Глава 9. Первый росток на пепелище

      Прошло пять недель после седьмой, завершающей ночи. Пять недель странного, зыбкого перемирия. Они не говорили о любви, не произносили больше тех безумных признаний, что вырвались в седьмую ночь. Они существовали в одном пространстве, как два раскаленных угля, брошенных рядом — способные в любой момент вспыхнуть с новой силой или окончательно остыть в молчаливой ненависти. Напряжение не спадало, а лишь трансформировалось. Теперь оно заключалось в мучительном ожидании. Руны на их коже молчали, но какая-то иная, новая связь начинала прорастать в тишине.              Однажды утром Гермиона проснулась от подступающей тошноты. Она успела добежать до ванной, где ее вырвало в золоченую раковину. Дрожа, она ополоснула лицо и встретила в зеркале свое бледное отражение. Не страх, а острое, режущее знание пронзило ее. Это было не отравление. И не простуда.              Она вернулась в спальню и застала Драко уже полностью одетым. Он стоял у окна, но его взгляд был прикован к ней.              — Ты бледна, — констатировал он. Его голос был ровным, но в серебре глаз вспыхнула та самая опасная искра. Искателя. Охотника, учуявшего добычу.              — Просто плохо спалось, — солгала она, опуская взгляд.              Он не спорил. Но с того утра его наблюдение стало гиперболизированным. Каждое ее движение, каждый кусок, который она не съедала, каждый ее поход в туалет — всё фиксировалось его пристальным взглядом. Он не спрашивал, но атмосфера в поместье сгущалась, словно перед бурей. Он вычислял. Сверялся с календарем в своем кабинете, который она случайно увидела — даты их ритуалов были отмечены кроваво-красными чернилами.              Его забота стала удушающей. Он сменил её духи на гипоаллергенные, запретил трансгрессировать и настоял на том, чтобы её чай заваривал только личный дом-эльф под его наблюдением. Каждое его действие кричало: «Я жду. Я знаю. Докажи».              Она избегала встреч с ним, проводя дни в Министерстве, но и там её настигали его записки, доставляемые почтовой совой: «Не забудь пообедать». «Ты выглядела уставшей. Ложись спать рано». Это была не забота, а тотальный контроль, маниакальное ожидание триумфа.              В конце концов, терпение лопнуло. Не его — её. Это ожидание, этот тягостный взгляд, эта пытка неизвестностью сводили её с ума. Ей нужно было знать. Обрести власть над ситуацией, даже если эта власть — всего лишь знание о собственном поражении.              Она тайком послала служанку в аптеку на Тисовой улице. Она решила сделать волшебный тест на беременность утром. Розовый свет подтвердил ее догадки. Драко, заставший ее с тестом в ванной, отреагировал безмолвным триумфом, немедленно объявив ее единственной работой — вынашивание наследника. А спустя пару дней, чтобы окончательно устранить все сомнения, он пригласил в поместье целителя, чье официальное подтверждение беременности поставило окончательную точку в их сделке.              — Целитель будет здесь через час, — заявил он, его взгляд скользнул по ее лицу, выискивая малейшую реакцию. — Я вызвал его для планового осмотра. После твоего... недомогания.              Протест замер у нее на губах. Он не спрашивал. Он информировал. И в его глазах она прочла не просто обеспокоенность, а железную решимость узнать правду. Ее тайный тест уже не имел бы значения. Истину им объявят со стороны.              Ровно через час старый эльф-целитель с лицом, испещренным морщинами, и в безупречно белом халате склонился над ней в ее гостиной. Драко стоял у камина, неподвижный, как статуя, но каждый мускул в его теле был напряжен до предела. Воздух был густым и тягучим, будто пропитанным свинцом.              Целитель водил руками над ее животом, бормоча заклинания. Светящаяся дымка окутала ее низ живота, переливаясь нежными, золотистыми искрами. Эльф что-то пробормотал, его большие глаза расширились, и он кивнул, сначала медленно, потом все более уверенно.              — Моя Леди, мой Лорд, — его голос был полон почтительного трепета. — Поздравляю. Магия рода укоренилась прочно и могущественно. Вы ожидаете наследника.              В воздухе что-то щелкнуло. Гермиона застыла, ее рука инстинктивно потянулась к низу живота.              Целитель продолжал, его речь стала быстрой и восторженной:       — Сигнатура невероятно сильна для такого раннего срока! Очень мощная, чистая магия. Плод развивается прекрасно, все признаки указывают на здорового и сильного наследника. Поздравляю вас, Лорд Малфой, это великое благословение для вашей линии.              — Оставьте нас, — голос Драко прозвучал тихо, но с такой сокрушительной силой, что целитель мгновенно ретировался, захлопнув за собой дверь.              Гробовая тишина повисла в комнате. Драко не двигался, его грудь тяжело вздымалась. Он медленно повернулся, и его глаза, темные и горящие, впились в нее.              — Слышала? — его голос был хриплым шепотом. — Сильный. Могучий. Моя кровь, смешанная с твоей... дала именно тот результат, на который я рассчитывал.              Он сорвался с места. В два шага он оказался перед ней, его руки, грубые и нетерпеливые, впились в ее плечи. Он не смотрел на ее лицо, его взгляд был прикован к ее животу, скрытому под тканью платья.              — Мой наследник, — повторил он, и это звучало как окончательный приговор. — Мое будущее. В тебе.              Он опустился перед ней на колени прямо на персидский ковер. Его руки обхватили ее талию, а лицо прижалось к ее низу живота. Он не говорил ничего. Просто дышал — тяжело и прерывисто, как человек, добравшийся до источника после долгой жажды. Его губы коснулись ткани платья в немом, яростном благоговении, которое было страшнее любой грубости.              Когда он поднял на нее взгляд, в его глазах бушевала та самая одержимость, что довлела над ними все эти недели, но теперь она вспыхнула с удесятеренной силой, очищенная и усиленная официальным подтверждением.              — Теперь всё кончено, Гермиона, — прошептал он. — Все споры. Все сомнения. Ты — мать моего ребенка. Леди Малфой не только по имени. Ты — будущее моего рода.              Он не ждал ответа. Он встал, взял ее за руку и повел из комнаты. Его пальцы сжимали ее запястье не как любовник, а как тюремщик, ведущий заключенного в новую, вечную камеру. Дверь захлопнулась за ними, и в густой тишине коридора, нарушаемой лишь их шагами, его дыхание стало тяжелым и прерывистым. Он внезапно остановился, прижал ее к стене, и в его глазах, надменных и яростных, она увидела то, что скрывалось за всей этой показной суровостью — первобытное облегчение и торжество, которые уже не могли сдержать ни условности, ни гордость.              — Мой, — наконец прошептал он. Это было не слово. Это был звук, вырвавшийся из самой глубины его существа. Звук первобытного, животного триумфа.Затем он сорвался с места. В два шага он оказался перед ней, его руки, грубые и нетерпеливые, впились в ее плечи. Он не смотрел на ее лицо, его взгляд был прикован к ее животу, скрытому под тканью платья.              — Мой наследник, — повторил он, и его голос был хриплым от нахлынувших чувств. — Моя кровь. В тебе.              Он опустился перед ней на колени прямо на холодный каменный пол. Его руки обхватили ее талию, а лицо прижалось к ее низу живота. Он что-то бормотал, горячо и бессвязно, целуя ее через ткань — поцелуи, больше похожие на укусы, на метки.              — Я знал... Я знал, что ты сможешь... Ты идеальная... Иди ко мне...              Он поднялся, его глаза пылали той самой одержимостью, что довлела над ними все эти недели, но теперь она вспыхнула с удесятеренной силой. Беременность не утолила его. Она его взбудоражила. Раскалила докрасна.              Он схватил ее за руку и почти потащил из кабинета, по длинным коридорам, не обращая внимания на взгляды слуг. Он втолкнул ее в свою спальню, в свое логово, пахнущее кожей, дымом и его дикой магией. Дверь с грохотом захлопнулась.              — Покажи мне, — просипел он, его пальцы рвали застежки на ее платье. Ткань с треком разорвалась и упала на пол. Он стоял перед ней, дикий и прекрасный, его взгляд пожирал ее обнаженное тело, выискивая малейшие изменения.              — Ещё ничего не видно, — попыталась она сказать, но он заглушил ее своим ртом. Его поцелуй был огнем и сталью. В нем не было нежности седьмой ночи. Была ярость. Ярость жизни, проросшей сквозь пепел по его воле.              — Я чувствую, — рычал он, срывая с себя одежду. — Я чувствую его в тебе. Мою мощь. Мое продолжение.              Он прижал ее к стене, его руки грубо раздвинули ее ноги. Он не стал ждать, не стал готовить ее. Его возбуждение было болезненным, яростным. Он вошел в нее одним резким, глубоким толчком, и она вскрикнула, ее ногти впились в его предплечья.              — Вся моя... — он говорил, его бедра бились о ее плоть с первобытной силой. — Вся моя родословная... теперь здесь. В твоей утробе. Ты выносишь моего сына, и я буду трахать тебя каждый день, чтобы он знал силу своего отца.              Его слова были грязными, животными, но они зажигали в ней ответный огонь. Ее тело, уже отмеченное его ребенком, откликалось на его грубость с шокирующей готовностью. Каждый толчок был заявлением его прав, и какая-то темная, глубинная часть ее ликовала, что он так яростно подтверждает свою собственность.              — Да! — это был не стон, а вызов, признание, капитуляция. — Твоя! Вся твоя!              Его рык был полон торжества и какой-то безумной благодарности. Он вогнал себя в нее до предела, его тело напряглось, и он излился в нее, горячий и бесконечный, как будто пытался зачать ее заново, прямо поверх уже существующей жизни.              Он рухнул на нее, прижимая к стене, его дыхание было огнем в ее ухе. Он дрожал.              — Моя, — снова прошептал он, и в этом слове было все: и любовь, и ненависть, и та безумная, всепоглощающая одержимость, что сожгла их обоих дотла и дала жизнь чему-то новому. — Навсегда моя.              И она, стоя пригвожденной к стене его телом, его семенем и его ребенком внутри нее, знала, что это правда. Это не было тюрьмой. Это была судьба, которую они сами выковали в огне своей страсти. И она принимала ее. Всю. Без остатка.              На следующее утро за завтраком он подал ей через стол сложенный пергамент.       — Репортер «Пророка» будет здесь в три. Интервью о нашем... благословенном событии, — произнес он, и в его глазах она прочла не просьбу, а приказ. Это был стратегический ход. Закончить ее трансформацию из Грейнджер в леди Малфой в глазах общественности, навсегда привязать ее растущий политический вес к имени его рода. Она кивнула, чувствуя, как ее горло сжимается от кома, но зная, что это часть их сделки — демонстрировать единство.              Через несколько дней после того, как их тщательно отрепетированные улыбки и тщательно подобранные фразы украсили первую полосу «Ежедневного Пророка», она нашла на своем бюро в Министерстве свежий номер «Журнала Чистокровных», аккуратно подброшенный каким-то «доброжелателем». На развороте красовалась заметка: «НАСЛЕДНИК ДРЕВНЕГО РОДА: Леди Малфой подтвердила слухи. Магическая Британия с нетерпением ждет появления нового отпрыска одной из самых знатных фамилий». Текст был написан слащаво-почтительным тоном, но между строк читалось одно: «Грязнокровка наконец-то выполнила свою главную функцию».              Реакция не заставила себя ждать. На следующем же приеме, устроенном в честь нового закона о гиппогрифах, который она сама и пролоббировала, миссис Блэк, древняя как сам Хогвартс, смерила ее взглядом от головы до ног и пробормотала, достаточно громко, чтобы все в радиусе пяти метров услышали: «Ну, хоть на это сгодилась. Теперь, надеюсь, угомонится и перестанет совать свой нос в наши законы». Гермиона улыбалась, пока не почувствовала, как затекают челюсти, сжимая бокал с тыквенным соком до побеления пальцев. В ответ на ее победы она получала снисходительные похлопывания по плечу и взгляды, скользящие вниз, к ее животу. Ее законы проходили, но ее достижения теперь навсегда были отмечены клеймом «миссис Малфой».              Но хуже всего была не эта лицемерная ненависть, а оглушительное молчание. Письма от Гарри и Рона, которые и так приходили все реже и суше, прекратились совсем. Однажды она увидела Гарри в министерском атриуме; он стоял, разговаривая с Кингсли, и их взгляды встретились на мгновение. В его глазах она прочла не гнев, а глубокую, безысходную боль и разочарование, столь сильное, что ее сердце сжалось. Он не кивнул, не улыбнулся. Он просто резко отвернулся, будто стерев ее с лица земли. В этот момент она поняла — мост сожжен окончательно. Цена власти, которую она так хотела обрести, чтобы изменить мир, оказалась куда выше, чем она предполагала: она заплатила за нее своим прошлым, своими друзьями и последними остатками себя.