Глава 16. Слушание

***

Зал заседаний Магического Совета напоминал древний амфитеатр, где вместо гладиаторов должны были сразиться идеи. Под высоким, расписным куполом, на котором были изображены аллегории семи магических искусств, полукругом возвышались ряды тёмного дуба. Здесь царила мертвенная, гнетущая тишина, нарушаемая лишь эхом собственных шагов. Михаил и Александра стояли в центре, за небольшим деревянным пюпитром, лицом к возвышению, где восседали семь старейшин во главе с Гротом. Он выглядел еще более бледным и собранным, чем обычно, его пальцы были сложены перед собой в замок. По бокам от них, на скамьях для публики, сидели их немногочисленные союзники — Камалия, Святослав, Константин, несколько бывших пациентов и их родственников. Орлов-старший занял место в задних рядах, его лицо было невозмутимой маской. — Это не концерт, — тихо, прежде чем началось слушание, сказал Михаил Александре, не глядя на неё. — Это дуэль. Помни, они будут атаковать не твою магию, а тебя. Будь готова. Слушание началось с выступления официального эксперта Совета — сухого, педантичного мага-теоретика, который час расписывал, почему «феномен Романовой» не может быть классифицирован как магия в рамках действующих канонов, а потому является «потенциально дестабилизирующим фактором». Затем слово дали Гроту. Он встал, и его голос, ровный и металлический, заполнил зал. —Мы не отрицаем наличие некоего эффекта, — говорил он, обращаясь к старейшинам. — Но искусство, особенно магическое, должно нести не только красоту, но и порядок. Порядок, основанный на знаниях, правилах, многовековой традиции. То, что демонстрируют маэстро Московский и мисс Романова, — это анархия. Это возврат к хаосу, к диким, необузданным истокам, которые мы, как цивилизация, преодолели. Легитимизировать это — значит поставить под удар всё здание нашей магической культуры. Его слова были холодны, логичны и невероятно убедительны. Александра чувствовала, как под взглядами старейшин ее воля начинает дрожать. Но тут Михаил поднялся для защиты. Он не оправдывался. Он атаковал. —Профессор Грот говорит о порядке, — его голос, привычный к акустике больших залов, прозвучал властно и ясно. — Но какой порядок он имеет в виду? Тот, что позволяет талантам гнить в безвестности, если они не вписываются в прокрустово ложе его канонов? Тот, что предпочитает удобное забвение — трудному поиску? — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по лицам старейшин. — Искусство, которое не развивается, которое боится собственной тени, — это не искусство. Это музейный экспонат. Красивый, но мёртвый. Он представил доказательства: видео с конкурса, показания пациентов госпиталя, заключения независимых экспертов, которых они нашли за последние дни. Он говорил не о силе, а о праве. О праве на уникальность, на поиск, на будущее. И тогда старейшины дали слово Александре. Она встала, и все её тело напряглось под тяжестью взглядов. —Я... я не теоретик, — начала она, и её тихий голос поначалу был едва слышен. — Я просто играю. Раньше я думала, что во мне нет магии. Потом я узнала, что она просто... другая. Она не ломает ваши правила. Она существует до них. — Она подняла голову, и ее серые глаза встретились с ледяным взглядом Грота. — Вы боитесь меня, потому что я не умещаюсь в ваши учебники. Но разве истина должна умещаться в учебники? Разве мир, жизнь, человеческая душа — умещаются? Она говорила недолго. Просто. Без пафоса. Но в её словах была та самая чистота, что была в ее музыке. И это подействовало сильнее любых аргументов. Наступила кульминация. Грот, понимая, что проигрывает, решил нанести последний удар. —Возможно, вы и правы, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала ядовитая сладость. — Но позвольте задать один вопрос. Не опасно ли доверять столь мощный и нестабильный дар... человеку с такой уязвимой психикой? Ведь наша комиссия располагает данными о неоднократных... нервных срывах мисс Романовой в период её обучения. Не является ли её нынешний успех лишь компенсацией глубокой личной травмы? И можно ли в таком случае считать её контроль над силой достаточным? Зал замер. Это был удар ниже пояса. Александра побледнела, чувствуя, как старые раны разверзаются вновь. Но прежде чем она успела ответить, с задних рядов поднялся Станислав Орлов. —Прошу слова, — его бас громыхнул под сводами. Все застыли в изумлении. Орлов, правая рука Грота, встал на защиту обвиняемых. — Я пришел сюда, ожидая услышать разговор о правилах и канонах, — сказал он, медленно подходя к центру зала. — Но я услышал нечто иное. Разговор о страхе. Леонид Игнатьевич боится будущего. Я же... я видел будущее в глазах своего сына, когда тот впервые за долгие недели улыбнулся. — Он повернулся к старейшинам. — Я поддерживаю создание независимой комиссии для изучения дара мисс Романовой. Но не для его запрета. Для его интеграции. Потому что любая система, которая отказывается от инструмента, способного исцелять, — не система. Это тюрьма. Его заявление повергло зал в шок. Раскол в Совете стал очевиден для всех. Старейшины удалились на совещание. Минуты тянулись в мучительном ожидании. Михаил стоял рядом с Александрой, его плечо касалось её плеча, передавая ей свою непоколебимость. Наконец, они вернулись. Старший из них, древний старец с седой бородой, огласил решение: —Совет постановляет отклонить ходатайство о запрете деятельности дуэта Московский-Романова. Их метод признается подлежащим дальнейшему изучению в рамках новой, независимой комиссии, в создании которой примет участие и маэстро Орлов. До завершения исследования их публичная деятельность разрешена. Это была не полная победа, но сокрушительное поражение Грота. Его партия проиграла. Когда они вышли из зала, их встретила Камалия со слезами на глазах. Константин, не скрывая улыбки, пожимал руку Михаилу. Грот прошел мимо них, не глядя. Но на прощание он бросил фразу, обращённую к Михаилу: —Вы выиграли эту битву, Московский. Но война за душу нашего искусства только началась. Наблюдайте за своими спинами. Михаил не ответил. Он смотрел на Александру, на её сияющие глаза, и в его сердце стучало только одно: они сделали это. Они отстояли свое право на будущее. Теперь им предстояло его построить.