Вкус будней

Первое рабочее утро после каникул встретило её тошнотворным лязганьем пустого министерского лифта. Две недели. Всего две недели, а казалось, что прошла целая вечность. Вечность, состоящая из натянутых улыбок, душащего уюта и оглушительного внутреннего одиночества. Дверь её кабинета с тихим щелчком закрылась, отгородив от мира. Она провела ладонью по знакомой столешнице, по стопкам книг, по детскому рисунку. Всё было на своих местах. Всё, кроме неё самой. Та женщина, что с восторгом и трепетом недавно приходила сюда, осталась где-то там, в заснеженных горах в темном баре. Она не позволяла себе думать о нём всё утро. Мысли были чёткими, как шахматные ходы. Отчёт за декабрь. План поставок на январь. Ответы на накопившуюся почту. Она погрузилась в работу с таким фанатизмом, будто пыталась завалить себя бумагами до потери сознания. Это был её щит. Её новая стена. Встреча в «Aurea Arcana» была назначена на два часа. Ровно в полвторого она встала, поправила строгий пиджак и вышла из кабинета с лицом человека, идущего на плаху. *** Лифт в небоскрёбе «Aurea Arcana» двигался с той же беззвучной скоростью, но на этот раз его кабина казалась ей тесной клеткой. Она смотрела на цифры, сменяющиеся над дверью, и чувствовала, как с каждым этажем внутри всё сжимается в один холодный, твёрдый ком. Её встретила та же секретарша, проводила в ту же переговорную. Он вошел ровно в назначенное время. Не один, с Блейзом и Мальсибером. Правильно, — промелькнуло у неё в голове. Свидетели. Страховка. — Миссис Уизли, — его голос был ровным, лишённым каких-либо обертонов. Просто констатация факта. Он не улыбнулся. Его взгляд скользнул по ней так же быстро и бесстрастно, как по стулу или вазе с цветами на столе. — Мистер Малфой, — кивнула она, и её собственный голос прозвучал чужим, отполированным до зеркального блеска. Они сели. Началось обсуждение. Графики, отчёты о тестировании, задержки с поставками кристаллических матриц. Он говорил чётко, аргументированно. Не было ни намёка на тот опасный блеск в глазах, на ту игру, что заводила её раньше. Он был идеальным деловым партнёром. Неприступной скалой. И это сводило её с ума. Она ловила себя на том, что ждёт хоть намёка, хоть случайного касания взгляда, который нарушит этот ледяной протокол. Но его серые глаза были пусты. Он отлично играл свою роль. Лучше, чем она. Когда все пункты были исчерпаны, он отложил документы. — Кажется, на сегодня всё. Я пришлю согласованный протокол до конца дня. — Спасибо, — сказала Гермиона, поднимаясь. Её ноги были ватными. Он тоже встал. И в этот момент, когда Блейз уже повернулся к двери, а Мальсибер что-то бормотал себе под нос, он на секунду снял свою маску. В его глазах, в выражении его лица проступила до боли знакомая, усталая пустота, что жила в ней самой. И понимание. Молчаливое, полное, горькое понимание. Он так же, как и она, хоронил то, что едва успело родиться. Он первый отвёл взгляд, и момент рассыпался. Они вышли из переговорной и разошлись в разные стороны, не оглядываясь. Возвращаясь в Министерство, Гермиона поняла, что худшее, что могло случиться, случилось. Они снова стали чужими. И это было невыносимее любой страсти. *** Следующие дни текли, как густой, мутный сироп. Она просыпалась от храпа Рона, завтракала в тишине, уходила на работу, возвращалась, ложилась спать. Она функционировала, как отлаженный механизм. Но внутри механизма что-то сломалось. Раздражительность подкралась незаметно. Её бесил скрип двери в ванную. Бесил жизнерадостный голос диктора из радио. Бесил способ, которым Рон водил вилкой по тарелке, издавая тихий скрежет. Её нервы были оголёнными проводами, и малейшее прикосновение к ним вызывало короткое замыкание. Она пыталась держаться. Сжимала зубы, когда Рон, рассказывал за ужином о том, как чуть не поссорился с Джорджем из-за новой партии летающих ключей. Кивала, делая вид, что слушает. Но её мысли были где-то далеко, где существовал человек, который когда-то понял её без слов и теперь молчал. — Ты как будто не здесь, — как-то раз сказал Рон, прерывая свой же рассказ. Она вздрогнула, вынырнув из омута своих мыслей. — Прости. Устала. Работа. Он посмотрел на неё с лёгкой обидой, но промолчал. Тогда она попыталась. Вечером, лёжа в кровати, она положила руку ему на плечо. Жест был деревянным, вымученным. Он обернулся, улыбнулся, потянулся к ней. Его поцелуй был тёплым и привычным. И абсолютно ничего в ней не задел. Она отвечала, стиснув зубы, думая только об одном: Скоро это закончится. И я смогу уснуть. Он, кажется, почувствовал фальшь. Закончив, он потянулся за палочкой, пробормотал очищающее и молча лёг обратно. — Спокойной ночи, — сказал он ей. И в его голосе прозвучала та самая, едва уловимая нота, которая заставила её застыть. Нота отдаления. *** Ссора случилась в воскресенье. Повод был дурацкий — он забыл купить молоко, хотя она просила его об этом утром. — Я же сказала тебе! — её голос сорвался на крик, резкий, не свойственный ей. Всё её напряжение, вся накопленная за недели ярость, раздражение и чувство вины вырвались наружу через эту мелкую, ничтожную трещину. — Я прошу тебя об одной простой вещи, Рон! Одной! Ты не можешь запомнить? Он оторопело смотрел на неё с порога кухни, сжимая в руке сумку для покупок. — Ну, извини, Гермиона! С кем не бывает? Схожу сейчас ещё раз. — Не надо! — рявкнула она. — Я сама! Потому что если я хочу, чтобы что-то было сделано правильно, я должна сделать это сама! Как всегда! Он покраснел. Обида, давно копившаяся в нём, прорвалась наружу. — Правильно? — его голос стал тихим и опасным. — А что, скажи на милость, в последнее время у нас «правильно»? Ты ходишь, как на похоронах! На меня смотришь, будто я тебе мебель, о которую ты споткнулась! Я пытаюсь с тобой говорить — ты уходишь в себя! Я пытаюсь… — он развёл руками, — не знаю, обнять тебя, что ли… а ты вся каменеешь! — Я устала! — выкрикнула она, и это была правда, но не вся. Она была истощена до предела необходимостью постоянно лгать, постоянно играть. — У меня работа, проект, проблемы! — А я, выходит, вообще не работаю? — вспылил он. — Магазин — это так, баловство? Или ты уже настолько важная шишка, что твои «проблемы» весомее моих? — Речь не о важности, Рон! — Тебя вообще ничего, кроме твоей работы, не интересует! Последнее время… — он сделал шаг к ней, и его лицо исказилось от неподдельной боли, — последнее время мне с тобой просто некомфортно. С тобой невозможно жить. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Гермиона отшатнулась, будто он её ударил. Невозможно? Я трачу все свои силы, каждую секунду, чтобы казаться нормальной! Чтобы улыбаться тебе! Чтобы готовить ужин и слушать твои рассказы о дурацких ключах! Я разрываюсь изнутри, а ты говоришь, что со мной «невозможно»? Ты не представляешь, насколько это «невозможно» на самом деле! — Прекрасно, — прошептала она, и её голос дрожал от ярости и обиды. — Если тебе так некомфортно, никто не держит. Можешь вернуться в Нору. Там тебе всегда рады. Он смотрел на неё с таким шоком и разочарованием, что ей стало физически плохо. Не сказав больше ни слова, он развернулся и вышел из кухни. Дверь в гостиную захлопнулась с таким звуком, что задребезжала посуда в шкафу. Она осталась стоять посреди кухни, вся трясясь, сжимая и разжимая кулаки. Слёзы жгли глаза, но она не позволила им пролиться. *** Через пару дней Джинни заглянула к ней в офис на обед. Её голос был весёлым, но Гермиона уловила в нём настороженную нотку. — Собираемся в субботу к маме, заглянете? — Не знаю, — монотонно ответила Гермиона. — Много работы. Рон, наверное, придёт. Пауза. — Гермиона… Всё в порядке? Рон заходил к Гарри. Говорил, вы поссорились. Сильно. Гермиону бросило в жар. Её частный ад, её стыд и её фальшь теперь стали темой для обсуждения у её лучших друзей. Весь её мир, такой тесный и переплетённый, сжимался вокруг неё, словно удавка. — Всё в порядке, — сказала она, и голос её прозвучал неестественно спокойно. — Просто устали оба. Не стоит обращать внимания. — Ты уверена? — Джинни не отступала. — Может, тебе вырваться куда? Без мужей? Как в тот раз в спа? Мысль о том, чтобы снова сидеть с подругами и притворяться весёлой, показалась Гермионе пыткой. Она чувствовала себя под увеличительным стеклом. Каждое её слово, каждый взгляд анализировались. Её провал в браке стал достоянием общественности. — Я напишу когда смогу, хорошо? — поспешно сказала Гермиона, отставляя салат. — Прости, мне уже надо бежать, чтобы успеть подготовиться к совещанию. Она закрылась в кабинете и опустила голову на стол. Ей хотелось, чтобы все просто исчезли. Чтобы наступила тишина. Чтобы не нужно было ни улыбаться, ни оправдываться, ни притворяться, что её сердце не разорвано на части чем-то, чего даже не существует официально. В тот вечер она пришла домой раньше обычного. Рон сидел в гостиной и разбирал свитки заказов из магазина. Он не обернулся. Она зашла на кухню, потом вернулась в гостиную. Села в кресло напротив него. Тишина была оглушительной. — Рон, — тихо начала она. Он отодвинул свиток, но не смотрел на неё. — Я… — она искала слова. Какие слова? Прости, я думаю о другом мужчине, и это разрушает меня изнутри? Нет. Она сглотнула ком в горле. — Я не хочу, чтобы мы ссорились. Он медленно перевёл на неё взгляд. Его глаза были усталыми. — Я тоже не хочу. Но я не знаю, что происходит, Гермиона. И ты мне не говоришь. Она поднялась, подошла к нему и села на подлокотник его кресла. Положила руку ему на плечо. Жест был нежным, но внутри всё кричало. Она заставляла каждую мышцу, каждую клетку подчиниться. — Всё наладится, — прошептала она, глядя в стену за его спиной. — Просто… сложный период на работе. Я стараюсь. Он накрыл её руку своей. Его ладонь была тёплой, грубоватой. Привычной. — Ладно, — вздохнул он. — Я тоже постараюсь. Она сидела так ещё несколько минут, глотая слёзы, которые так и не пролились. Она пыталась быть ласковее. Искать утешения в нём. Вернуть то, что было. Но всё, что она чувствовала, — это страшную, изматывающую тяжесть. Тяжесть двойной жизни. Тяжесть вины. И всепоглощающую, мучительную тоску по тому, чего у неё не было, и никогда не будет.