Часть 22

Глава 22.

Его поцелуи были повсюду — жаркие, влажные следы на её шее, груди, животе. Каждое прикосновение его губ заставляло её кожу гореть, а разум — плыть. Когда его рука скользнула вверх по внутренней стороне её бедра, она не сопротивлялась. Наоборот, её пальцы впились в его плечи, и она притянула его ещё ближе, пытаясь заглушить предательский стон, прижавшись лицом к его мускулистому плечу. Но когда его пальцы нашли то самое заветное, чувствительное место, томление от которого она так долго подавляла, сдержаться было невозможно. Её тело выгнулось, и тихий, сдавленный крик сорвался с её губ. — Не сдерживай себя, Блум, — его шёпот был горячим и властным прямо у её уха, его дыхание смешивалось с её прерывистыми вздохами. — Я хочу слышать тебя. Всегда хотел. И это разрешение, вырванное из глубины его души, стало для неё сигналом. Она перестала бороться с собой. Его движения стали увереннее, напористее, но в них не было былой грубости — только выверенная, почти невыносимая нежность, которая заставляла её терять рассудок. Волны наслаждения накатывали одна за другой, и она кричала, не в силах и не желая сдерживаться. Её крики, громкие и беззастенчивые, эхом разносились по спальне, и каждый из них был музыкой для его ушей. И в этот момент, наблюдая за ней — за тем, как её глаза закатываются от блаженства, как её рыжие волосы раскиданы по его подушкам, как её тело трепещет под его прикосновениями, — его накрыло осознание, ясное и оглушительное, как удар грома. Я обожаю её. Это была не просто страсть. Не просто вожделение. Это было то самое, старое, никогда не умиравшее чувство, которое сейчас расцвело с новой, ослепительной силой. Он обожал каждую её улыбку, каждую слезу, каждый её яростный спор о работе и каждый её сдавленный стон. Он обожал ту силу, с которой она сейчас отдавалась ему, доверяя ему своё удовольствие, своё тело, свою душу. И когда её крики достигли пика, а её тело содрогнулось в финальном, всепоглощающем освобождении, он прижал её к себе, чувствуя, как бьётся её сердце в унисон с его собственным, и прошептал прямо в её влажные от пота волосы слова, которые не говорил ни одной женщине за эти два года, слова, которые принадлежали только ей: — Блум... И в этом одном слове было всё: извинение, благодарность, обещание и та самая, вечная, неизменная любовь.