Глава 10. Наедине с тобой

            Ее тело изменилось. Изнанка этого осознания будто бы жгла ее изнутри каждый раз, когда она ловила на себе его взгляд. Пять месяцев. Ее талия растворилась, уступив место плавному, твердому изгибу, который невозможно было скрыть даже под самыми свободными одеяниями. Ее грудь стала тяжелее, чувствительнее, а кожа сияла странным, внутренним светом.              Драко наблюдал. Всегда наблюдал. Его взгляд, некогда бывший насмешливым, а затем пылающим одержимостью, теперь стал пристальным, почти клиническим в своем изучении. Он следил за каждым ее движением, за каждым вздохом, как страж у невероятно ценного, но опасного артефакта.              Этот вечер был таким же. Она сидела в его библиотеке, пытаясь читать, но ощущая тяжесть в спине и странное, тянущее чувство внизу живота. На столике рядом лежала развернутая газета «Слизень», где ее беременность обсуждалась с придыханием и подобострастием, от которого тошнило сильнее, чем от утренней слабости. Она была центром всеобщего внимания, и никогда еще не чувствовала себя так одиноко.              — Ты устала, — констатировал он. Это был не вопрос.              — Просто неудобно, — ответила она, не поднимая глаз от книги, чувствуя, как под его взглядом загорается ее кожа.              Он подошел, и его тень упала на нее. Он не прикасался к ней днями, и это ожидание, это напряжение сводило ее с ума сильнее любой его грубости.              — Встань, — мягко приказал он.              Она послушалась, отложив книгу. Он медленно обошел ее, его глаза скользили по изгибу ее живота, выпирающему под тонкой тканью домашнего платья.              — Повернись, — его голос был низким и властным.              Она повернулась к нему спиной, и сердце ее забилось чаще. Она слышала, как он снимает пиджак, как расстегивает манжеты. Потом его руки легли ей на плечи, и она вздрогнула. Его прикосновение было твердым, но не грубым.              — Наклонись. Обопрись на стол.              Она сделала это, ее пальцы впились в полированное дерево. Он приподнял подол ее платья, обнажая ее ягодицы и бедра. Воздух был прохладен на ее коже. Потом его ладони легли на ее округлившиеся бедра, и он издал низкий, одобрительный горловой звук.              — Ты стала такой… плодородной, — прошептал он, его большие пальцы втирались в ее кожу, чуть выше того места, где она так отчаянно хотела его чувствовать. — Каждый твой изгиб… он кричит о жизни. О моей жизни внутри тебя.              Его член, твердый и горячий, уперся в ее щель, но он не вошел сразу. Он терся о нее, медленно, почти насмехаясь, растягивая момент. Его руки скользнули вперед, одна легла на ее вздымающийся живот, властно и собственнически, а другая опустилась между ее ног.              — Вся такая мокрая, — он хрипло рассмеялся, его пальцы легко раздвинули ее губы и погрузились внутрь, и она застонала, ее ноги задрожали. — И все для меня. Даже теперь. Особенно теперь.              Он убрал пальцы и, наконец, вошел. Медленно. Невероятно медленно, давая ей почувствовать каждый сантиметр своего члена, скользящего в ее разгоряченной, податливой плоти. Он заполнил ее до самого предела, и оба застонали — он от глубокого, животного удовлетворения, она — от облегчения и нарастающей волны наслаждения.              Его рука на ее животе прижимала ее к себе, и каждый его толчок отзывался эхом глубоко внутри, там, где шевелилась новая жизнь. Это было иное ощущение — более глубокое, более насыщенное, будто он касался не только ее, но и их ребенка.              — Чувствуешь? — его голос был прерывистым, его бедра двигались с тем же яростным, собственническим ритмом, но теперь в нем была и странная нежность. —Чувствуешь, как глубоко я вхожу? Прямо к нему. Он знает мое прикосновение. Знает голос отца.              Его слова, обычно такие грязные и властные, сейчас звучали как древнее, первобытное заклинание. Она чувствовала, как что-то сжимается внутри нее в ответ — не только физически, но и на каком-то глубинном, магическом уровне. Ее тело выгибалось, встречая его толчки, ее стоны становились громче, отчаяннее.              — Драко… пожалуйста…              — Что, моя леди? — он наклонился, его грудь прижалась к ее спине, его губы обожгли ее шею. —Чего ты хочешь?              — Сильнее… — это был стон, полный капитуляции и желания.              Его рык был полон триумфа. Он ускорился, его движения стали более резкими, более требовательными. Его рука сжала ее бедро, прижимая ее к себе, не оставляя возможности для отступления. Она чувствовала, как нарастает знакомое давление, более мощное, чем когда-либо, усиленное странными гормонами и этой всепоглощающей связью между ними троими.              — Кончай, Гермиона, — приказал он, и его голос дрожал. — Кончай, вынашивая моего сына. Покажи ему, как его мать принадлежит его отцу.       Ее тело взорвалось. Оргазм прокатился по ней не волной, а цунами, вырывая из груди беззвучный крик, заставляя ее внутренности сжаться вокруг него в серии бесконечных, мучительных спазмов. Он продержался всего мгновение дольше, прежде чем с громким, сдавленным стоном излиться в нее, его семя, казалось, жгло ее изнутри, запечатывая их связь на новом, еще более глубоком уровне.       Он не отпускал ее сразу. Он оставался внутри, тяжело дыша, его рука все так же лежала на ее животе. Потом он медленно выскользнул из нее и помог ей выпрямиться. Его лицо было серьезным, почти суровым, но в глазах горел тот же неугасимый огонь.       Он повернул ее к себе и опустился на колени прямо на ковер библиотеки. Его руки обняли ее живот, а лицо прижалось к нему. Он что-то шептал — тихо, по-французски, слова, которых она не понимала, но смысл которых был ясен как день. Это были слова обета. Поклонения. Безумной, неизменной любви.       Гермиона положила руку на его белые волосы, позволяя слезам течь по щекам. Это было ужасно. Это было прекрасно. Это была ее жизнь. И пока его семя медленно стекало по ее внутренней стороне бедра, а его шепот окутывал ее и их нерожденного сына, она поняла, что никуда отсюда не денется. Даже если бы и могла.