Глава 9. Письмо

***

Концерт был назначен через месяц. Напряжение нарастало с каждым днём, но теперь оно было иного свойства — сосредоточенным, целеустремлённым. Они с Михаилом превратились в единый организм, мыслящий и чувствующий в унисон. Его симфония оживала, и с каждым новым проведённым вместе днём Александра всё глубже проникала в её суть, находя в музыке отголоски их общих переживаний — и трепет первой влюблённости, и горечь от предательства коллег, и непоколебимую решимость идти до конца. Именно в разгар этой творческой лихорадки её нашел курьер. Молодой человек в строгой ливрее с гербом Магического Совета вручил ей плотный конверт из дорогой, желтоватой бумаги. — Лично в руки Александре Петровне Романовой, — произнес он церемонно и удалился. Сердце её упало. Она осталась одна в своей маленькой комнате в общежитии, с нераспечатанным конвертом в руках. Предчувствие шептало, что ничего хорошего внутри нет. Она вскрыла его. Письмо было написано на официальном бланке, тем же убористым каллиграфическим почерком, что и предыдущее приглашение. Но на этот раз оно было адресовано лично ей. «Глубокоуважаемая Александра Петровна! Совет Магических Искусств, с пристальным вниманием следя за развитием Вашего незаурядного таланта, считает своим долгом обратиться к Вам напрямую, минуя посредников. Вы стали частью явления, которое, без сомнения, волнует умы. Однако позвольте выразить искреннюю озабоченность относительно контекста, в котором ныне пребывает Ваш дар. Маэстро Московский, безусловно, фигура выдающаяся, но его методы и взгляды в последнее время вызывают всё больше вопросов у магического сообщества. Его стремление к радикальным экспериментам ставит под удар не только его собственную репутацию, но и, что более важно, будущее тех, кто связал с ним свою судьбу. История знает множество примеров, когда яркие, самобытные таланты оказывались разменной монетой в амбициях более могущественных фигур. Использованы и отброшены, когда их уникальность переставала быть необходимой для достижения чужих целей. Мы предлагаем Вам альтернативу. Вне тени маэстро Московского. Совет готов стать Вашим покровителем. Мы предоставим Вам лучших педагогов, сольные контракты и, что главное, — защиту. Защиту от сплетен, от давления, от последствий чужих авантюр. Ваш дар слишком ценен, чтобы быть инструментом в чужой игре. Вам не нужно отвечать немедленно. Прошу Вас лишь об одном — подумайте. Подумайте о своём будущем. С надеждой на Вашу благоразумность, Председатель комиссии по этике Магического Совета, Профессор Л. И. Грот.» Александра перечитала письмо несколько раз. Слова были обёрнуты в шёлк вежливости, но когти были обнажены. Это был не запрет. Это было искушение. Разделяй и властвуй. Они понимали, что против Михаила им не справиться, и решили ударить по ней — по её самым больным местам: по неуверенности, по страху быть использованной и брошенной. Она не сказала Михаилу о письме. Не сказала Камалии или Константину. Она носила его в себе, как занозу. Сомнения, которые она считала побеждёнными, снова подняли голову. А что, если они правы? Что если он видит в ней лишь редкий инструмент? Что если, когда её новизна иссякнет, он вернётся в свой блестящий мир, а она останется одна, сломанная и никому не нужная? Эти мысли отравляли её. На следующий день на репетиции она играла рассеянно, её магия была блёклой и неуверенной. — Александра, вы с нами? — голос Михаила прозвучал резко, прерывая музыку. — Это не то. Совсем не то. Вы играете так, будто боитесь собственной тени. — Простите, — пробормотала она, опуская скрипку. — Я не очень хорошо себя чувствую. Он подошёл ближе, его взгляд стал пристальным и обеспокоенным. —Что случилось? — спросил он тише. — Ничего. Просто устала. Он не поверил. Но и не стал давить. Однако в его глазах она увидела ту самую тень, которую боялась увидеть больше всего — тень разочарования. Вечером она пошла к Константину. Его мастерская была единственным местом, где она могла быть собой без оглядки на маэстро Московского. Она молча протянула ему письмо. Константин прочёл его, и его лицо, обычно спокойное, исказилось гримасой гнева. —Грязные манипуляторы! — выругался он, швырнув лист на стол. — Они не могут его победить, поэтому пытаются сломать тебя. Саш, ты же не ведёшься на эту чепуху? — А что, если в этом есть доля правды, Кость? — голос её дрогнул. — Он — звезда. А я... кто я? Неудачница, которую он подобрал из грязи. Что, если это всего лишь проект для него? Увлекательный, но временный? Константин схватил её за плечи, заставив посмотреть на себя. —Слушай меня, и запомни хорошенько. Ты — не неудачница. Ты — феномен. И он знает это лучше всех нас. Я видел, как он смотрит на тебя. Это не взгляд пользователя. Это взгляд... — он запнулся, ища слово, — соучастника. Собственного дополнения. Он смотрит на тебя так, как я смотрю на чистый холст — с благоговением перед тем, что мы можем создать вместе. Не позволяй этим ядовитым старикам отравить то, что у вас есть. Его слова, такие прямые и искренние, принесли некоторое облегчение. Но заноза сомнения всё ещё сидела глубоко. Наступил день, когда они должны были репетировать с приглашёнными музыкантами — теми немногими, кто согласился играть с ними, несмотря на давление Совета. И снова у неё ничего не получалось. Письмо Грота стояло перед её глазами, парализуя волю. Михаил остановил оркестр. Лицо его было мрачным. —Всем спасибо, на сегодня всё. Александра, останьтесь. Когда зал опустел, он подошел к ней. Он не кричал. Его тишина была страшнее. —Что происходит? — спросил он. — Ты уходишь от меня, отстраняешься. — последние слова мужчина выплюнул с такой горечью и тихой яростью, что казалось — одна только мысль о её потере, о потере его сокровища, была чем-то непростительным. — Я чувствую это. Твоя музыка стала чужой. Что я сделал не так? И тогда она не выдержала. Слёзы, которые она сдерживала все эти дни, хлынули потоком. Она вытащила из кармана смятое письмо и протянула ему. — Они... они предлагают мне покровительство. Без тебя. Говорят, что я для тебя всего лишь инструмент. Что ты меня используешь. Михаил взял письмо. Он прочёл его, и его лицо стало абсолютно непроницаемым. Он медленно, с невероятным самообладанием, разорвал письмо на мелкие кусочки, сжал в цельный комок, а после, направив всю свою ярость в магию создал пламя на собственной руке, не причиняющие боль хозяину, но так жестоко уничтожающее остатки несчастного письма. Они молча смотрели, как бумага вспыхивает и превращается в пепел. Затем он повернулся к ней. В его глазах не было гнева. Только боль. —И ты... ты поверила им? — его голос был тихим и разбитым. — После всего, что было между нами? После той ночи? После той музыки? Ты действительно думаешь, что всё это — лишь часть моего «эксперимента»? — Я не знаю! — голос девушки сорвался. — Я так боюсь потерять всё это! Боюсь, что однажды ты очнёшься и поймешь, что я всего лишь... Романова. Он закрыл расстояние между ними за один шаг и обнял её так крепко, что у нее перехватило дыхание. —Дурочка, — прошептал он ей в волосы, и его голос снова стал тёплым и живым. — Моя глупая, храбрая дурочка. Разве ты не понимаешь? Это я боюсь потерять тебя. Ты — не инструмент в моей игре. Ты — тот, кто вернул мне саму способность играть. Ты не «всего лишь Романова». Ты — Александра. Та, без чьей музыки мой мир становится серым и беззвучным. Я использую тебя? — он отстранился, и она увидела в его глазах боль в перемешку с абсолютной любовью. — Да. Я использую тебя как воздух. Как воду. Как смысл. Без тебя мне не жить. Ни в музыке, ни в жизни. Он поцеловал её. Это был поцелуй отчаяния и облегчения, прощения и обещания. Поцелуй, который смыл все сомнения и все страхи. — Прости, — прошептала она, прижимаясь к его груди, медленно проваливаясь в глубину спокойствия, убаюканная его сердцебиением. — Прости, что усомнилась в тебе. — Ничего, — он вытер её слезы большим пальцем. — Теперь ты видишь их игру. Они боятся нас. Боятся того, что мы представляем вместе. Наша сила — в нашем союзе. И они пытаются его разрушить. Но у них не выйдет. Он взял её за руку и подвёл к роялю, взяв с него её скрипку и протянув ей. —А теперь сыграй. Сыграй так, как будто это твой последний шанс. Сыграй для нас. Сожги этим звуком все их жалкие бумажки. И она заиграла. И в её музыке не было больше страха. Была ярость. Была любовь. Была решимость. Её магия, чистая и неукротимая, взметнулась к потолку, и когда к ней присоединилась мощь Михаила, в воздухе засверкали не просто радуги — забушевала целая симфония света и гармонии, столь мощная, что, казалось, содрогнулись стены здания. Они стояли, обнявшись, в эпицентре бури, которую сами и создали, и понимали — сам Совет теперь был всего лишь фоном для их музыки. Письмо Грота не разлучило их. Оно сделало их связь неколебимой.