Часть 16 (Разрешено дышать)

      Боря появился в дверях кухни так тихо, что Олеся вздрогнула — он уже переоделся в простую тёмную футболку и выглядел чертовски довольным собой. — Ну? — спросил он, скрестив руки на груди. — Расскажешь, что там было за “брифинг с элементами физиологии”? — Что? — она сделала вид, что не понимает. — Не прикидывайся. Женя вышла с таким лицом, будто подписала секретный протокол. — Мы просто разговаривали. — Ага. Судя по твоим ушам, разговор был горячий. — Тарасов, иди спать. — Не-а. Теперь не усну, пока не узнаю, с чего ты краснеешь. — Ничего я не краснею. — Угу, конечно. Просто терморегуляция нарушена, да?       Он подошёл ближе, почти нависая над ней. — Так что вас там так заинтересовало? Она, стараясь держать спокойствие, ответила: — Мы говорили о тебе. — Неожиданно. — Он кивнул с видом человека, которого это нисколько не удивило. — И что же во мне такого познавательного? — Женя просто… сказала, что ты выглядишь лучше, чем в госпитале. — И для этого нужно было обсуждать мой торс? — Ты подслушивал! — Не пришлось. У тебя всё на лице написано.       Он сделал шаг вперёд, и между ними осталась буквально пара сантиметров. — Так что именно обсуждали? Торс? Или всё, что ниже? Она чуть попятилась, наткнувшись на стол, но взгляд не отвела. — Тебе не кажется, что ты слишком самоуверен? — Я просто проверяю, насколько вы с Женей хорошие аналитики. Она прищурилась, стараясь не выдать улыбку. — По-моему, ты просто хочешь, чтобы я призналась. — А ты хочешь, чтобы я перестал спрашивать. — Так перестань. — Не могу. Профессиональная деформация. Я привык знать, что обо мне говорят. Она опустила взгляд, притворно устало вздохнув: — Хорошо. Женя сказала, что ты снова живой. — Это всё? — Для нас — да. — А для тебя?       Тишина. Она подняла глаза и увидела в его лице то самое — знакомое, упрямое, опасно близкое. Не ухмылку, не насмешку, а внимание, от которого становилось трудно дышать. — Для меня… — начала она и запнулась. Он чуть улыбнулся. — Вот. Уже достаточно. Он отступил на шаг, будто отпуская, и добавил с тем же ленивым спокойствием: — Только если Женя ещё раз начнёт анализировать мой торс, пусть хотя бы делает это при мне. — Боря! — Что? Я за прозрачность в отчётах. — А знаешь что, — сказала она, скрестив руки, — ты совсем страх потерял. — Просто задаю вопросы. — Хорошо, теперь моя очередь. Он приподнял бровь. — Люблю обратную связь. — Тогда скажи, капитан Тарасов, — произнесла она с самым невинным видом, — как ощущения после ранения? Всё работает как прежде? Он моргнул. — В каком смысле “работает”? — Ну… ты же сам говорил, что повреждения были серьёзные. Может, где-то остались последствия. Он открыл рот, закрыл, потом медленно выдохнул. — Ума, ты сейчас что проверяешь — моё здоровье или мою выдержку? — И то, и другое, — сладко улыбнулась она. — Для научных целей. Боря хмыкнул, отводя взгляд. — Ты невозможная. — Просто интересуюсь. Женя говорила, что важно отслеживать динамику восстановления. Он провёл рукой по лицу, пряча улыбку. — Ты и Мура — отдельный вид оружия массового поражения. — Почему? — притворно удивилась она. — Мы просто заботимся. Он посмотрел на неё прищуром. — У меня всё в порядке, если ты об этом. — Так сразу бы и сказал, — невинно ответила она. — А то пришлось уточнять. Он рассмеялся коротко, глухо. — Ладно, Уманова, сдаюсь. Теперь я краснею. Довольна? — Очень, — сказала она, чуть смягчившись. — А то я уж думала, что тебя ничем не пробьёшь. — Ты умеешь, — тихо сказал он. — Что? — Пробивать. С улыбкой.       Они стояли почти рядом — шутки закончились, а воздух между ними будто сгустился. Боря отвёл взгляд первым, облокотился на стену. — Всё, разговор окончен. — Пока я не задам следующий вопрос? — Ума… — Что? — Не испытывай судьбу. Она улыбнулась краешком губ, чувствуя, как с ним опасно — и живо одновременно. Он пошёл к двери, но, обернувшись, добавил: — И, кстати, уши у тебя всё ещё красные. — От злости! — Да-да. Конечно. От злости. Он вышел, оставив после себя запах табака и чуть дрожащую тишину. А Олеся долго стояла, глядя на дверь, чувствуя, что его улыбка до сих пор где-то внутри.       Боря вышел в коридор, делая вид, что ищет сигареты, хотя на самом деле просто хотел перевести дух. Щёки всё ещё горели — от злости или от чего-то другого, он сам не знал. Он, Борис Тарасов, которого нельзя было сбить ни окриком, ни выстрелом, сейчас стоял и ловил себя на том, что растерялся из-за одного женского взгляда. Из комнаты доносился тихий смех Олеси. Она, кажется, действительно наслаждалась тем, что выбила его из равновесия. Он слышал, как она что-то бормочет себе под нос, и невольно улыбнулся. — Ну и пусть, — подумал он. — Пусть смеётся. Главное — смеётся.       Когда он вернулся, она уже сидела на диване, пряча улыбку за кружкой. — Нашёл, что искал? — спросила, не глядя на него. — Нашёл. — Он сел рядом, держась чуть на расстоянии. — Воздух. — А то, кажется, задохнулся, — ехидно заметила она. — Да. Есть такое. Слишком много кислорода в твоих вопросах. — Хорошо действует на кровообращение, — не сдержала она улыбку. Он посмотрел на неё пристально, но в взгляде уже не было раздражения — только тихое, тёплое признание: "Ты победила". — Знаешь, — сказал он после короткой паузы, — давно никто не заставлял меня краснеть. — И что, страшно? — Непривычно, — ответил он. — Но странно приятно. Олеся рассмеялась тихо-тихо. — Вот видишь. Не такой уж и непрошибаемый Бизон. Он покачал головой, словно соглашаясь, и чуть улыбнулся: — Только никому. Если кто узнает — конец моей легенде. — Поздно, — поддразнила она. — Я уже записала в досье: "Тарасов умеет смущаться". Он снова засмеялся — настоящим, живым смехом. И на мгновение всё стало удивительно простым: без войн, без прошлого, без слов. Только они двое, смеющиеся над тем, что наконец научились чувствовать.       Вечер расползался по комнате мягким золотым светом. Кофе остывал на подоконнике, сигарета дымилась в пепельнице, а за стеклом город будто затаился. Олеся стояла на балконе, опершись на перила, — босая, с распущенными волосами, в старой футболке. Тишина. Только далёкий шум машин и редкий лай собак снизу. Она не заметила, как за спиной появился Боря. Без шагов, без звуков — просто присутствие. От него веяло теплом и чем-то таким, что Олеся когда-то называла “спокойной опасностью”. — Опять без куртки, — тихо сказал он. — А ты опять без сна, — ответила она, не оборачиваясь. Он встал рядом, посмотрел на город, потом на неё. — Думаешь, если молчать, всё само пройдёт? — Не знаю, — она пожала плечами. — Раньше думала, что время лечит. — А теперь? — Теперь думаю, что время только учит жить с болью. Он кивнул. — Верно. — Только ты, кажется, не учишься. — Я не умею. Олеся повернулась к нему. — Тогда зачем ты жив? Он усмехнулся краешком губ. — Потому что мне разрешено. — Разрешено что? — Всё. — Он встретил её взгляд. — Когда теряешь всё — правила больше не работают.       Она смотрела в эти глаза — холодные, спокойные, и всё же с тем самым едва заметным огоньком, которого не было последнее время. — А жить тебе тоже разрешено? — спросила она. Боря молчал. Потом тихо выдохнул: — Вот с этим пока сложно. Олеся сделала шаг ближе. — Может, хватит уже прятаться за свои шрамы? — А что мне с ними делать? — Перестать считать, что они — всё, что у тебя осталось. Он усмехнулся: — Ты слишком умная, Уманова. Опасно. — А ты слишком упрямый. — Потому что я — Бизон, — ответил он. — Мне, вроде как, всё разрешено. Она чуть улыбнулась. — Даже бояться? — Даже чувствовать, — тихо сказал он. И это было, пожалуй, первое “признание”, хоть и без слов “люблю” и “нужна”. Просто факт: он снова жив. Олеся протянула ему чашку. — Тогда пей. — Что это? — Кофе. Без сахара. — Зачем? — Чтобы почувствовать вкус. Он взял, глотнул, поморщился. — Горько. — Значит, всё правильно, — сказала она и посмотрела прямо в глаза. —Жизнь всегда начинается с горечи. Он рассмеялся — тихо, по-настоящему. А потом позволил себе просто стоять рядом. Без защиты. Без иронии. Просто рядом. Он потерял совесть. Она — покой. Но, может, именно это и делает их живыми.       Они стояли молча, глядя вниз — на город, на мокрый асфальт, где отражались фонари. Далеко, у перекрёстка, мигал светофор, и его зелёный свет дрожал на стекле, будто мерцание подводных глубин. Боря втянул в лёгкие воздух — холодный, густой, пропитанный дымом и осенью. Олеся тихо поёжилась. Он заметил движение, но ничего не сказал. Только протянул руку и едва коснулся её плеча — будто случайно, будто не всерьёз. Она не отстранилась. Просто стояла, чувствуя, как рядом дышит человек, которого когда-то боялась любить. — Странно всё это, — сказала она после долгого молчания. — Что именно? — Мы. — Мы — это всегда странно, — ответил он. — Даже когда притворяемся нормальными. Олеся усмехнулась. — Притворяться у тебя неплохо получается. — Привычка, — тихо сказал он. — Иначе бы не выжил. Он сделал глоток кофе, посмотрел на город и добавил: — Понимаешь, когда живёшь слишком долго на грани, всё человеческое кажется роскошью. — А сейчас? — Сейчас… не знаю. Пытаюсь вспомнить, как это — хотеть чего-то просто потому, что хочешь.       Она кивнула, глядя на его профиль — с усталыми линиями, следами усталости и жизни, прожитой “на выдохе”. И вдруг ей захотелось дотронуться до этой щетины, до шрама, до его руки — не из жалости, а чтобы убедиться, что он настоящий. — Знаешь, — тихо произнесла она, — иногда я думаю, что ты нарочно стал таким. — Каким? — Недосягаемым. — Может быть, — усмехнулся он. — Так проще не бояться потерять. — Глупо, — сказала она. — Ведь всё равно теряешь. — А если уже потерял всё? — Тогда остаётся только одно — жить.       Он повернулся к ней, и их взгляды встретились. Секунда. Две. Между ними что-то дрогнуло, но не прорвалось — только плотнее натянулось, как струна. — Ты не изменилась, — сказал он наконец. — Ошибаешься, — ответила она. —Просто научилась не показывать. Он чуть усмехнулся. — А я, кажется, наоборот — перестал притворяться. Олеся сделала шаг ближе, почти вплотную. — Тогда скажи честно, — прошептала она. — Зачем ты жив, если тебе ничего не нужно? Он посмотрел в её глаза — долго, как будто искал ответ не в словах, а в ней самой. — Может, для того, чтобы понять, — тихо сказал он. — Что не всё потеряно.       Тишина. Она выдохнула. Он опустил взгляд, и угол его губ дрогнул. — Всё разрешено, да? — сказала она с усмешкой, повторяя его же слова. — Всё, — отозвался он. — Даже чувствовать? — Даже ошибаться, — ответил он. — Особенно, если это ты. Олеся улыбнулась чуть грустно, но в глазах — впервые за долгое время — мелькнуло тепло. Они так и стояли — не касаясь, не прячась, просто рядом. И где-то внутри обоих будто треснул тонкий лёд, под которым снова билась жизнь.       Олеся оторвала взгляд от улицы, вдохнула прохладный воздух и, будто спохватившись, сказала: — Поздно уже. Завтра к Лаврентьеву. — Ага, — отозвался Боря, затягиваясь сигаретой. — Опять будет вправлять мозги. — Было бы что вправлять, — отрезала она, уходя с балкона. — Вот именно, — ухмыльнулся он ей в спину. — У меня теперь вместо мозгов шрам с характером. — Ну, хоть честно признался, — ответила она, ставя чашку в раковину.— Прогресс.       Он пошёл за ней, не торопясь, всё ещё с этой ленивой ухмылкой, в которой звучало больше тепла, чем язвительности. — Значит, завтра опять психологический допрос? — Психологическая беседа, — поправила она. — Ты бы хоть раз попробовал не спорить. — Не моё. — А что твоё? — Жить без инструкций. — Это не жизнь, — возразила она. — А что? — Саботаж. — Тогда я — прирождённый саботажник, — усмехнулся он. —Кстати… а где я сегодня сплю?       Она обернулась, уже зная этот взгляд — прищур, тень усмешки, чуть опущенные плечи, будто он говорил “давай, попробуй меня поставить на место”. — Где обычно, — спокойно сказала она. — На диване? — Угу. — А если я возражу? — Тогда иди спорь с подушкой, — бросила она, проходя мимо. Он сделал шаг за ней, чуть ближе. — А может, с хозяйкой квартиры? Она остановилась, но не обернулась. — Осторожнее, Тарасов. — Что, снова нарушаю устав? — Скорее, баланс. Он тихо рассмеялся, по-настоящему. — Значит, балансировать буду сам. Она повернулась, глядя прямо в него. — Только попробуй не удержаться. — Не обещаю, — ответил он. — Мне же теперь всё разрешено, помнишь? Олеся закатила глаза, но уголок губ предательски дрогнул. — Спокойной ночи, Бизон. — Сладких снов, Ума. Если получится.       Она ушла в свою комнату, оставив за собой лёгкий запах кофе и чего-то тёплого, живого. А он остался в полутёмной кухне, глядя на её закрытую дверь и усмехаясь сам себе. — “Было бы что вправлять”, — пробормотал он. — Вот ведь чертовка. Он потушил свет, бросил сигарету в раковину и пошёл к своему дивану — впервые за долгое время не чувствуя пустоты.       Утро началось с запаха кофе и громкого хлопка дверцы шкафа. — Тарасов! — донеслось с кухни. — Ты в этом собрался ехать?! — А что не так? — спокойно, даже лениво отозвался он из комнаты. — Всё! — Олеся появилась в дверях, с прищуром, от которого даже закалённые бойцы сдавались. — Ты похож на бомжа, сбежавшего с передовой. Боря, не моргнув, поднял бровь. — Спасибо. Комплимент дня. — Я серьёзно, — сказала она, скрестив руки. — Эта куртка в масле, рубашка помята, штаны... я даже не хочу знать, где ты их нашёл. — В шкафу. Там, где ты их оставила. — Я их не оставляла, я их спрятала! — Значит, плохо спрятала, — пожал плечами он. — К тому же, форма отражает внутреннее состояние. — Тогда твоё внутреннее состояние — катастрофа, — отрезала она. — Иди побрейся хотя бы. Он приподнял подбородок, медленно провёл рукой по щетине и усмехнулся: — А разве ты не говорила, что борода — сексуально? — Я говорила, когда это было понятие, а не образ жизни, — парировала она. — Отлично, значит, я в тренде. — В каком, чёрт возьми, тренде, Тарасов?! — взорвалась она. — В своём, — спокойно ответил он. — У каждого командира должен быть имидж. Олеся закатила глаза, наливая себе кофе. — У тебя имидж катастрофы с глазами цвета апатии. — Поэтично, — ухмыльнулся он. — Ты явно завтракала сарказмом. — А ты? — Сигаретами. — Типично. Он взял кружку, сделал глоток и, не отрывая взгляда, добавил: — Интересно, кто первым доведёт Лаврентьева до тика и заявления об увольнении? — Конечно ты, — сказала она. — Не я же его пациент. — Ошибаешься. Ты — терапевтический катализатор. — Переведи на человеческий. — Без тебя он бы не справился со мной. Она хмыкнула, пряча улыбку. — А ты без меня справишься? — Нет, — ответил он честно и тут же добавил: — Потому что мне тогда будет скучно. — Я же говорила, — усмехнулась она. —Скука для тебя — страшнее смерти.       Он подался вперёд, опёрся локтями о стол, в голосе мелькнуло то самое живое, что появилось с её возвращением: — И ты меня от неё регулярно спасала. — От скуки? — От всего. Она опустила глаза, будто что-то внутри дрогнуло. Но долго этой тишине не суждено было продлиться — Боря, конечно, разрушил момент. — Так что, Уманова, едем? — Только если ты переоденешься. — Нет. — Тогда я поеду одна. — И кто первый доведёт Лаврентьева? — Ты. По видеосвязи. Он рассмеялся. — Слушай, а у нас, по-моему, слаженная команда. — Угу, особенно в спорах. — Так и строится боевая эффективность. — Ага. “На нервах и кофеине”, — буркнула она, доставая ключи. —Пошли уже, Бизон. Он усмехнулся, глядя ей вслед: — Всё разрешено, да? — Всё, — бросила она через плечо. —Кроме грязных рубашек и философии до кофе. Он покачал головой, натягивая куртку, и, уходя, пробормотал: — Твёрдая рука, железная логика… и именно поэтому я жив.       Машина гудела ровно, монотонно, будто старая песня, которую слушаешь не ради слов, а чтобы тишина не звенела. Асфальт шёл серой лентой, за окнами мелькали дома, вывески, редкие прохожие. Олеся вела спокойно, уверенно, как всегда. Боря сидел рядом, развалившись, с сигаретой в руке, не пристёгнутый, с привычным видом человека, которому и смерть уже надоела спорить. — Так, — сказала она, — если ты опять собираешься курить в машине, знай: выброшу через окно тебя, не сигарету. — Ну вот, снова угрозы, — усмехнулся он. — А я думал, у нас сегодня день взаимного уважения. — У тебя — день взаимного хамства. — У меня — хронический, — согласился он. — Но ты же всё равно не перестаёшь со мной разговаривать. — Разговариваю, чтобы ты не бубнил сам с собой. — Значит, заботишься. — Значит, спасаю тишину.       Он рассмеялся коротко, но без насмешки — скорее, с усталостью. За окном мелькнул светофор, красный свет на секунду лег на его лицо, подчеркнув тонкий шрам у виска. Он чуть нахмурился, глядя вперёд. — Иногда, — сказал он, — когда еду, чувствую, что всё это нереально. — Что именно? — Асфальт, люди, воздух… будто не я за рулём жизни, а кто-то другой. Она бросила на него короткий взгляд. — Остаточные явления. — Нет, — покачал он головой. — Не от ранений. От тишины. — От какой ещё тишины? — От той, что была после взрыва. — Он говорил спокойно, почти равнодушно. — Когда всё стихло, даже собственный пульс. С тех пор иногда кажется, что я там и остался. Олеся сжала руль. — Не говори так. — Почему? — Потому что ты здесь. — А ты уверена? Он усмехнулся, глядя в окно. — Может, это просто реанимация на повторе. — Ну да, — тихо сказала она. — Тогда я, значит, глюк. — Слишком живая для глюка. — А ты слишком упёртый, чтобы сдохнуть. Он посмотрел на неё — коротко, с тенью улыбки. — Спасибо. Это, кажется, твоя форма комплимента. — Единственная, что ты заслужил.       Снова тишина. Только мотор и дыхание. Он снова заговорил первым: — Знаешь, в воде было проще. — Чем? — Там не нужно ничего доказывать. Или дышишь, или нет. Всё честно. — А здесь? — Здесь приходится жить. Олеся медленно выдохнула, не сводя глаз с дороги. — Привыкай, Бизон. Здесь тоже честно. Просто больнее. Он усмехнулся. — А ты, как всегда, без скидок. — Скидки — для слабаков. — А я — что? — Ты — человек, который снова учится быть живым. Он молчал несколько секунд, потом тихо произнёс: — Всё разрешено, да? — Всё, — кивнула она. — Даже возвращаться? — Даже падать, — ответила она. —Главное — не тонуть. Он посмотрел на неё, и в этот момент впервые за долгие месяцы в его взгляде мелькнула искра — не та, что от злости или сарказма, а настоящая, тёплая. Машина свернула к воротам госпиталя, и тишина между ними больше не казалась пустотой. Скорее — передышкой перед чем-то важным.