Часть 10 (Сдерживающий фактор)

      Кабинет Пригова тонул в полумраке. Жалюзи опущены, только полосы света резали пространство —ровно, чётко, как на допросе. На столе — две папки: одна с надписью “Тарасов Б.А.”, вторая — “Уманова О.М.”. Обе помятые, затёртые, словно их перелистывали чаще, чем следовало. Генерал сидел в кресле, руки сжаты в замок, взгляд устремлён в одну точку. Он не любил подобных разговоров. Когда всё сводилось не к приказу, а к людям. А именно люди — всегда ломали систему. Дверь тихо приоткрылась. На пороге появилась Кошкина — в форме, как всегда опрятная, но в глазах усталость и то самое непередаваемое выражение, которое бывает у тех, кто видел слишком многое. — Разрешите, Владимир Викторович? — Проходи, Багира, — коротко кивнул он. — Присаживайся.       Она села, но не расслабилась — руки на коленях, спина прямая. Сразу поняла: разговор будет не служебный. Пригов потянулся к папке, открыл ту, что с фамилией Тарасова, перелистнул пару листов и выдохнул: — Ты ведь понимаешь, что с ним всё непросто. — Всегда было непросто, — спокойно ответила Рита. — Это же Бизон. — Вот именно, — нахмурился генерал. — Бизон. Который никогда не знал меры — ни в службе, ни в жизни. Сейчас он словно порох в сыром подвале. Сухо, холодно, но стоит дать искру — и всё. — Искра уже была, — сказала она. Пригов поднял взгляд. — Уманова. Рита едва заметно кивнула. — Я видел их личные дела, —продолжил генерал. — И видел, что ты продавливаешь её возвращение в группу. Объясни: зачем мне второй нестабильный элемент рядом с первым?       Она не сразу ответила. Сначала достала из нагрудного кармана пачку сигарет, покрутила в руках, но не зажгла. — Потому что без неё он не поднимется, — тихо сказала она. — Он может выполнять приказы, стрелять, идти на задание, но внутри он пустой. А пустой человек — опасен, Владимир Викторович. Потому что не бережёт себя. — И ты считаешь, Уманова решит это? — Она уже решила, — спокойно сказала Рита. — Ты же сам видел отчёт Лаврентьева. Генерал слегка скривился. — Видел. Но одно дело — наблюдение, другое — стабильность. Ты ведь знаешь, какая она. Вспыльчивая, упрямая, вечно спорит с командирами. — Знаю, — с лёгкой усмешкой ответила Кошкина. — Именно поэтому она ему и нужна. Пригов прищурился. — Поясни. — Уманова не прогибается. Не боится сказать, если он не прав. А он, как ни странно, слушает. Может огрызнуться, послать, но слушает. Потому что она — не просто боец, она из тех, кто заставляет его чувствовать. А сейчас — это единственное, чего ему не хватает.       Пригов откинулся на спинку кресла, задумчиво постучал пальцами по столу. — Ты хочешь сказать, она его сдержит? — Нет, — ответила Рита. — Она не сдержит. Она заставит его снова быть собой. — Или окончательно добьёт, — тихо бросил он. — Возможно, — кивнула она. — Но, если честно, он уже наполовину мёртв. А рядом с ней — хотя бы дышит. И если ради этого придётся терпеть пару служебных нарушений — я готова подписаться под каждым.       Пригов долго молчал. Пальцы коснулись папки с фамилией “Уманова”. На ней остался след от сигаретного пепла — он не заметил, как потянулся к пепельнице. — Знаешь, Багира, — наконец сказал он, — я видел сотни бойцов, но эти двое… они будто два полюса, которые друг друга убивают и спасают одновременно. — Верно, — ответила она. — Только разница в том, что без неё он погибнет точно. А с ней — есть шанс. Он перевёл взгляд на окно. Далеко внизу по плацу проходили молодые бойцы. Громко смеялись. И где-то в этом звуке была жизнь — настоящая, шумная, простая. — Хорошо, — сказал он тихо. — Официально — она числится в резерве, но с завтрашнего дня возвращается в строй. Только чтобы ни шагу влево, ни вправо. Я не хочу потом разгребать последствия “человеческого фактора”. — Разгребать всё равно придётся, — хмыкнула Рита, вставая. — Но зато Бизон снова оживёт. Пригов поднял глаза. — Если оживёт, — сказал он сухо, — я даже закрою глаза на устав. В конце концов, не зря же говорят: всё разрешено, если ты — Бизон.       Коридоры КТЦ к вечеру пустели. Редкие шаги отдавались гулко, как эхо на стрельбище. Рита шла медленно, не спеша — словно растягивая время, потому что знала: всё, что скажет сегодня, запустит цепь, которую потом уже не остановить. Форма сидела идеально, но сама она выглядела уставшей. Не физически — внутренне. Тот самый износ, когда не тело ноет, а сердце. В руке — папка. На обложке выцветшими буквами: “Тарасов Б.А.” На ободке — следы кофе и вмятина от зажигалки. Старый, потертый документ, который она носила с собой годами. Не по долгу службы — из принципа. Когда дошла до своего кабинета, остановилась у двери. Вдохнула, выдохнула. Всё те же стены, всё тот же запах — бумага, табак и немного машинного масла с полигона. Её запах. Рита включила настольную лампу —жёлтый свет залил стол. На стене — фотографии группы “Смерч”: весёлые, чумазые, в полевых условиях, где-то в горах, где-то на побережье. Там и он — Боря, в своём старом гидрокостюме, с вечной ухмылкой, которая всегда выглядела так, будто он только что выругался про себя. Она подошла ближе, провела пальцами по стеклу. — Ну что, Бизон, — тихо сказала она. —Не сдаёшься, значит. Вот и хорошо.       В кабинете Кошкиной стояла тишина. Редкий случай, когда даже компьютер не жужжал — она специально отключила. На столе дымился кофе, но Рита не притронулась. В телефоне мелькало имя: Олеся Уманова. Она долго смотрела на экран, словно пыталась решить, стоит ли тревожить ту ночь ещё одним разговором. Нужно ли сейчас? Пора. Она нажала. Гудки. Один. Второй. Ответили быстро. — Да? — голос Олеси был чуть охрипший, усталый. — Ну, здравствуй, командировочная, — сказала Рита, устроившись в кресле, будто они сидят в одной комнате. — Привет, Рит… не сплю. — А я и не сомневалась, — усмехнулась Багира. — Ты, когда не спишь, мир спасать собираешься или рушить?Сидишь, наверняка, в машине под госпиталем и куришь? Короткая пауза — и усталый смешок: — Пока не решила. Уже нет. Курю дома. — Ты ведь была у него? — спросила Рита мягко. — Была. Рита молчала, давая ей пространство, и только через несколько секунд спросила: — Ну и что думаешь? — Не знаю, — честно ответила Олеся. —Он живой. И мёртвый одновременно. Смотрит — и будто через тебя. Словно ты для него тень, а не человек. Как будто всё ещё там, под водой. Знаешь, когда он молчит — страшнее, чем когда орёт. — Знаю, — кивнула Рита, хотя та не видела. — Он всегда молчит, когда больно. — Но я всё равно пошла. Потому что…— Олеся замялась, — если бы не пошла — не смогла бы потом жить спокойно. Плевать, что он огрызается, что ведёт себя как последний ублюдок...       Рита выдохнула. В её голосе впервые за разговор прорезалась усталость — глубокая, человеческая. — И правильно, — сказала Кошкина. — Слушай, Олесь, ты держись, ладно? Потому что завтра тебя ждёт сюрприз. Тишина. Такая, что даже шум города в трубке стих. — Какой ещё сюрприз? — Пригов. — Что, опять? — выдохнула она. — Я ж в резерве, Рит. Зачем я ему? — Чтобы вернуть тебя в строй, — ответила Багира прямо. — С завтрашнего дня ты снова в КТЦ. Официально — по переводу. Неофициально — ты знаешь зачем. — Борю вернуть? — Не только его, — сказала Багира. — Скорее, вас обоих. Он утонул, а ты стоишь на берегу и всё ещё держишь дыхание. Пора уже нырять. Олеся усмехнулась, но в этом смехе не было веселья. — Рит, ты же понимаешь, чем это может закончиться? — Понимаю, — спокойно ответила она. — Но лучше погибнуть рядом с тем, кто заставляет тебя чувствовать, чем прожить жизнь в броне, как он сейчас. — А если я сорвусь? — Тогда я подхвачу, — сказала Рита просто. — Я рядом, Олесь. Всегда была. Справишься.       Снова тишина. На этот раз мягкая, как перед рассветом. — Хорошо, — наконец сказала Олеся. — Завтра буду у Пригова. — Умница, — тихо улыбнулась Рита. — И, Олесь… не бойся его злости. Если он рычит — значит, жив. А остальное — переживёте. — Мы уже пережили, — ответила Олеся. — Вот именно, — сказала Рита. — Теперь попробуйте просто жить.       Они попрощались. Когда связь оборвалась, Рита ещё долго смотрела на телефон, а потом шепнула в пустоту, будто кому-то, кто слышит на расстоянии: — Ну что, Бизон… твоя Уманова идёт к тебе. Попробуй теперь не ожить.       Ночь не закончилась — просто сменила оттенок. Олеся так и не легла. Сидела на кухне, босая, в одной футболке, вглядываясь в сигаретный дым, будто тот мог дать ответы. В голове — слова Риты, голос Бори, хриплый, раздражённый, живой. Когда он смотрел на неё сегодня, всё старое — злость, боль, притяжение —поднялось, как волна. И теперь она не могла уснуть. Вернуться в строй... Слишком просто сказано для того, что внутри. Под утро, когда за окном едва серело, она собрала волосы в хвост, умылась ледяной водой и натянула старую полевую куртку. На локте — заштопанный след, внизу — потёртая ткань, но в этом и был смысл. Не идеальная. Живая. Она бросила в сумку документы, чёрную папку с отметкой “резерв”, пачку сигарет и жетон — тот самый, отца. Как оберег.       Дорога до КТЦ заняла меньше часа. Асфальт блестел после ночного дождя, и по утреннему городу ещё не бродили люди. Только фонари и редкие машины. Когда Олеся вышла из машины у КПП, вдохнула воздух — холодный, со вкусом железа. Тот самый запах. Запах службы. Запах дома. — Старший лейтенант Уманова, — представилась она часовому. Тот кивнул, проверил пропуск. — Проезжайте. Вас ждут. Фраза звучала просто, но сердце кольнуло. Ждут.       Она шла по коридору КТЦ уверенным шагом, хотя внутри всё сжималось. Те же стены, те же двери, всё до боли знакомое — даже запах кофе не изменился. Сколько раз они с Борей смеялись над тем, что здесь можно пережить любую осаду, лишь бы был кофе и сигареты. У кабинета Пригова она остановилась. Глубокий вдох, выдох. Две короткие паузы, потом стук. — Войдите, — отозвался знакомый низкий голос.       Кабинет был просторный, но тёмный. Пригов сидел за столом, в очках, просматривая папку — её личное дело. Когда она вошла, он поднял глаза — тяжёлые, изучающие. — Старший лейтенант Уманова, — сказал он ровно. — Прошу. Она подошла ближе, чётко, по уставу, но без показного рвения. В этом движении — дисциплина, а в глазах — тот самый огонь, который он помнил. — Как добралась? — Без происшествий, товарищ генерал-майор. — Рад слышать, — сказал он сухо, но угол его рта чуть дрогнул. — Садись. Она присела напротив, положила на стол документы. — Кошкина вчера с тобой говорила? — Так точно. — И ты согласилась. — Так точно. — Понимаешь, куда возвращаешься? — В строй. Он кивнул, но в глазах мелькнуло что-то вроде усталой иронии. — В строй — это громко сказано. Ты возвращаешься туда, где всё по-прежнему, только люди уже другие. И среди этих “других” — Тарасов. Она не отвела взгляда. — Знаю. — Тогда скажи мне одно, Уманова, — Пригов снял очки, отложил в сторону. — Ты готова не просто служить рядом с ним, а держать его? Потому что сейчас он — не командир. Он — человек, который идёт по краю. — Я не собираюсь его жалеть, — спокойно ответила она. — Он бы этого не простил. Но если я смогу удержать его от падения — значит, вернуться было не зря.       Пригов молчал. С минуту просто смотрел на неё — будто проверял, не дрогнет ли, не мелькнёт ли сомнение. Не дрогнула. — Знаешь, — сказал он тихо, — у тебя та же привычка, что и у него: говорить так, будто на тебя уже навели прицел. Она чуть улыбнулась. — Привычка “Смерча”, товарищ генерал.       Он кивнул, встал и прошёл к окну. За стеклом — плац, серое небо, и дежурный наряд, который маршировал под утренний свисток. — Лаврентьев считает, что ты — его шанс, — сказал он, не оборачиваясь. — Я считаю, что ты — его риск. Но, может, иногда риск — это и есть единственный способ вернуть живого человека. — Я не обещаю чудес, — тихо сказала она. — Я просто буду рядом. Он повернулся, посмотрел ей в глаза. — Иногда этого достаточно.       Пауза. Только секундная стрелка часов и слабый шелест бумаги. — Приказ о твоём переводе уже подписан, — сказал он наконец. — С сегодняшнего дня — в “Смерче”. Командир — Тарасов. Она не шелохнулась, только чуть приподняла подбородок. — Принято. — И, Уманова… — добавил он уже мягче. — Не пытайся его спасать. Просто не дай ему умереть раньше времени. Она кивнула и полнялась. — Есть. Разрешите идти? — Иди, Уманова, иди. Когда дверь за ней закрылась, Пригов долго стоял, глядя на ту самую папку на столе. Потом пробормотал тихо, почти с усмешкой: — Вот и посмотрим, кто кого спасёт.       Коридор КТЦ был таким же, каким она его запомнила: слегка пахнет машинным маслом и старым кофе, лампы на стенах давали ровный, неяркий свет, на полу — полосы от ботинок тех, кто давно знает каждую плитку. За годы службы ничего не изменилось — ни треснувшая плитка у входа, ни шорох винила под ногами, ни то, как двери щёлкают по расписанию. Всё так же жёстко и по-сути, как и люди, что ходят этим коридором. Олеся шла медленно. Каждый шаг отдавало зыбью памяти: ночные сборы, ранние выезды, смех подогретый кофе, сплетни, которые утирали усталость. В голове — плотно, как сводной том, перелистывались лица, разговоры, приказы. Она знала этот маршрут наощупь: два поворота — автоматика дверей, затем налево — и вот она у "Комнаты отдыха".       Дверь с табличкой открылась тихо. С первого взгляда всё было на месте: небольшой кухонный уголок с чайником на плите и четырьмя чашками, стол с помятой газетой, диваны с потертыми подлокотниками, на одном из которых всегда кто-то дремал в ожидании следующей вылазки. Шкафчики вдоль стены — одинаковые, стальные, с магнитными табличками, где записаны позывные: "Кот", "Мура", "Физик" — и цифры, что отражали годы, наряды, жизнь. Она прошла вдоль рядов. Пальцы невольно коснулись холодного металла шкафчика, будто проверяя себя на реальность. Всё пахло чем-то своим: смесью пота, керосина и старой бумаги. Настроение комнаты — ровное, рабочее, с той грубой теплотой, которая появляется только между теми, кто делил с тобой бессонные ночи.       И тут взгляд её зацепился за одну табличку. "Бизон". Позывной Бориса. Не просто слово на металле — короткая, колкая подпись десятков вылазок, ночей на воде, шуток, и тех молчаливых минут, когда он, стоя в углу у окна, казался не из этой комнаты. Табличка почти стерта: этакая серая дорожка от пальцев, отпечатки, оставленные годами. В грудь словно вонзился ледяной костыль: память — как плёнка — вспыхнула и проскочила серию картинок без звука: его ухмылка, брызги воды, как он отводил взгляд, когда она входила в расположение; тот день на берегу, где всё пошло не так; и — совсем недавно — его пустые глаза в палате. Она замерла. Внутри — странное, холодное: не боль и не облегчение, а предательская щемящая ностальгия: вроде бы всё ещё тот же, а вроде бы и нет. Сердце чуть подкосилось, но гордо не выдало дрожь — привычка стоять ровно, не показывать, что шевелится что-то внутри. Её вырвало из потока воспоминаний стук каблуков. В дверях появилась Рита — как всегда без лишних движений, но с тем прискорбно-теплым выражением, которое появлялось на её лице, когда речь шла о людях, что нельзя бросить. Она посмотрела вокруг, оценила комнату взглядом старого воина, и сразу же заметила, как Олеся остановилась у того самого шкафчика. — Вот ты где, — сказала Рита ровно, но в голосе было столько тепла, сколько нужно, чтобы сразу растопить лёд. — Задержалась с возвращением. Прибыла как гость, или уже окончательно?       Олеся медленно отвела взгляд от таблички. В её лице не отразилось ни растерянности, ни вины — только собранность, та самая, что спасала в самых жёстких ситуациях. — На время, — ответила она ровно. — И это ни в коем случае не экскурсия по фамильным шкафчикам.       Рита тихо хмыкнула, будто соглашаясь и одновременно не веря. Она подошла, облокотилась на соседний шкафчик, закрыла глаза на секунду — деликатный жест, будто ощупывала ту самую энергию памяти, которая здесь всегда была — и у которой были свои лица. — Видела его? — спросила она, чуть тише, не желая навешивать ярлыков. — Видела, — ответила Олеся. Голос был короток, но в нём слышалась усталость и твёрдое намерение. — Он жив… и не совсем. Рита кивнула, будто читая исписанную заранее карту. — Поняла. Значит, ты сделала то, что должна была. Это главное. — Он покурил, — сказала Олеся сухо, и губы её дрогнули на тени улыбки, — и сразу стало ясно: не всё потеряно. Рита усмехнулась. Её взгляд прошёл по комнате, затем задержался на табличке "Бизон". — Ты же знаешь, — тихо сказала она, — он — не пауза. Он — заряд. И если его разбудить правильно — да, будет шум. Может, даже хаос. Но иногда хаос лечит сильнее, чем порядок.       Олеся посмотрела на Риту — на ту женщину, которая для неё была и старшей, и почти матерью. В глазах Багиры не было приказного тона, была та горящая убеждённость, от которой невозможно отмахнуться. — С возвращением в строй, — мягко напомнила Рита. — Не расслабляйся.       Олеся кивнула. Она уже знала; это было не приказом, а подтверждением того, что сейчас начинается что-то большее, чем просто перевод. Это было начало игры, где правила ломались ради одного — чтобы вернуть человека, который много платил и ещё не расплатился до конца. Обе на мгновение задумались в тишине комнаты отдыха — под старым светом, среди чашек и диванов, где так много раз рождалась их обычная, грубая и честная жизнь. Потом Рита хлопнула ладонью по шкафчику в лёгком жесте одобрения и, чуть смягчив голос, добавила: — Хорошо, что ты пришла. Он тебя заметил. Это уже полдела.       Олеся ответила коротким кивком — не более. В её взгляде промелькнуло то, что не выразить словами: решимость, страх и тот самый упрямый огонь, что всегда тащил вперёд. Они вышли из комнаты почти синхронно — два шага разных судеб, которые снова сходились. Коридор встретил Олесю гулким эхом шагов. Свет ламп отражался от серого линолеума, пахло пылью, оружейной смазкой и кофе — всё по-старому. На мгновение показалось, будто она снова вернулась в прошлое, просто выдохнула из другой точки времени. Шаги впереди раздались внезапно — тяжёлые, уверенные. И знакомый силуэт. — О-о, кого я вижу, — протянул Булатов, выходя из соседнего кабинета. Всё тот же — широкий, крепкий, с коротко стриженной сединой, с тем самым спокойным лицом, на котором даже морщины казались уставшими, но добрыми. Он окинул Олесю взглядом сверху вниз, потом усмехнулся. — Вот это новости. Уманова собственной персоной. Ты что, решила снова в ад вернуться? — А что, без меня тут рай устроили? —огрызнулась она с тем самым прищуром, который всегда выбивал у него смешок. — Нет, — хмыкнул Батя. — Тот же бардак, только теперь тебе в придачу достаётся ещё и Тарасов.       Олеся подняла бровь, руки сунула в карманы куртки. — А он что, теперь по ведомости идёт как особо опасный? Булатов фыркнул. — Как по мне — да. После последнего всё держится на тонкой нитке. Ты же понимаешь, Олесь, — он стал серьёзнее, — теперь на тебе не просто задание. Теперь у тебя на плечах человек. И не какой-нибудь, а тот, кто способен и спасти, и потянуть на дно одновременно. Ты уверена, что готова к этому? Она усмехнулась — коротко, резко. — Батя, я, кажется, уже там побывала. Так что возвращение домой — это не спуск, а привычка. А насчёт “держать его”… ну, если он опять полезет туда, куда нельзя, — я и пинка дать смогу.       Булатов рассмеялся, покачал головой. — Да, вот за это я тебя и любил всегда, Уманова. С тобой хоть на дно, хоть на крышу КТЦ — одно и то же. Ты, главное, не передумай, когда увидишь его. — Я уже видела, — тихо сказала она. Булатов чуть прищурился, но не стал задавать лишних вопросов. — Ну что ж, — он хлопнул её по плечу, — добро пожаловать обратно в “Смерч”. Дом твой помнит. Она кивнула, сдержанно, без пафоса. — А где сами “Смерчи”? — Возвращаются с задания. Должны быть с минуты на минуту, — ответил Батя, глянув на часы. — Рита уже ждёт их в штабе. И, — он приподнял бровь, — будь готова. Увидев тебя, они, скорее всего, подумают, что призрак вернулся. — Пусть думают, — усмехнулась она. — Главное, чтобы Тарасов не решил, что у него галлюцинации. Булатов тихо рассмеялся, но в смехе была теплая тревога. — Знаешь, Олесь, я всегда говорил: ты как буря — после тебя ничего не остаётся прежним. Вот и теперь, кажется, КТЦ пора держаться покрепче.       Она лишь качнула головой, уже идя по коридору. Каждый её шаг становился увереннее, а за спиной раздавался добродушный бас Бати: — Эй, Уманова! — Что? — Если вы с Бизоном снова начнёте взрывать всё вокруг — хотя бы предупреди заранее. Олеся, не оборачиваясь, подняла руку — короткий военный жест, наполовину насмешливый, наполовину благодарный. И исчезла за поворотом, где уже слышался приглушённый гул — возвращались “Смерчи”.       Коридор за поворотом загудел задолго до того, как они появились. Олеся остановилась — слышно было уже с конца коридора: короткие голоса, глухие шаги по плитке, и кто-то, как обычно, ворчит, что в КТЦ пахнет "как в операционной". “Смерчи” возвращались. И вот в дверях показались трое: Вася с вечной кривой ухмылкой и походкой человека, который видел слишком многое, чтобы хоть чему-то удивляться; следом за ним — Женя, с повязкой на запястье, в мятом термобелье под курткой, усталая, но довольная; и позади — Серёга, тот самый, кто даже в аду умудряется шутить про “формулы успеха”. Первым её заметил Кот. Он шёл, глядя в пол, пока взгляд не споткнулся о знакомые берцы. Поднял глаза — и замер. — Не понял… Улыбка медленно расползлась по лицу. — Так это что за явление природы такое? Уманова собственной персоной? Мура, стоявшая рядом, тоже застыла на месте, а потом выдохнула: — Ни фига себе… И через секунду уже шагнула вперёд, обняла Олесю крепко, как родную. — Олеська! Ты что, с неба свалилась? Физик, как обычно, не удержался от комментария: — Скорее из резерва. Прямо с облаков бюрократии!       Смех разрядил воздух, и напряжение ушло. Казалось, коридор на секунду ожил — как бывало когда-то, когда они ещё все были вместе, без потерь, без тишины. — Ну, рассказывай, — сказал Кот, покосившись на неё. — Ты к нам или проездом? А то, может, опять в учебку на переквалификацию? Олеся чуть приподняла подбородок, дерзко, по-старому. — К вам, — ответила спокойно. — Официально — по переводу. — Ха! — выдохнула Мура, хлопнув её по плечу. — Вот теперь точно весело будет. Но тут Кот чуть нахмурился, что-то уловив в её тоне. — Постой… “к вам” — это как? Ты же… — В строю, — перебила она. — С сегодняшнего дня. Физик присвистнул. — Ага. И угадай, кого нам возвращают вместе с тобой? Олеся посмотрела на него холодно, но в уголках глаз мелькнула улыбка. — Уже знаю.       И в тот момент в коридоре повисло странное, нервное молчание. Как будто все одновременно вспомнили прошлое — дежурства, выезды, споры до хрипоты, и тот день, когда их “парочка” могла свести с ума даже каменную стену. Кот первый не выдержал, фыркнул и пробормотал себе под нос: — Всё, пошли весёлые времена… Физик хохотнул: — Да уж, пожарным дежурить теперь придётся. Мура закатила глаза, но в улыбке её было больше радости, чем тревоги. — Главное, чтоб живы остались. Всё остальное — переживём. Олеся чуть усмехнулась, перекинув взгляд с одного на другого: — Вы как были балаганом, так и остались. — А ты как была занозой, так и вернулась, — парировал Кот. — Без тебя скучно, признаём. Физик подмигнул: — Только вот скажи, Олесь, если вас с Бизоном в одну группу ставят — нам противогазы брать сразу или подождать первого взрыва? Она ответила спокойно, с лёгкой тенью улыбки: — Возьмите лучше аптечки. Психологические. И ушла вперёд по коридору, оставив троицу переглядываться — с тем самым выражением, в котором перемешались ностальгия, тревога и предвкушение. Кот провёл её взглядом и тихо сказал: — Господи, верните камеру наблюдения, я не хочу это пропустить. Мура, засмеявшись, добавила: — Да ну вас. Если эти двое снова рядом — то скучать нам не придётся. И “Смерчи”, в полном составе, двинулись за ней — туда, где уже начиналась новая глава их собственной бурной истории.