже. Для магии без последствий я должен вернуться через час или раньше. Если же вернусь позже, то каждая догоревшая свеча будет отнимать у меня сразу три года жизни. Такова цена сделки на крови.             — Тебе будет восемьдесят, если догорят они все… — едва заметно занервничал Майкл, — Отдать жизнь за один сеанс темного колдовства — это сродни самоубийству.       Слизеринец усмехнулся. Наблюдать за волнующимся гриффиндорцем было чем-то сродни удовольствию.       Но рыжеволосый парень волновался зря, потому что Каспер молчал о главном: этот обряд проводился им уже далеко не в первый раз.       Например, это лето слизеринец неплохо пережил взаперти как раз потому, что по ночам развлекался проникновением в воспоминания отца. Он ломал их, менял и превращал в страшную сказку, которую вдовец был вынужден проживать почти каждую ночь. А Каспер не то чтобы мстил за смерть матери и жизнь в запертом поместье: скорее, выбрав в качестве подопытной крысы своего родного отца, практиковался.       После Джэйка Хилла была семья Лаберт. Но это было уже в Хогвартсе, и проворачивая это в школе Хилл серьезно рисковал застрять в другом измерении — в той его части, где обитают кошмары. Поэтому теперь Касперу для перестраховки нужен был Майкл, хотя обычно все парные сеансы слизеринец пробовал проводить самостоятельно.       А рыжеволосый парень не знал ни про отца, ни про родителей Лаберт. Он только догадывался, почему брюнет так пристрастился к библиотеке Джэйка Хилла, и старался как можно меньше об этом думать и знать.       Свечи горели, но не сгорали. Даже темная магия была по-своему честна: время начинало отсчитываться с момента вхождения в транс. А Каспер, вспомнив еще один вопрос брата, продолжил:             — Ты спрашивал, что будет с Милли Лаберт. Так вот ничего особенного. Она просто погрузится в летаргический сон, словно от неправильно приготовленного Умиротворяющего бальзама, и никогда не очнется, вечно блуждая в своих снах-кошмарах.             — Плата того, из-за кого колдуют, больше, чем плата колдующего. Почему?             — Потому что темное заклинание не будет иметь силы, если у тебя нет намерения навредить.       Каспер говорил, что сутью этого обряда является создание кошмаров на основе собственных воспоминаний или фантазии. Брюнет объяснял, что это поможет ему в выполнении Непреложного обета, данного Алисе. И Хилл молчал о том, что эти сны нацелены на предупреждение (ну или на то, чтобы слабовольная жертва сошла с ума).       Слизеринец водил пальцем по старым напечатанным грязно-желтым страницам, которые грозились вот-вот рассыпаться у него прямо в руках, и делал вид, что читает написанное почти впервые.             — Что такое? — заметив чужое мрачное выражение лица, спросил Майкл.             — Ничего особенного. Просто дошел до той части, по причине которой обряд и сделали парным.       Удобнее положив книгу на сложенные по-турецки ноги, Хилл убрал от страниц палец и начал читать вслух:             — Риск данного обряда заключается в том, что создающий кошмары волшебник должен точно осознавать, что все происходящее — всего лишь сон, и помнить свой образ, чтобы иметь возможность вернуться обратно в тело. Во время погружения в чужой сон душа колдующего покинет тело на время, зависящее от его лет жизни. В этот момент другой волшебник должен охранять тело первого, так как тело колдующего волшебника, ушедшего в подобный сон, нельзя передвигать или тем более прятать, чтобы душа могла найти тело и вернуться в него. В случае нарушения правил, спустя неделю безуспешных поисков душа навсегда останется призраком, даже если потом все же найдет свое тело.             — Слишком много нюансов, — раздражаясь, заключил Майкл, — Это слишком рискованно. Может стоит все отменить, пока не поздно?             — Уже, вообще-то, и есть «поздно», — закрывая книгу и леветируя ее за круг из свечей, произнес слизеринец, — Я уже заключил сделку с кровью, поэтому теперь мы можем только начать. Обратного пути больше нет и уже не будет.       Каспер, не дожидаясь от брата соглашения со своими мыслями, лег на пол, складывая руки на груди, словно он был частью (= главной причиной) похоронной процессии, представляющей собой двадцать окружающих его свечей.       И прежде, чем слизеринец закрыл глаза, Майкл потревожил его в последний раз:             — Как ты поймешь, что все происходящее — сон?             — Я буду напевать себе под нос одну старую колыбельную.                                           * * *       Милли Лаберт, сирота-гриффиндорка с серо-карими глазами и длинными вьющимися темными волосами, вот уже больше месяца хотела только двух вещей: получить стажировку в «Ежедневном пророке» и доказать, что смерть ее родителей не была самоубийством.       Но Аврорату было все равно. Смерть родителей Лаберт была похожа на следствие помешательства, вызванного нестабильной финансовой ситуацией в их жизни. Но Милли знала, что это не так. Она хотела узнать, что происходила в те дни в том доме, и одновременно боялась это увидеть.       И однажды, закрыв глаза, в абсолютной темноте спален Гриффиндора впервые услышала чужой скрипучий, незнакомый и несвойственный для человека голос:             — Набираю грудью воздух, чтобы больше не дышать. Все, что ранит, забываю, чтобы раниться опять.       Голос продолжал напевать странную мелодию протяжно, словно пытался разбудить, а не помочь уснуть. И когда Лаберт вновь открыла глаза, то в абсолютной темноте почувствовала чужой шепот-песню совсем рядом со своим ухом:             — Расколдуй меня-я, ля-ля-ля-ля, расколдуй меня-я, ля-ля-ля-ля.       На вечернем небе сверкали молнии, по грязным окнам старого закрытого дома стучал дождь. Милли, стоя на мокром асфальте под дождем, смотрела на дом своей семьи снизу вверх, пытаясь вспомнить, видела ли она его хоть когда-нибудь таким мрачным. На улице, в продолжение сна, вместо всех звуков продолжала напеваться песня:             — Было больно — снова будет, я не плачу по тебе: это холод выжигает слезы на моем лице. Не хотел бы я видеть то, что скрыто впереди. Тянет сердце грузом в пропасть, каменея изнутри.       Милли медленно вытянула руку, непонятно как оказываясь уже на пороге, и серо-белая в вечерней темноте дверь со скрипом отъехала в сторону. Теперь впереди тянулся огромный мрачный коридор, единственным светом в котором было окно в конце, возле лестницы. Обычно из него открывался вид на соседние дома, но теперь проходящая внутрь здания брюнетка видела в нем только искусственное белое свечение.       На стенах весели семейные фотографии семьи Лаберт. Почему-то сейчас они были разбиты, внутри изображений торчали нож. Уцелевшие же изображения казались кривыми, ненатуральными, фальшивыми. Милли смотрела на эти магловские изображения и искала в них себя, но находила только устало улыбающуюся гриффиндорку с седьмого курса. Причем улыбалась брюнетка с фотографий всегда так, словно знала: конец истории их семьи случится совсем скоро, и она наконец обретет успокоение.       В доме с разбитыми окнами и фотокарточками были разбросаны и изуродованы вещи. Милли, заглядывая в некоторые приоткрытые комнаты на первом этаже по пути в коридоре, кроме портретов видела еще и порванные, словно стянутые в порыве безумия на разбитых окнах занавески. Теперь ветер гонял их ласково, почти неестественно мягко. А Лаберт, еще секунду назад стоящая у открытой двери в коридоре, теперь стояла в спальне своих родителей, держала в руках выпуск «Ежедневного пророка», напечатанный в прошлом месяце и читала «Некролог памяти семьи Лаберт».       Этой газеты в этом доме никогда не было и быть не могло. А, что было еще хуже, Милли видела среди имен погибших свое собственное имя.       Дрожащими от страха руками девушка кинула газету обратно на кровать, словно это были не листы бумаги, а ядовитые змеи, которых она слишком поздно рассмотрела. Теперь на сине-белой от полумрака и белого освещения постели под листами расцветали пятна крови, и Лаберт догадывалась, кому они принадлежат.       Все в доме выглядело слишком старым; все, кроме следов крови в спальне. Казалось, словно сейчас сюда, в эти заброшенные комнаты, вернется кто-нибудь, кому Милли точно не будет рада: потому что этот «кто-нибудь» будет похож на нее родителей, но никто не будет ими.       И внезапно в самом начале коридора, из которого совсем недавно пришла гриффиндорка, послышалась все та же песня. Но теперь Милли понимала на подсознательном уровне: тот, кто ее пел, приближался, медленно делая шаги в сторону комнаты с ней. И Лаберт, слыша эту песню, знала, что должна бежать.             — Прикоснись ко мне, это я, это я. Снова снюсь тебе, это я, это я.       Призвав на кончик палочки Люмус, брюнетка выбежала из комнаты в сторону скрипучей лестницы. Она вела всего лишь на второй этаж, но почему-то бегущая по ней Милли спустя несколько минут догадалась, что эти бесконечные ступеньки своей продолжительностью и круговой закрученностью напоминали подъем на верх маяка, а не на второй этаж. А песня и шаги теперь слышались на первых ступеньках, следуя за прячущейся Лаберт:             — Расколдуй меня, ля-ля-ля-ля, расколдуй меня, ля-ля-ля-ля.       Внезапно Милли остановилась и, медленно и аккуратно высунувшись из-за перил, посмотрела вниз, надеясь с безопасного расстояния рассмотреть того, кто пел песню. Она выглянула, но вместо человека заметила внизу лишь черный расплывающийся по краям, словно дым, силуэт с бледной кожей и черными волосами. А существо внизу, напоминавшее призрака, вдруг прекратило петь и, остановившись, резко подняло голову вверх, перехватывая взгляд брюнетки.       Вместо лица Лаберт увидела лишь белое пятно и на нем черно-синие, маленькие, больше напоминающие точки, глаза. На призраке не было ни рта, ни бровей, ни носа. Только безумный преследующий взгляд и расползающиеся в нечеловечески-широком оскале зубы без обычно скрывающих их губ.       Милли вскрикнула и выронила палочку. Бело-синий Люмус, пролетевший четыре лестничных пролета, остановился, ударившись о пол, и погас. И Лаберт в нарастающей истерике заметила, как смотрящее на нее существо исчезло.       Теперь гриффиндорка могла рассмотреть только иногда шевелящиеся на ступеньках тени. Темнота, словно позволяя монстру двигаться быстрее, прятала его в себе, а Лаберт вновь бежала вверх по ступенькам, толком даже не видя их в темноте: она интуитивно знала, что от этого «чего-то» нужно спасаться.       Гриффиндорка, едва не спотыкаясь, бежала до тех пор, пока бесконечная лестница не привела ее на чердак. Попав в комнату под крышей, девушка успела закрыть за собой на старый замок дверь и, зажав ладонями рот, пыталась не дышать, когда услышала чужие шаги совсем рядом.       И не сразу поняла, что они раздавались внутри закрытой комнаты с исчезающей дверью, а именно за ее спиной.       Брюнетка не повернулась, боясь увидеть это существо снова, как вдруг совсем рядом с ней раздалось знакомое:             — Милли?             — Мама?..       Девушка повернулась и сразу же с истошным криком вздрогнула, когда вместо родителя увидела то самое существо, снова оголяющее перед ней свои острые зубы и сверкающее мертвыми синими глазами.             — Что… что тебе нужно?.. — пыталась договориться гриффиндорка.       Существо, странно изгибаясь, словно змея соскальзнуло на пол и резко — явно играясь, — спряталось за заброшенным письменным столом, цепляясь тонкими пальцами за его поверхность и, выглядывая оттуда, прошипело:             — А что нужно тебе?             — Ничего, ничего мне не нужно… — старательно сдерживая слезы, но спиной уже прижимаясь к стене, внутри которой исчезла дверь, тихо, почти умоляюще прошептала гриффиндорка.       Теперь существо, снова метнувшись по комнате с нечеловеческой скоростью, стояло в углу, возле пыльного шкафа, и, задумчиво перебирая пальцами темный подол своей мантии, интересовалось:             — А как же стажировка в «Ежедневном пророке»?             — Что?.. — не сразу поняла гриффиндорка, но, осознав чужие слова, поспешила исправиться, — Это моя будущая работа, мне нужно за что-то жить…             — Если ты сейчас здесь умрешь, то жить не при-дет-ся.       Существо разозлилось. Подлетев к Милли и почти касаясь своей мантией ее сжатых в страхе на груди рук, оно снова скрипящим голосом пропело:             — Мое имя — твой страх, кровоточит на губах.       И, выпустив из тонких пальцев когти, с размаху воткнуло их в чужую грудь.       Милли Лаберт закричала и вдруг проснулась. А в соседней комнате, слыша крик грифиндорки и наконец понимая, по какой еще причине Касперу нужна была эта комната, сидел и ждал возвращения души брата Майкл.       Внезапно лежащий на полу и словно спящий Каспер выпрямился и присел, ловя ртом воздух, словно задыхался. Свечи вокруг одновременно погасли, и только крики из женской спальни теперь были слышны во всей гостиной Гриффиндора. В соседней комнате тряслась в сильнейшей истерике только что проснувшаяся Лаберт.       А Хилл не медлил. Выполнив свое дело, брюнет движением руки и каким-то очередным неизвестным Майклу заклятьем заставил свечи испариться. Забрав с пола книгу и поднявшись на ноги, Каспер в последний раз довольно улыбнулся и трансгрессировал из комнаты Криса в свою.       И только рыжеволосый парень оставался в этой спальне, вспоминая очень похожую на ту, которую в своем кошмаре видела Милли, улыбку брата, больше походящую на оскал.