Часть 17 (Жить по пунктам)

      В коридорах госпиталя пахло антисептиком, кофе из автомата и чем-то ещё — усталостью. Боря шёл медленно, но уверенно, руки в карманах куртки, взгляд — тот самый, от которого у молодых санитаров моментально пропадает желание шутить. На лице — ни эмоций, ни интереса, только усталое "ну, привет, жизнь, опять ты". Олеся шла чуть позади, на полшага — вроде бы сопровождает, а вроде и страхует. Её шаги были мягче, но в глазах — настороженность: она помнила, как его не любили больницы, и понимала, что одно неверное слово может обернуться бурей.       Они вошли в отделение. Первая их заметила медсестра на посту — молоденькая, с бейджиком «Е. Коваленко». Она подняла глаза, увидела Тарасова… и замерла. — Господи… — выдохнула она. — Вы же… — Да, — хмуро сказал Боря, не дав договорить. — Я. Не привидение, не муляж. Живой. Временно. Медсестра моргнула, будто не веря, потом резко выпрямилась: — Простите, я просто… думала, вы уже… — Не дождались, — коротко бросил он и прошёл мимо. Санитар у двери, узнав знакомое лицо, поспешно отвёл взгляд, будто боялся встретиться с ним глазами. Даже дежурный врач, выходя из ординаторской, на секунду застыл, а потом, с натянутой улыбкой, произнёс: — Капитан Тарасов… как неожиданно. — Для кого как, — буркнул Боря. — Где тут ваш шаман-психолог? Олеся только покачала головой: — Тарасов… — Что? — он бросил на неё короткий взгляд. — Я вежливо спросил. — Ага. Ещё чуть-чуть — и аплодировать начнут, — пробормотала она.       В этот момент дверь в конце коридора открылась, и показался Лаврентьев — в белом халате поверх гражданской одежды, с папкой в руке. Он окинул коридор взглядом и сразу понял, что “эпицентр напряжения” — именно там, где стоит Тарасов. — Спокойно, коллеги, — сказал он ровно, подходя ближе. — Он ко мне. Медперсонал синхронно выдохнул, как после снятия тревоги. Кто-то даже попытался улыбнуться. Боря хмыкнул: — Привычно. Вижу, репутация опередила. — Она всегда идёт впереди тебя, — заметил Александр Викторович, остановившись рядом. — А ты, как обычно, врываешься с эффектом гранаты. — Зато живой, — пожал плечами Боря.— Это уже достижение. — Для нас — чудо, — усмехнулся Лаврентьев. — Пойдём. Кабинет тот же. Олеся кивнула и хотела было пойти за ними, но Александр поднял руку. — Ума, подожди. Дай мне с ним пару минут. — Уверены? — прищурилась она. — Он сегодня на режиме "укусить, потом объяснить". — Уверен, — спокойно ответил он. — Если что, у меня прививка от Бизона уже давно. Боря фыркнул, но без злости. — И всё-таки живучий ты, Саша. — Это от общения с такими, как ты, — усмехнулся Лаврентьев. — Заходи, герой, посмотрим, как твои внутренние демоны поживают.       Он развернулся, и Тарасов пошёл за ним, оставляя за спиной шёпот персонала и взгляд Олеси — внимательный, чуть тревожный. А в коридоре снова стало тихо, только кто-то из медсестёр шепнул другой: — Это он, тот самый Тарасов… Бизон… И ответ последовал едва слышно, с уважением и каплей страха: — Да. И он опять на ногах.       Коридор кабинета был прохладен, запах антисептика резал ноздри, но в целом — обычная больничная стерильность. Лаврентьев закрыл дверь за ними и, не делая лишних пауз, положил папку на стол. В его жесте не было ни официоза, ни сочувствия — просто факт, собранный из многих похожих судеб. — Садись, — сказал он коротко. Тарасов опёрся на стул так, будто кресло для него было не комфортом, а очередной преградой. Он не смотрел прямо на Александра — взгляд завис где-то над плечом, привычно холодный.       Молчание висело секунд пять, затем Лаврентьев без предисловий и с кромсальной ясностью перешёл к делу. — Я не буду тебя уговаривать, — голос был ровный, почти сухой. — Ты знаешь, в чём суть. Это не разговор "на авось" и не пожелание доброго утра. — Ты мне всегда нравился тем, что не любил слова, — отозвался Боря хрипло. — Но давай без диагнозов. — Диагноз простой: ты живёшь в состоянии, которое называется "остановка адаптации". Ты ходишь, дышишь, но твоя работа от этого страдает. Группа рискует, ты рискуешь. И так будет продолжаться, пока кто-то не ставит на тебя точку. — Лаврентьев расправил папку, пальцем провёл по листам, но не подарил им тепла. — Врачи говорят, тело держит. Все согласны, что физически ты на ногах. Психика — отдельная история. Если ты не начнёшь работать над ней всерьёз, я вынужден буду вынести кадровое решение. — "Кадровое решение" — это какой эвфемизм сегодня? — Боря усмехнулся, но усмешка была тонкой как бумага. — Списать и похоронить? Ты так некрасиво говоришь о людях. — Красиво тут не причём, — сказал Лаврентьев хмуро. — Я не шучу. Ты нужен службе, если ты в строю. Но служба — это не музей трофеев. Это механизм. И механизм не может работать на память о героизме. Либо ты в немогущем состоянии, либо ты снова полезен. Выбор за тобой.       Он сделал паузу и добавил, меняя тон — не ужесточая, а точнее вымеряя слова, как хирург: — Есть вариант мягче. Есть человек, которая тебя знает и с которой ты когда-то… был иным. Рита настаивает на том, чтобы Уманова была рядом: в группе, в рабочем процессе, при необходимости — дома. Она сможет держать дисциплину и держать тебя. Но это не развлечение — это условие. Либо ты сам встаёшь и работаешь над собой, либо пусть Ума делает это за тебя. Если и это не сработает — я увольняю тебя с должности, и точка. — То есть выбор неизбежно за тобой? — переспросил Боря, сдержанно. — Ты хочешь, чтобы меня "пристроили" под кого-то? — Я предлагаю инструменты, — ответил Александр. — Ты говоришь, что всё разрешено, если ты — Бизон. Я говорю: неправда. Всё не разрешено. Тебя можно вернуть в строй двумя путями: ты сам берёшься за себя и работаешь, как боец, а не как пациент; или мы ставим рядом того, кто тебе дороже устава и чья воля перевесит твою самоуверенность.       Боря выдохнул, глаза мельком проследили за рукой, что непроизвольно сжала папку на столе. Внутри у него — та же пустота, но в ней теперь постукивали иные ритмы: раздражение, вызов и что-то, что можно было бы назвать надеждой, если бы он позволил слову прийти. — Ты хочешь, чтобы я стал маленьким, — пробормотал он. — Чтобы меня кто-то водил за руку? — Не маленьким, — парировал Лаврентьев, — а ответственным. — Ответственность — это скучно. Я привык к азарту. — Азарт отлично помогает в бою, — сказал Александр, не уронив ни грамма строгости, — но в мирной жизни он убивает. Твоя "свобода" раньше была боевой необходимостью. Сейчас она — риск для тебя и для других. Я не хочу терять тебя по глупости.       В кабинете повисла жестокая правда. Боря скупо рассмеялся — смех этот не согрел, но и не сломал. Он мог принять приговор с язвительной бодростью — так себе утешение. Слова Лаврентьева действовали на него иначе: как зеркало, в котором нельзя выбросить отражение. — И если я скажу "попробую сам", — спросил он наконец, — ты поверишь? — Я не по вере работаю, — ответил Лаврентьев. — Я по фактам. Ты дашь мне результаты — останешься в строю. Не дашь — уйдёшь в резерв, и мы разберёмся, что с тобой делать дальше. — А если я начну вести себя как скотина в полях, будешь ты меня тогда миловать? — Боря, как прежде, всякая провокация — его защитный рефлекс. — Я не милую, — твёрдо сказал Лаврентьев. — Я тороплюсь предотвратить больше бед. Мне не всё равно. Ты помнишь, как я тебе говорил после того взрыва? Я тогда сказал: "Я не брошу, но и ты делай шаги". — Голос его смягчился на мгновение, и в этом смягчении — след от того, что связывало их прежде. — Ты жив не потому, что ты легенда. Ты жив потому, что кто-то не дал тебе уйти. Сейчас у тебя тот же шанс — не променять жизнь на гордость.       Боря смотрел. В его взгляде заискрилась старая ярость, прикрытая новой усталостью. Он мог ответить клином, мог рявкнуть, мог уйти. Но всякий раз, когда он вспоминал ночь, где почти утонул, где грянул взрыв — там было не только тело, там была чья-то рука, кто-то, кто не дал подпись "умер". И он понимал, что Лаврентьев говорит не от чинов, а от долга. — Значит, выбор, — медленно согласился он. — Либо я начинаю лечиться от своей гордости, либо ты приструнишь меня в руки той, кто разносит мои мозги в лепёшку по вечерам. — Либо именно так, — подтвердил Александр. — Ты сам решаешь, что предпочтёшь: работу с собой или работу с тобой под наблюдением. Варианты не идеальны. Но один из них — твоя работа, другой — увольнение и… неизвестность.       Боря глубоко вдохнул. Его дыхание было чуть слышно — как будто внутри ещё где-то плескалась вода и требовала воздуха. Он посмотрел на Лаврентьева — и в этом взгляде, впервые за долгое время, не было лишь насмешки. Было что-то другое: усталый прагматизм, готовность играть по правилам, если только эти правила вернут ему смысл. — Оставь Уманову, — сказал он тихо, словно бросая вызов самому себе. — Пусть она посмотрит, что из меня можно вытянуть. — Ты уверен? — спросил Александр, но в голосе уже не было сомнения. Он видел, что решимость Бориса — не театральная отмашка, а суровая необходимость. — Никогда не был так уверен в своих поражениях, — усмехнулся Боря. — Но попробовать стоит.       Лаврентьев кивнул, записал что-то в папке и, наконец, позволил себе короткую, почти человеческую реплику: — Если она не справится — я найду другой способ. Но сначала пусть попробуют люди, которые знают тебя лучше всех. И не забывай: "всё разрешено, если ты — Бизон" — это не про безнаказанность. Это про цену, которую ты уже заплатил. Сейчас платёж продолжается другим способом. Или ты берёшься жить — или от службы уходишь. Иначе я не могу рисковать группой и людьми.       Боря молчал, переваривая. В его груди что-то ворочалось, неистово и неохотно. Гордость, упрямство, ещё недоверие к собственным желаниям — всё перемешалось в плотную кашу. — Тогда оставь, — ещё раз повторил он и, поднявшись, стоял как прежде — как памятник, но теперь с трещиной, через которую могли пройти чужие руки. —Только знай: если она начнёт меня спасать — я буду сопротивляться. Это моя природа. — Я этого и жду, — сухо сказал Лаврентьев. — Чтобы ты сопротивлялся жизни меньше, чем смерти.       Они молча вышли из кабинета. В коридоре Боря чуть помедлил, оглянулся на Олесю, и в его взгляде — скользком, неуверенном — она прочла то, что не сказал ни Александр, ни он сам: просьбу о том, чтобы не отпустить. Затем он, гордый и странно уязвимый, шагнул дальше — за новым порядком, за возможностью быть не только "Бизоном", но и человеком, которого кто-то удержит за шкуру, пока тот снова не научится держать себя сам.       Кабинет Лаврентьева пах тяжёлым воздухом — папки, старые бумаги, чёрный кофе, который он не успел допить. Он усадил Олесю напротив, положил на стол её отчёт и посмотрел так, будто собирался вывернуть мысли наружу по пунктам, как черновик. — Слушай внимательно, — начал он тихо, но в голосе не было ни намёка на мягкость. — Я вижу, как ты смотришь на Тарасова. И я знаю, что это не просто профессиональный интерес.       Она отодвинулась в кресле, стараясь удержать лицо ровным. — Александр Викторович, — сказала она спокойно, — я не собираюсь обсуждать свои чувства. — Я не прошу тебя обсуждать их для эстетов, — сказал он сухо. — Я прошу тебя вспомнить одно простое и страшное: когда человек в твоём поле зрения — не просто кадр в отчёте, а тот, кто может умереть не под пулями, а под бумажными решениями, — ты отвечаешь. За него. За тех, кто рядом. За тех, кто придёт после.       Олеся стиснула губы. Слова Лаврентьева попадали точно в место, где у неё ещё болело — не от новых разговоров, а от старых шрамов. — Я слышала, что ты называешь его "последним реальным шансом", — немного горько сказала она. — И это звучит… пафосно. Но я не собираюсь быть чьей-то санитаркой для души. Я не собираюсь растворяться снова. Я уже плакала — не от него, а от того, кем становилась рядом с ним. Я не вернусь в ту Уманову, которая теряла себя. — Ты думаешь, я не знаю, — ответил он. — Я помню тебя ту, которой приходилось быть сильной ещё ребенком, которая стала боевым офицером не ради славы, а потому что выбора не было. Я видел, как ты рвала себя на части, когда ему было плохо, и как ты вытаскивала его из ситуаций, где другие просто констатировали потерю. Ты знаешь цену этим рукам. И я знаю, как они действуют.       Он тихо сделал глоток кофе, и в комнате на секунду стало ещё тише. — Слушай меня без эмоций, Ума. Есть факты: физически он держится. Психически — шаткий. Если мы не поставим рядом с ним человека, который не позволит ему уходить в ту пустоту обратно, — его спишут. Формально — резерв. Фактически — это будет конец. Для него это то же самое, что тебе приказ "в бой": не выполнить — значит умереть. Ты понимаешь разницу? Это не метафора.       Олеся почувствовала, как у неё подступает ярость: не к Лаврентьеву, а к тому жесткому миру, где решения сводятся к "либо — либо". Он видел это в её глазах и, не меняя тона, нажал дальше. — Я не прошу тебя стать его матерью, Господи, — сказал он почти мягко. — Я прошу тебя быть тем, кто умеет с ним говорить на его языке. Кто будет ругать, когда нужно. Кто не даст ему сделать глупость. Кто станет линией, через которую он не пройдёт в бездну. Ты — человек, который умеет этого добиваться. И ты — единственная, у кого есть к нему ключ. Она резко рассмеялась, но смех был острым. — "Единственная" — это громко сказано, — сказала она. — Лично я убеждена: человека нельзя спасать из жалости. Его можно только вытащить, если он сам захочет. Я не собираюсь заниматься им, пока он не вытянет за собой руку. — Ты думаешь, он это сделает по мановению? — Лаврентьев чуть приподнял бровь. — Ты знаешь его так же, как я. Он будет биться в одиночку, пока у него не кончатся силы. Он не попросит помощи — он не умеет просить. И если его никто не поймает — никто и не заметит, что пропал. Это не роман, Ума. Это выбор: дать ему шанс или позволить системе снять его.       Она сжала ладони на коленях, в её голове мелькали картины — их первые столкновения в поле, его глухая злоба на её упрямство, те редкие минуты, когда она видела, как он смягчается, — и как потом снова затягивался в панцирь. Она помнила, как любила его "без памяти", и помнила, чем это обернулось: целиком отдаваясь, она теряла ту часть себя, которую выстрадала годами. — Я не могу обещать, что буду рядом 24/7, — сказала она наконец, голос ровный, хоть в нём и дрогнула усталость. — Не вернусь в ту роль, где я — его опора. Я не стану тащить за собой жизнь ради чужой болезни. Если он хочет жить — пусть докажет это сам. — Я не прошу тебя быть круглосуточным спасателем, — мягко сказал Лаврентьев. — Я прошу — дай ему шанс. Дай ему тебя как якорь, когда он начнёт снова тонуть. Не растворяйся, но будь рядом. Не убегай при первых провалах. Будь тем, кто не позволит окончательно сойти с дистанции — потому что иначе мы потеряем не только бойца, мы потеряем человека, который может ещё сделать многое. Он смотрел на неё не как начальник, а как человек, который видел и не мог молчать: кто-то должен был сказать, насколько зыбким был выбор, и кто-то — попросить сделать шаг, который спасёт. В его голосе сквозило и личное: он знал цену потерям, он не хотел, чтобы ещё одна жилая душа затонула из-за бюрократии.       Олеся закрыла глаза. В её голове шла война аргументов, личных обид, профессиональных правил. Ей не нравилось чувствовать себя распахнутой, уязвимой снова — но она ещё меньше хотела быть свидетелем чьей-то медленной смерти. — Я не обещаю слепой преданности, — сказала она на выдохе. — Я не подарю ему себя без остатка. Но если он начнёт тонуть — я буду рядом. Не потому что я ему что-то обязана, а потому что, если он уйдёт, это будет на моей совести.       Лаврентьев кивнул, и в этом кивке было одновременно облегчение и строгая оценка: шаг сделан, но он будет требовать результатов. — Хорошо, — сказал он мягче, — этого достаточно для начала. Я не прошу тебя жертвовать собой. Я прошу тебя быть разумной и жесткой одновременно. И помни: это не только о нём. Это о том, кого ты можешь спасти, не дать умереть.       Она открыла глаза. На её лице не было ни трогательной слёзности, ни пафосной решимости — была просто тихая деловитость и усталое согласие. — Тогда начнём работать, — ответила она. — Но сначала — дай мне приказ, чтобы я знала, где ставить границы.       Александр Викторович позволил себе редкую улыбку — ту самую, что появлялась только когда он был уже слишком серьёзен, чтобы оставаться мрачным. Он откинулся на спинку кресла, сцепил пальцы и посмотрел на Олесю поверх очков, будто собирался сменить тему. — Кстати, — сказал он нарочито небрежно, — я ведь уже один раз видел, как ты его “держишь под контролем”. Олеся прищурилась, подозрительно выгнув бровь: — Это сейчас к чему? — Да так, — в голосе Лаврентьева мелькнула тень усмешки. — Картина, знаешь ли, незабываемая: захожу, значит, проверить, как чувствует себя мой “пациент”, а там… Он сделал паузу, подбирая слова, и наконец произнёс с тем самым академическим спокойствием, что обычно предвещает сарказм: — Тарасов — в трусах, с кружкой кофе, довольный, как кот на солнце. А рядом — ты. В футболке, которая явно не по уставу, и, судя по всему, без камуфляжных брюк. И оба делаете вид, что так и надо. Олеся закатила глаза, но краска уже залила щёки. — Александр Викторович… вы тогда сами пришли без предупреждения! — А вы — без штанов, — хмыкнул он. — Тоже, между прочим, нарушение режима. — Мы просто пили кофе! — огрызнулась она. — Угу, — протянул он, почти весело. — И судя по выражению лица Бизона, кофе был с добавками. Олеся, хоть и пыталась сохранить строгость, рассмеялась — нервно, но искренне. — Если вы намекаете, что между нами… — Я ни на что не намекаю, — спокойно перебил он. — Я констатирую факт: вы двое — химия, которая не растворяется временем. Даже когда вы спорите, это не ненависть, это притяжение. Я видел это тогда, и вижу сейчас. Он на секунду посерьёзнел, голос стал тише, но не мягче: — И именно поэтому я уверен: если кто-то и способен вернуть его обратно, то это ты. Потому что ни один психолог, ни один приказ, ни один устав не заменит того, что у вас было… и, судя по тому кофе в трусах, до сих пор есть.       Олеся, всё ещё красная, села ровнее, пытаясь вернуть себе прежнюю холодность: — Я всё ещё считаю, что это безумие. — Конечно, — кивнул он. — Но безумие, которое может спасти ему жизнь. Он допил свой холодный кофе, вздохнул и добавил, чуть с усмешкой: — Только, ради Бога, если я решу навестить вас ещё раз — наденьте хоть штаны. А то у меня сердце не железное. — Учитывая, кто мой “подопечный”, — парировала Олеся, — штаны — наименьшая из проблем.       Лаврентьев рассмеялся, качнул головой и, наконец, позволил себе потеплеть взглядом: — Вот и держись этого настроя, Ума. И не дай ему снова утонуть. Даже если для этого придётся вытаскивать его из кровати — в трусах и без устава. Он поднялся, но в голосе всё ещё звучало серьёзное: — Это не приказ, Олеся. Это просьба. От человека, который видел слишком многих, кого уже не вернёшь.       Олеся опустила глаза, на губах мелькнула тень улыбки — упрямая, немного грустная, но живая: — Хорошо, Александр Викторович. Но если он снова начнёт чудить —считайте, я вас предупреждала: я его прибью. — Только аккуратно, — усмехнулся он. — Нам ведь нужен живой Бизон. Хоть и без штанов.       Лаврентьев улыбнулся так, будто собирался вставить окончание к только что произнесённой суровой фразы — и вдруг позволил себе лёгкую, почти мальчишескую дерзость. — Знаешь, Ума, — начал он, будто переключаясь в более личный режим, — не всё в жизни лечится разговорами и уставами. Иногда хороший секс — лучшее средство от депрессии и от привыкания к собственной тишине.       Олеся дернулась: в её лице сразу смешались и недоумение, и раздражение, и чуть слышная борьба со смехом. Она сжала ладони на папке, пытаясь вернуть себе привычную холодность. — Александр Викторович… вы серьёзно сейчас это говорите? — сухо спросила она. — Я не кафедра "психотерапия любовью". Он пожал плечами, не отступая от намёка, но голос у него был мягче — не провокация, а искреннее наблюдение. — Я говорю это не как шутку. Ты сама сказала: он живёт, но пуст. У него нет ничего, что возвращало бы интерес к жизни — ни хобби, ни семьи. У тебя же сейчас нет "объекта для удовлетворения потребностей", как ты говорила в телевизионном стиле. Оба "дефолтны", так сказать.       Олеся прищурилась и чуть смягчилась — не от смущения, а от раздражающего трезвого взгляда, от которого невозможно было спрятаться. — И что — вы предлагаете свести их вместе под предлогом терапии? — её голос был ироничен, но в нём прозвучало и серьёзное "нет". — Я предлагаю смотреть практично, — ответил он спокойно. — Вы вынужденно оказались в одном пространстве. Вы оба огромные упрямцы и оба — те, кто может натолкнуть другого на жизнь. Если эмоция перерастёт в нечто большее — это не будет моей проблемой. Это будет вашим решением. Я лишь констатирую: иногда "полезное" и "приятное" можно объединить конструктивно. При этом главное — границы и согласие. Никто не имеет права навязать ничего постороннему.       Олеся посмотрела на него долгим, проницательным взглядом, в котором слышалась и усталость, и сопротивление старым сценариям. — Ты предлагаешь мне снова раствориться? — сказала она тихо. — Я этого не стану делать. Никогда. Если я буду рядом — то как равный, а не как жертва своих чувств. Лаврентьев кивнул, без упрёка, скорее как старший товарищ, дающий жёсткий, но честный совет. — Я знаю тебя достаточно, чтобы не требовать самопожертвования. Я говорю про прагматику: если вы двое сможете договориться о правилах — о том, что допустимо, о том, как работать с его рвением к разрушению — то и функционально, и лично вы оба можете выиграть. Но решение — за тобой. И ни я, ни служба не будут диктовать романтические шаги. Только ответственность и результат.       Олеся глубоко вздохнула, пережёвывая иронию, серьёзность и ту зыбкую возможность, что в его словах мелькнула. Наконец она откинулась назад и, чуть улыбнувшись — уже без стеснения и без прежней растерянности, — ответила ровно: — Хорошо. Я не обещаю подарить себя. Но если буду рядом, то только по-военному: с приказами, границами и условиями. И если "объединять полезное с приятным", то только при соблюдении правил. Понял?       Лаврентьев улыбнулся — не насмешливо, а по-товарищески, и в этой улыбке было и разрешение, и ожидание результата. — Понял, — сказал он. — Тогда двигайтесь по плану, Ума. Только помните: риск есть всегда. Но хуже всего — ничего не делать.       Коридор был полутёмным, только редкие полосы света из окон резали сероватый линолеум. Олеся вышла из кабинета, прикрыла за собой дверь и остановилась — в коридоре пусто. Тишина. Только где-то далеко слышался звон каталок и шелест бумаг в ординаторской. Она огляделась, потом медленно выдохнула: — Ну конечно… Его не было. Ни на стуле у стены, где она его оставила, ни внизу у стойки. Даже халат, который выдали для "пациентов" — исчез. Вместо этого — открытая форточка, лёгкий запах табака, и след ботинка у стены, будто кто-то привалился плечом, стоя в задумчивости. — Тарасов, — процедила она, — ты же обещал, что не будешь… Но фраза повисла в воздухе, потому что в глубине души она знала —обещания и Боря Тарасов несовместимы по определению. Если где-то можно нарушить правило — он уже там. Если есть запрет — он найдёт способ обойти его с ухмылкой.       Она двинулась по коридору, подошла к лестнице, откуда тянуло свежим воздухом. И уже через секунду услышала — приглушённое потрескивание огня и тихий кашель. Открыв стеклянную дверь, вышла на крыльцо. И — вот он. Стоял у перил, в одной руке — сигарета, во второй — стаканчик из-под кофе. Холодный воздух цеплялся за волосы, куртка расстёгнута, шрам под подбородком поблёскивает в дневном свете. Он даже не обернулся. Только, услышав шаги, выдохнул дым и сказал лениво, не глядя: — Долго ты у него, как на приёме у прокурора. — А ты, как обычно, не дожидаешься, — ответила она, спускаясь на ступень ниже. — Я свои заключения уже получил, — усмехнулся он. — Свежий воздух и никотин полезнее, чем его моральные вливания. — Тебя же за это запрут обратно в госпиталь, — напомнила она. — Так меня и так запрут когда-то, — отрезал он. — Я просто заранее репетирую свободу. Она сложила руки на груди, чуть склонив голову, как преподаватель, который прекрасно знает, что студент опять врёт. — Репетируешь, значит. А заодно раздражаешь всех вокруг? — Это побочный эффект, — с каменным лицом произнёс Боря. — Я не виноват, что мой процесс восстановления несовместим с системой. Олеся покачала головой, подошла ближе и, чуть прищурившись, сказала: — Если ты думаешь, что можешь дымом прятать пустоту — не выйдет. Я тебя насквозь вижу. — И что видишь? — он наконец повернулся к ней, глядя прямо. — Того же, кого видела тогда. Упрямого, злого, гордого идиота, который снова делает всё наперекор, чтобы не признаться, что ему страшно.       Он тихо фыркнул, усмехнулся, но глаза остались серьёзными. — А ты всё так же дерзишь, — сказал он. — Не изменилась. — Это ты изменился, — ответила она. — Даже не дожидаешься, пока тебя позовут. Всё сам, всё наперекор. — И всё равно жив, — сказал он устало, докуривая до фильтра. — Значит, способ работает. Она на секунду замолчала, глядя, как ветер разгоняет дым, и сказала тише, без привычной колкости: — Иногда выжить — не значит жить. Он не ответил. Только затушил сигарету о поручень, медленно выдохнул и бросил взгляд в сторону её машины. — Поехали уже. Пока ты не начала лекцию. — А если начну? — Тогда я закурю вторую, — хмыкнул он. Олеся вздохнула, сдерживая улыбку. — Садись, Бизон. Пока я не передумала и не сдала тебя обратно в руки Лаврентьева. Он улыбнулся краем губ — коротко, без веселья, но с какой-то странной благодарностью. И, проходя мимо неё, тихо сказал: — Ты же не сдашь. Ни меня, ни себя. Она промолчала, глядя ему вслед. И впервые за долгое время почувствовала — да, раздражает, выводит из себя, доводит до белого каления… Но живой. Он — живой. И пока он рядом, она не позволит ему снова утонуть.       Машина мягко урчала, прорезая поток. Олеся держала руль двумя руками — слишком крепко, будто ехала по минному полю, а не по асфальту. Боря сидел рядом, откинувшись на спинку сиденья, с привычным прищуром и едва заметной ухмылкой — из тех, что у него появлялись всегда, когда он намеренно раздражал кого-то. Особенно её. Минуту ехали молча. Потом он хмыкнул: — Ну? — Что — ну? — Что он тебе там говорил, твой доктор душевных ран? — лениво спросил Боря. — Судя по твоему лицу, лекция была с продолжением. Олеся закатила глаза: — Тебе лишь бы обсудить. — А что, нельзя? Я, между прочим, его пациент. Вдруг вы там решили за моей спиной, куда мне после госпиталя — в рехаб или в психушку? — Пока — домой. Но если продолжишь, психушка не заставит себя ждать. Он усмехнулся, повернув голову к ней. — Ладно, серьёзно. Что он говорил? Про меня? Про тебя? Про нас? — Тебе-то зачем знать? — Любопытно. Вдруг обсуждали мою сексуальную неудовлетворённость — я же должен быть в курсе, — сказал он с самым невинным видом.       Олеся едва не захлебнулась воздухом, резко притормозила и бросила на него взгляд: — Ты вообще нормальный? — Нет, я Бизон. Нормальные не выживают, — спокойно ответил он. Она шумно выдохнула, снова вцепившись в руль. — Господи, Лаврентьев был прав. Тебе нужен не психолог, а намордник. — А вот сейчас обидно, — протянул он, явно наслаждаясь её раздражением. — Так всё-таки… о чём говорили? Она помолчала, потом, не подумав, выдохнула: — О… пользе секса.       Тишина. Боря повернул к ней голову, медленно, как хищник, уловивший движение в траве. — Простите, о чём? — спросил он нарочито спокойно. — Неважно, — буркнула она, чувствуя, как уши предательски заливает жар. — Не, ну теперь-то уж важно, — голос у него стал мягким, почти мурлыкающим. — Секс — это же не просто слово, это целая концепция, терапевтическая, я бы сказал. — Заткнись, Тарасов. — Подожди, я просто уточняю, — он усмехнулся. — Это ты предложила или доктор? — Я никому ничего не предлагала! — резко бросила она. — Ага, — спокойно кивнул он. — Но, судя по тому, как ты покраснела, подсознание не согласится. — Ещё слово — и выйдешь из машины, — процедила она. — В трусах? — Да хоть голый, — отрезала она. — Опасное заявление, Ума, — хрипло сказал он, уже не скрывая улыбки. — Я могу воспринять это как приказ. Олеся повернула к нему голову, глаза — ледяные, но губы дрогнули. — Ты неисправим. — Нет, — тихо ответил он, — просто ты меня лечишь не теми методами.       На пару секунд снова повисла тишина. Только гул двигателя и их дыхание. Потом она тихо добавила, глядя на дорогу: — А может, именно теми. Он не ответил. Только усмехнулся, откинулся в кресле и закурил, глядя в окно, где отражался её профиль. И впервые за долгое время в его груди что-то сдвинулось. Не от боли. От жизни.