Часть 9 (Долг жизни)

      Утро пришло без солнца — холодное, серое, будто и само не знало, зачем наступило. Туман висел над городом, и госпиталь казался островом в этом молчаливом море —всё то же белое, стерильное, безжизненно правильное. Орлов стоял у окна в своём кабинете, в одной руке чашка, в другой — медицинская карточка. На обложке жирная надпись: Тарасов Б. А. В кофе давно остыл сахар, но он всё равно делал вид, что пьёт. Дверь открылась без стука. Вошёл Лаврентьев — тот самый уверенный шаг, чуть сгорбленные плечи, взгляд, в котором усталость и решимость давно научились жить рядом. — Ну что, — спросил Орлов, не оборачиваясь. — Пойдём вручать ему свободу? Или всё-таки приговор? — Ни то, ни другое, — ответил Александр спокойно. — Пойдём вручать отсрочку. Орлов обернулся. — Значит, решил тянуть время? — Не тянуть, — поправил Лаврентьев. — Выдержать паузу. Пусть мир чуть подождёт, пока он снова научится в нём дышать. Орлов фыркнул, откладывая карточку. — Знаешь, у нас тут не театр, чтобы паузы ставить. Тут или выписка, или койка. Александр пожал плечами: — Тогда пусть будет койка. На пару дней. Врач подошёл ближе, глядя на него прищуренно: — А если Пригов узнает, что мы задержали его любимчика? — Пригов сам сказал — “пусть живёт, как умеет”. Так вот — пока он жить не умеет. Орлов усмехнулся. — Умеешь ты выворачивать слова, Саша. — Не выворачиваю. Просто смотрю на человека, а не на показатели. — Показатели у него, между прочим, как у чертового атлета. — А глаза — как у человека, которому всё равно, жив он или нет.       Повисла короткая тишина. Орлов отвернулся к окну. — Знаешь, мне иногда кажется, что он держится из упрямства. Не потому что хочет жить, а потому что не хочет признать, что устал. — Это и есть Бизон, — сказал Лаврентьев. — Он живёт наперекор. Даже себе. Орлов задумался, тихо постучал пальцем по подоконнику. — Хорошо. Два дня. Но если через это время он не покажет, что хотя бы пытается выбраться из этой ямы — я подпишу выписку, и пусть тогда сам решает, куда идти. Александр кивнул. — Согласен. Только дай мне эти два дня.       Орлов взял со стола ручку, черкнул в журнале: “Выписка отложена. Наблюдение: 48 часов.” Поставил подпись, посмотрел на неё как на приговор, но с лёгким оттенком надежды. — Всё, Саша. Ты теперь официально главный ответственный за моральное здоровье чёртова Бизона. — Отлично, — усмехнулся Лаврентьев. — Хоть кто-то у нас ещё верит в мораль. Он уже собирался выйти, но Орлов остановил его: — Слушай… А он знает, что его “гостья” вчера заходила? — Думаешь, не понял? — улыбнулся Александр уголком губ. — Он всё понял. Просто не готов признаться, даже самому себе. — Ну, тогда не будем мешать, — тихо сказал Орлов. — Пусть переваривает.       Пока они обсуждали его судьбу, в другой части госпиталя Борис сидел у окна, в футболке, босиком, с чашкой холодного чая. Он не знал, что его “выписку” отложили, и не знал, что этим утром два взрослых мужчины пытались решить, что с ним делать дальше. Он просто смотрел, как по стеклу медленно скатываются капли, и думал, что в них отражается всё, что у него осталось — тишина, дым, и один странный вечер, когда кто-то вернул ему воздух.       Когда Лаврентьев вышел из кабинета, Орлов ещё долго не садился. Стоял у окна, пальцы машинально касались холодного стекла. Снаружи снег редкими хлопьями ложился на асфальт. Всё выглядело будто спокойно. Но внутри него — привычное, знакомое ощущение тяжести. Он знал это чувство слишком хорошо. То, что сейчас тянуло к земле Бизона, — когда-то утягивало и его самого. Разница была лишь в том, что рядом тогда оказался Александр Викторович.             Орлов медленно подошёл к столу, опёрся ладонями о край. Перед глазами промелькнула та ночь —реанимация, запах спирта, пульсирующий сигнал аппарата, и голос Лаврентьева, спокойный, но твёрдый: “Держись, Илья. Я не дам тебе умереть из-за чувства вины.” Тогда всё действительно шло к тому, что он не выдержит ту ситуацию. Казалось бы, рядовой случай: привезли раненого бойца с тяжёлой контузией. Его лечили месяцами, собирали по кускам на столе. Парня, что смеялся на обходах, обещал "вот-вот вернуться в строй", заигрывал с медсёстрами лёжа на койке, однажды утром нашли уже холодным. Просто не проснулся, не выдержал, не стал бороться. Слишком много тишины в одной палате.       Орлов тогда винил себя — за то, что не заметил, не доглядел, не остановил. Неделю не ел, не спал, бродил по пустым коридорам, как тот, кто ищет собственное наказание. И тогда именно Саша нашёл его в том состоянии. Без лишних слов, без терапевтических фраз. Просто сел рядом, налил кофе, и сказал: “Ты не бог, Илья. Но ты спас больше, чем потерял. И пока жив — долги не списываются.” После этого они и стали друзьями. Не в привычном смысле — не теми, кто делится бытовыми историями, а теми, кто понимает без слов. Каждый из них знал, как пахнет вина, и как тянет за собой чужая смерть. Орлов чуть усмехнулся, отпивая уже холодный кофе. — Ну что, брат, — сказал он сам себе, глядя в окно. — Теперь твоя очередь вытаскивать Бизона. А я, если что, прикрою с фланга. Он взял карточку Тарасова, перевернул её и черкнул на обороте: “Отсрочка одобрена. Согласовано.” Подписал просто — Орлов И.Н. И поставил чашку поверх надписи, как печать.       Коридоры госпиталя были пусты. Свет ламп резал глаза, а под ногами хрустел старый линолеум. Лаврентьев шёл медленно, не спеша — как человек, у которого за плечами слишком много времени, чтобы куда-то торопиться. В голове ещё звенел голос Орлова, его привычная ирония, сквозь которую всё равно пробивалось беспокойство. И где-то в глубине Александр понимал — он сам сейчас чувствует то же самое. Нервное, неоформленное, тяжёлое “что-то”, что появляется каждый раз, когда судьба проверяет на прочность не тело, а голову.       Он остановился у окна, облокотился на подоконник и выдохнул. Холодное стекло отдавалось в лоб лёгким ознобом. Должен. Я должен ему жизнью. Эта мысль не была новой. Она жила в нём давно, вросла в память, вжилась под кожу вместе с шрамами. Тогда, много лет назад, он не был "Александром Викторовичем, психологом КТЦ". Не было ни кабинета, ни аккуратных папок, ни разговоров за чаем о “мотивации к жизни”. Был просто Саша Лаврентьев — боец штурмовой группы, тот, кто лезет туда, куда здравый смысл идти не позволяет. И тогда, во время той самой облавы, всё закончилось слишком быстро. Вспышка. Взрыв. И мгновение — когда он понял, что всё. Тело не слушается, глаза режет свет, а воздух вокруг густеет от пыли и гари. Он помнил, как лежал лицом в землю, слышал крики — чужие, далекие. А потом — шаги. Тяжёлые, сбивчивые, будто человек тащит не только раненого, но и собственный страх. И этот голос: “Держись, парень, держись… не смей дохнуть, слышишь?!” Орлов. Молодой ещё, с трясущимися руками, но взгляд — жёсткий, цепкий, врач, который не привык проигрывать. Тогда он вытащил его, собрал по кускам, буквально зашил изнутри. Сказал потом, устало, но спокойно: “Ты теперь мой должник, Саша. Вернёшь с процентами — живи.”       Он выжил. Хотя не должен был. И когда через месяц, ещё на костылях, вошёл в кабинет к Орлову, тот сунул ему в ладонь жетон — старый, с вмятинами и следами крови. С его именем. Сашиным. — Нашёл, когда тебя вытаскивал, — сказал тогда Илья. — Думал, отдам твоим. А потом понял — тебе ещё пригодится. Береги, чтоб зря не достался кому-то другому. И вот с тех пор Александр хранил этот кусок металла как обет. Холодный, тяжёлый, с зазубринами. Напоминание: жизнь — не твоя, пока ты кому-то её должен. После той операции он не вернулся в группу. Слишком много видел. Слишком много умерших, которых не спасут никакие руки. Он понял тогда простую вещь: иногда убивает не пуля. Иногда — мысли. И вот с ними он и остался бороться.       Он перевёл взгляд на табличку в конце коридора: Палата №312. Тарасов Б. А. — Вот и новый должник, — пробормотал он себе под нос. — Ты не просил спасения, Бизон, но я не спрашиваю разрешения. Он коснулся кармана, где под тканью отозвался знакомый холод металла. Жетон. Старый, но настоящий. Тот, что когда-то вернул его к жизни. "Твоя очередь, Саша" — прозвучал в голове голос Орлова, давний, усталый. Он выдохнул, поправил воротник и направился в сторону палаты. Никаких больше “психологических подходов”. Только разговор. Мужской. Без бумажек, без стен. И без анестезии.       Обеденное солнце пробивалось сквозь мутное больничное стекло. В воздухе стоял запах лекарств, кипячёной курицы и дешёвого табака. Борис сидел на кровати, сигарета дымилась в пальцах, а пепел медленно осыпался на подоконник. Он не заметил, как дверь открылась — шаги он знал на слух. Тяжёлые, но уверенные. Без суеты. Без показного сочувствия. — Можно? — спросил Александр, не дожидаясь ответа. — Всё равно войдёшь, — буркнул Борис, даже не подняв глаз. — Верно подмечено. Лаврентьев прошёл вглубь палаты, сел на стул напротив. Не с папкой, не с блокнотом — с пустыми руками. Просто пришёл. Как старый друг. — Вид у тебя, как у человека, которого выписали из жизни, но забыли предупредить, — тихо сказал он. Борис усмехнулся уголком губ. — У тебя талант подбирать диагнозы. — Не диагноз. Наблюдение. Пауза. Борис затянулся, выдохнул в сторону окна. — Ты, наверное, пришёл опять с этим своим: "надо жить, надо чувствовать, надо поверить"? — Нет, — ответил Александр. — Пришёл рассказать, что когда-то я был точно таким же. Борис скептически поднял взгляд. — Ты? Психолог? — Не всегда был им, — усмехнулся Саша. — Раньше у меня были не книги, а гранаты, и не кабинет, а поле боя. Я был в штурмовой группе. И думал, что видел всё. Пока не поймал свою пулю-дуру. Борис чуть приподнял бровь. — Рассказываешь так, будто хвастаешься. — Не хвастаюсь. Констатирую факт. Пуля зашла сбоку, вышла через спину. Боль — чёрт с ней, я видел хуже. Но вот когда очнулся… понял, что жив, а внутри пусто. Всё будто выжгло дотла.       Он говорил спокойно, без попытки выдавить жалость, без надрыва. Просто — по-фронтовому. Как говорят о вещах, к которым уже привыкли. — Молодой парень тогда рядом был, — продолжил Александр. — Зелёный, но с огнём. Я его прикрывал. Он дёрнулся не туда — и всё. В итоге я лежал в крови, а он остался жив. И я винил не его, а себя. За то, что не научил. Не успел показать, как правильно. Не предупредил. Он замолчал. Борис слушал, не перебивая, но пальцы нервно постукивали по колену. — Парень выжил, — продолжил Саша. — Я — тоже. Только вот жить не хотел. Всё, что раньше имело смысл — исчезло. Ни долга, ни веры, ни целей. Только тишина.       Борис молчал, взгляд потемнел. Он слишком хорошо знал это состояние. Александр посмотрел прямо в него. — И знаешь, что меня вытянуло? Борис не ответил. Только чуть скосил глаза. — Женщина. Без слёз, без “ты справишься”. Она просто сидела рядом и не отворачивалась. Когда я рвал бинты, психовал, ненавидел всё — она оставалась. Не пыталась лечить. Просто была. И вот тогда я понял — не всегда нужно выживать ради присяги или группы. Иногда нужно выжить ради тех, кто видит тебя живым, даже когда ты сам себе — мёртвый. Он сделал короткую паузу. Голос стал тише, но жёстче: — Так вот, Тарасов. Ты можешь дальше прятаться за эту броню, можешь продолжать притворяться, что тебе всё равно. Но если кто-то рядом готов остаться, несмотря ни на что — это не слабость. Это твой последний шанс.       Борис откинулся на спинку кровати, долго молчал. Затушил сигарету, глядя, как дым ещё клубится между пальцев. — Ты сейчас пытаешься сказать, что я должен впустить любовь в жизнь? — усмехнулся он. — Я не “пытаюсь”, — спокойно ответил Лаврентьев. — Я тебе это говорю. — Ты переоцениваешь людей, — хмыкнул Борис. — И чувства. — Нет. Я просто видел, что бывает, когда их не осталось. Ты думаешь, безразличие — защита? Нет, Борис. Это — тюрьма.       Тишина. Плотная, гулкая. Борис отвернулся к окну. — Любовь не спасает. — Зато даёт повод не умирать, — тихо сказал Александр. — А в твоём случае — это уже много. Борис чуть усмехнулся, без радости. — Скажешь ещё, что и у меня есть кто-то, ради кого стоит жить. Александр встал, поправил пиджак. — Не скажу. Ты сам уже знаешь. Просто ещё не готов признать. Он направился к двери. — Подумай об этом, Бизон. Не о жизни. Не о смерти. О том, кто будет стоять рядом, если снова сорвёт шторм.       Борис молчал. А когда дверь за Лаврентьевым закрылась, он долго смотрел на пустое окно, где отражалось серое небо и тонкая струйка дыма от недокуренной сигареты. Любовь… Он тихо усмехнулся. Непозволительная роскошь для тех, кто слишком часто хоронил своих. Но где-то глубоко, там, где уже не осталось боли — что-то дрогнуло. После ухода Лаврентьева палата долго стояла в тишине. Борис сидел неподвижно, глядя в одну точку. Слова Александра звучали в голове, будто чьи-то отголоски. Ни раздражения, ни злости, только вязкое, нудное чувство — словно кто-то незаметно сдвинул изнутри стену, и теперь привычная глухота уже не спасала. Он хотел выкурить ещё одну,. И это, кажется, стало последней каплей.       Он поднялся с кровати, поймал равновесие — нога ноет, но держит. Тело ещё слушается, а вот голова — нет. На тумбе стояла пластиковая чашка с водой, рядом нетронутый обед. Холодный суп, картошка, котлета. Он скривился. Суп больше напоминал помои, чем еду. — Кто это вообще ест? — пробормотал он себе под нос и, не удержавшись, отодвинул поднос в сторону.       В этот момент дверь распахнулась — на пороге стояла медсестра. Молодая, худая, с уставшими глазами, в халате, который был ей явно велик. — Тарасов, вы опять не поели, — сказала она раздражённо. — Наблюдательность у вас отличная, — не оборачиваясь, бросил Борис. — Вам нельзя голодать, — продолжила она, тон её был тот самый — “официально-добросердечный”. — А вам нельзя повышать тон на старших по званию, — буркнул он и закурил новую сигарету. Сестра вскинула брови: — Курить тоже нельзя! Вы же только недавно… Он поднял на неё глаза, холодные, усталые. — Вот сейчас возьму и перестану — прямо из уважения к приказу. Она вспыхнула: — Вы ведёте себя, как подросток! Все нормальные пациенты… — Я не “нормальный пациент”, — отрезал он. — Я тот, кто дышит по привычке, а не по предписанию врача. — Ещё слово в таком тоне — и я вызову Орлова! — процедила она. — Отлично. Пусть зайдёт. Скажу ему, что благодаря вашей заботе у меня вырос аппетит.       Медсестра нахмурилась, покраснела, но, не выдержав его взгляда, вышла, громко хлопнув дверью. Борис усмехнулся, затянулся, и хрипло выдохнул в потолок: — Ну вот, снова победа над системой. Герой дня. Но даже сарказм звучал вяло. Он устал ругаться. Просто… не мог иначе. Молчание убивает хуже скандала.       Он бросил окурок в пустую кружку, встал и подошёл к окну. Снег за окном лёг плотным ковром, и белизна резала глаза. Холод притягивал. Хотелось просто… выйти. Без цели, без смысла. Просто выдохнуть. Он подошёл к двери, тихо открыл её и вышел в коридор. Шёл медленно, не оглядываясь. Дежурная сестра за постом что-то говорила, но он даже не остановился. “Тарасов, вам нельзя выходить без сопровождения!” Он махнул рукой, даже не оборачиваясь.       Через пару минут он уже стоял на крыльце госпиталя. Воздух обжёг лёгкие, мороз пах солью и железом. На улице стояла редкая тишина — только шаги редких прохожих да далёкий звук мотора. Он сделал глубокий вдох — и впервые за долгое время почувствовал, что дышит по-настоящему. Не потому что “надо”, а потому что воздух сам врывается в грудь. И тут взгляд зацепился за движение у калитки. Серый автомобиль. Женская фигура, укутанная в тёплый плащ. Олеся. Он не сразу поверил. Может, показалось. Но когда она подняла голову — сердце будто коротко сбилось с ритма. Ну вот, ещё не хватало. Он хотел отвернуться, но ноги, как назло, не слушались. И не потому, что болят. А потому что не хотелось.       Она медленно шла к нему, оставляя на снегу лёгкие следы. Без спешки, без позы. Просто шла. Как тогда — в поле, на операции, когда всё рушилось, а она шла вперёд, не глядя на опасность. Сколько лет прошло, а походка та же… Он выдохнул, закурил новую сигарету. — Нарушаешь санитарный режим, Уманова, — сказал он, когда она подошла ближе. — Так ты тоже, — спокойно ответила она. — Вот и встретились по одну сторону устава.       Ветер бил в лицо колючими порывами, но Борис стоял, не шевелясь, курил, глядя куда-то поверх её плеча. Воздух пах табаком и снегом, в нём будто смешались раздражение и облегчение. Олеся остановилась в нескольких шагах, спокойная, собранная, без лишних эмоций. Только глаза — те самые, с которыми не спорят, потому что бессмысленно. — Что, не дождался выписки? — спросила она ровно, словно между делом. Он усмехнулся, коротко, без радости. — Меня не выписали, — сказал он, стряхивая пепел. — Считают, что я неуравновешенный. Потерял хватку. Неспособен командовать. Психологический риск, понимаешь? — Понимаю, — ответила она спокойно. — Сложно быть идеальным, когда тебе под дых прилетело от жизни. — Идеальным я никогда не был, — хмыкнул Борис. — Но видишь, теперь у меня официальный статус: “нестабилен”. Можно вешать табличку на грудь — опасен, но бесполезен. — Зато честно, — парировала она. — Что, снова решила вытащить мораль? — бросил он с усмешкой. —Типа: “всё можно начать заново”? — Нет, — отрезала Олеся. — Просто приятно видеть, что ты хоть что-то чувствуешь. Даже злость — уже прогресс. Он прищурился, затянулся снова. — Ты сюда пришла, чтобы понаблюдать за моим “прогрессом”? — Чтобы убедиться, что ты ещё способен огрызаться, — сказала она спокойно. — А то мне сказали, ты теперь тихий и послушный. Борис фыркнул. — Послушный я только на бумаге. В жизни — всё то же “по уставу нарушений”. — Тогда слава Богу, — кивнула она. — А то я уж подумала, что из тебя сделали приличного человека.       Он повернул к ней голову, взгляд стал острее, в голосе — металл. — Осторожнее, Уманова. Такие слова могут показаться комплиментом. — Я на это и рассчитывала, — спокойно бросила она. — Хотя с тобой, как всегда, нужно дозировать. Передоз — и сразу рвёшься в бой. Борис усмехнулся. — Лучше уж рваться в бой, чем сидеть и делать вид, что всё нормально. — А кто тебе сказал, что надо делать вид? — Врач. Командир. Система. — А я тебе говорю — не надо, — жёстко сказала она. — Ты можешь злиться, плеваться, кидаться в стены — но только не сгнивай в себе. Потому что тогда ты уже не Бизон, а тень.       Он посмотрел на неё долгим, цепким взглядом. В этом взгляде было всё — раздражение, боль, удивление. И то самое едва уловимое тепло, которое он старательно душил в себе с самого утра. — Знаешь, ты всё та же, — сказал он хрипло. — Невыносимая, упрямая, с характером на гранату. И всё лезешь туда, куда не просят. — Потому что если не я, ты так и будешь тонуть в себе, — спокойно ответила она. — И не строй из себя мученика, Борь. Ты не первый, кого жизнь приложила об дно. Он тихо рассмеялся, почти по-настоящему. — А ты всё так же любишь ставить диагнозы, да? — Нет, — сказала она. — Просто знаю, где болит. Он сделал шаг ближе. Снег под ногами тихо заскрипел. — А если я не хочу, чтобы ты знала? — Поздно, — усмехнулась она. — Я уже вижу.       Он задержал взгляд. Долго. Так, как когда-то на учениях, когда между ними ещё не было ни слов, ни признаний, только дыхание и молчание, которое жгло сильнее любого поцелуя. — Зачем ты пришла, Уманова? — спросил он, наконец. — Напомнить, что ты живой, — ответила она просто. — Ты умеешь злиться, значит, всё ещё дышишь. Он хмыкнул, глядя в сторону. — Да уж, с таким терапевтом и врагов не надо. — Я и не терапевт, — ответила она спокойно. — Я просто та, кто не даст тебе умереть красиво.       Он не удержался — рассмеялся. Тихо, глухо, но искренне. И в этом смехе впервые за долгое время не было горечи. Она посмотрела на него чуть мягче, но не стала говорить ни “держись”, ни “всё будет хорошо”. Просто кивнула — как равному. — Вернёшься, когда перестанешь играть в камень. Он ответил ей взглядом — усталым, но живым. — Может, и вернусь. Если будет зачем. — Будет, — сказала она уверенно, поворачиваясь к выходу. — Я прослежу. Она пошла прочь, а он стоял, глядя ей вслед, и впервые чувствовал не пустоту, а странную тяжесть под рёбрами — ту самую, забытую. Живую. Он усмехнулся сам себе и пробормотал: — Ну что, Бизон… кажется, тебя всё-таки вытащили на воздух. И затянулся снова — но теперь дым был не таким горьким.       Лаврентьев стоял у окна, руки в карманах халата, сигарета пряталась за ухом — жест старой привычки, которую он так и не выжег из себя. Снизу, у крыльца госпиталя, Борис спорил с дежурной сестрой. Он что-то резко бросил, махнул рукой и ушёл прочь, а потом, у самых ступеней, застыл. И тогда из-за ворот появилась она. Александр не слышал, что они говорят — но видел всё. Видел, как Тарасов сжал челюсть, как в плечах исчезла эта вечная, гробовая неподвижность. Как губы дрогнули — не в усмешке, а в той неловкой, забытой попытке улыбнуться. Не по-настоящему, но уже не через силу. Он выдохнул. — Ну вот, — пробормотал он себе под нос. — Кто-то наконец достал его с того света.       В палату он возвращаться не стал. Повернулся и направился к себе, на ходу вытаскивая из внутреннего кармана телефон. Номер Пригова он знал наизусть. Три гудка. Ответ — резкий, сухой, как всегда, когда генерал не спит уже третьи сутки. — Слушаю. — Владимир Викторович, это Лаврентьев. — Знаю. Что там с нашим “героем”?       Александр отошёл к окну, перехватил взглядом снизу знакомую фигуру — Олеся уже шла прочь, а Борис стоял, глядя ей вслед. Стоял — значит, живой. — Наш “герой”, — сказал он медленно, — впервые за всё это время улыбнулся. На том конце повисла пауза. Потом сухой ответ: — Что-то новое для диагноза? — Для диагноза — нет, — сказал Александр. — А вот для прогноза — очень даже. Скажи, Пригов, Уманова уже вернулась в “Смерч”? — А это засекреченная информация, — отрезал генерал. — И ты это прекрасно знаешь. — Да мне плевать на ваши грифы! — сорвался Лаврентьев. Голос резко ударил в тишину, даже стекло чуть дрогнуло. — Засекречивайте сколько угодно, но если вы хотите вернуть Тарасова в строй — вам нужна она. — Александр Викторович… — Без неё он сгорит, понял? Он не поддаётся лечению, не слушает никого. Но она — достучалась. Я видел это. Не по отчётам, не по записям — своими глазами.       На другом конце — тишина. Только глухое дыхание. — Ты сам говорил, — продолжил Александр, уже тише, но жёстко, — что Тарасов — незаменим. Так вот, единственный, кто может его удержать — это Уманова. Хочешь вернуть Бизона в строй? Дай ему якорь. Пригов молчал ещё пару секунд, потом тяжело выдохнул: — У тебя, как всегда, всё просто. Люди, эмоции, мораль — ты режешь всё до костей. — Потому что иначе они не живут, — отрезал Александр. — Ты видел его глаза, Викторович? Там пустота. Если не закрепить — утонет. И на этот раз уже без права на всплытие. — Хорошо, — наконец произнёс генерал. — Я подумаю. — Не думай, — хрипло ответил Александр. — Просто не мешай.       Он отключился, сунул телефон в карман и долго стоял у окна. Внизу Борис уже вернулся в палату. На ступенях остались два следа — его тяжёлые отпечатки ботинок и лёгкие, аккуратные шаги Олеси. Лаврентьев тихо сказал сам себе: — Иногда, чтобы вытащить из бездны, нужно не светить фонарём, а просто стоять рядом. И впервые за долгое время позволил себе едва заметную улыбку.