Праздничное настроение

Неделя после возвращения пролетела в суматохе подготовки к праздникам, а потом начались каникулы. Дети вернулись из Хогвартса, дом наполнился гомоном, смехом и вечными вопросами: «Мам, а где мои новые джемперы?», «Мам, а можно мы испечём ещё партию пряников?», «Мам, посмотри, что Роза сделала со своими волосами!». Гермиона улыбалась, разбирала сумки, целовала детей в макушки и чувствовала себя актрисой, играющей в бесконечном спектакле. Она произносила правильные реплики: «Конечно, дорогая», «Какой ужас, она их покрасила в цвета Слизерина?», «Давайте печь». Но внутри были лишь опустошённость и раздражение. Они так ни разу и не поговорили. Гермиона понимала, что это правильно, что это единственный возможный сценарий для взрослых людей с семьями и обязательствами. Но от этого понимания на душе не становилось легче. Рождество в доме Грейнджеров было первым кругом ада. Уютная гостиная, пахнущая имбирным печеньем и ностальгией. Объятия матери, её проницательный взгляд. — Ты какая-то бледная, дорогая. Устаёшь на работе? — Всё в порядке, мама. Просто предпраздничная суета. Она резала индейку, улыбалась отцу, восхищалась подарками и чувствовала, как маска прирастает к лицу. Каждый смех давался ей ценой невероятных усилий. Ей хотелось одного — чтобы все просто замолчали. Чтобы этот шумный, требовательный мир оставил её наконец в покое со своим стыдом и недосказанностью. Потом была поездка в Нору. Ад номер два, но ещё более шумный и тесный. Молли, сияющая и властная, раздавала указания на кухне. Рон и Гарри с азартом вспоминали школьные проделки. Джинни и Флер пытались утихомирить разбушевавшихся детей. Гермиона сидела за столом, заваленным тарелками, и с ужасом осознавала, что играет свою роль лучше, чем когда-либо. Она смеялась шуткам Джорджа, поддакивала Артуру в разговоре о маггловских штуковинах, поправляла платье Розы. Она была идеальной дочерью, идеальной невесткой, идеальной матерью. И это было невыносимо. Потому что под этой идеальной оболочкой сидела другая женщина. Та, что помнила вкус чужого поцелуя. Та, чья кожа всё ещё помнила прикосновение, не принадлежащее её мужу. Та, чьи мысли в самый разгар семейного веселья уносились в холодный, минималистичный кабинет с панорамными окнами. Как-то вечером, когда все разошлись по своим спальням, а Рон уже мирно похрапывал рядом, она встала и подошла к окну. За ним лежала тихая, заснеженная улица. Где-то там, за много миль, был он. И между ними лежала не просто дистанция, а целые жизни — налаженные, правильные и внезапно ставшие тесными, как слишком маленькая одежда. Она положила лоб на холодное стекло. Каникулы тянулись вечностью. Каждый день был похож на предыдущий — шумный, насыщенный, полный семейного тепла. И с каждым днём ей становилось всё труднее дышать. Поцелуй не изменил её жизнь. Он лишь отравил её, превратив в заложницу самой себя, вынужденную доигрывать спектакль.