Часть 19 (Разрешено вернуться)

      Олеся стояла у окна, когда щёлкнул замок. Она даже не сразу поверила — ведь только что решила, что он ушёл окончательно. Пальцы всё ещё держали кружку, а внутри всё кипело. Когда дверь приоткрылась и в проёме показался он, с этой своей наглой походкой, мокрыми волосами и… букетом, — она едва не расплескала кофе. — Ты… — начала она, но слова застряли. — Ты вообще нормальный? — Относительно, — невозмутимо сказал он, проходя мимо неё, будто возвращался с утренней пробежки. — Проверял, не сбежишь ли ты сама. Эксперимент, так сказать.       Она захлопнула за ним дверь с таким звуком, что в коридоре звякнуло стекло. — Эксперимент, говоришь? Ты хоть понимаешь, что я подумала, когда услышала, как хлопнула дверь?! Он задумчиво посмотрел на неё, слегка склонив голову: — Что я, наконец, ушёл? — Именно! — вспыхнула она. — И знаешь, на секунду мне даже стало спокойно! — Рад, что подарил тебе короткий миг счастья, — невозмутимо ответил он и поднял руку. — Держи. Она уставилась на цветы. Синие ирисы. Холодные, почти стальные. — Это что, извинение? — Нет, — сказал он с самым серьёзным видом. — Контрольная закупка твоего настроения. — И как успехи? — Пока всё хреново, но продавщица сказала, что с такими глазами, как у тебя, ирисы — безопасный вариант. — Продавщица умнее тебя, — отрезала она, но в уголках губ дрогнула тень улыбки. Он это заметил. — Ну вот, уже прогресс. Раньше ты при виде меня бросала чем потяжелее, а теперь — словами. — Подожди, — она вскинула руку, — ты всерьёз ушёл за цветами? — А что, я похож на идиота, который сбегает без сигарет и куртки? — Да! — отрезала она. — Абсолютно! — Ну вот, а я, видишь ли, романтику пытался. — Это? — она ткнула пальцем в букет. — Романтика? У тебя в руках оружие самообороны от чувств! — Зато не стреляет, — пожал он плечами. Она прикусила губу, стараясь не рассмеяться. — Тебе бы в цирке работать, Тарасов. — Был опыт, — невозмутимо бросил он. — Только клоуном был не я. — Кто же тогда? — Тот, кто меня любил, — усмехнулся он, опуская взгляд.       На секунду в комнате стало тихо. Эта фраза будто рассекла воздух. Она поняла, что он сказал это не ради шутки. Просто так у него всегда: за иронией — шрамы. Олеся посмотрела на букет, потом на него. — Поставлю в воду, пока не завяли. — Главное — не перепутай с водкой, — заметил он. — А то потом скажешь, что цветы напились и начали приставать. Она фыркнула, взяла букет и направилась на кухню. — Знаешь, — крикнула она из-за угла, — я всё-таки иногда думаю, что твою реабилитацию надо проводить под наркозом. — Только если с твоим контролем, — ответил он. — И чтобы ты первая подписала согласие. Она вернулась, поставила цветы на стол. — Ты неисправим. — А ты — неравнодушна, — парировал он. Она покачала головой, вздохнула, но в голосе уже не было злости. — Боря, ты невозможен. Он усмехнулся, разглядывая ирисы: — Возможно, именно поэтому я всё ещё жив. Они оба замолчали. Цветы пахли холодом и дождём, а между ними повисла та самая тишина — не неловкая, а живая. Та, где можно было бы сказать много, но они оба знали — рано. Пока пусть говорят ирисы и сарказм.       Он бросил футболку на спинку стула, зевнул и лениво сказал, будто между делом: — Я — в душ. Если что, не жди, пока вода остынет, потом пожалеешь. — Да не собиралась, — отмахнулась она, но взгляд всё же скользнул за ним.       Шаги по коридору, шорох дверцы, звук падающей воды. Казалось бы, обычный вечер, обычный бытовой момент. Но нет. Ничего обычного не бывает, когда рядом Тарасов. Она попыталась отвлечься — взяла чашку, убрала со стола, но вспомнила: полотенце! Он ведь не взял полотенце, идиот! — Ещё и простудится, — проворчала она и, схватив первое попавшееся полотенце, пошла к ванной.       Дверь оказалась приоткрыта. Пар уже тянулся из щели, запах мыла и горячей воды заполнил коридор. Олеся постучала — ни ответа. — Тарасов, ты вообще живой там? — спросила она. Ответа не последовало. Она толкнула дверь чуть сильнее — и в тот момент, когда собиралась просто бросить полотенце на полку, — он обернулся. Вода стекала по его плечам, капли падали на кафель, а пар поднимался клубами, будто скрывал ровно столько, чтобы только усугубить неловкость. Он прищурился, едва заметно усмехнувшись: — Ты, конечно, быстро оправилась после “инцидента” в спальне. Решила восстановить равновесие? — Господи… — простонала она, отворачиваясь. — Я просто полотенце принесла! — Ага, — сказал он с той самой ухмылкой, — и заодно проверить, не нарушаю ли я режим реабилитации. — Ты неисправим. — А ты любопытна. Она сжала зубы. — Мог бы хоть дверь закрыть, —бросила, не глядя. — Закрывал, — невозмутимо ответил он. — Но, видимо, у нас тут боевая операция без допуска. Она выдохнула, подняла руку с полотенцем, не глядя протянула в его сторону: — Вот. И… не думай, что это что-то значит. — Уже подумал, — спокойно сказал он, беря полотенце из её рук. Пальцы коснулись её ладони — горячие, влажные, слишком живые. Она отдёрнула руку, будто обожглась. — Прекрати. — Что именно? — спросил он, и в его голосе не было насмешки — только тихая уверенность. — Дышать?Смотреть? Быть рядом? Она снова выдохнула — коротко, нервно. — Иногда хочется задушить тебя полотенцем. Он шагнул чуть ближе, с той же ленивой улыбкой, от которой у неё всё внутри сворачивалось в тугой узел. — А ты уверена, что хочешь именно задушить?       Она подняла взгляд — и замерла. Почти касание. Почти шаг. Воздух между ними дрожал, как в ту самую ночь, когда всё могло сорваться. Олеся заставила себя выпрямиться, отступить на шаг. — Высушись и не забудь одеться, командир. В твоём виде тебя максимум примут за уклоняющегося от стирки. — Только если ты лично сдашь отчёт, — парировал он, улыбнувшись. Она фыркнула, развернулась и вышла. Но в груди уже било — не от злости. А он, глядя ей вслед, всё ещё держал полотенце в руках и тихо усмехался. — Всё разрешено, если ты — Бизон, — пробормотал он себе под нос. — Даже сойти с ума.       Он вышел из ванной, всё такой же спокойный — хотя глаза говорили обратное. Волосы ещё влажные, полотенце висит на нём небрежно, и эта ленца в движениях — обманчива. На самом деле он кипел. И от воды, и от раздражения, и от неё.       Олеся сидела на диване, подтянув колени к груди, в лёгкой футболке. Он замер на секунду — будто случайно, но взгляд выдал. Она заметила. Конечно, заметила. — Что, Тарасов, осмотр после купания? — язвительно бросила она. — Скорее, проверка системы наблюдения, — ответил он. — Надо же понять, кто у нас теперь нарушает устав. — А ты, значит, пример для подражания, — парировала она. Он усмехнулся. — Нет. Я — живое предупреждение.       Она вздохнула, откинулась на спинку дивана. Футболка чуть приподнялась, оголяя линию бедра. Он хотел отвернуться — честно. Но не смог. Поймал себя на том, что просто стоит, смотрит, и внутри будто кто-то подкинул дров в уже тлеющий огонь. И в эту секунду она подняла взгляд. Секунда — и всё стало очевидно. Молчание, короткий вдох, вспышка чего-то слишком живого в её глазах. — Всё ясно, — тихо сказала она, но в голосе звучала не злость, а опасная, нервная насмешка. — Что ясно? — спросил он. — Что с “реабилитацией” у тебя всё отлично. Он медленно выдохнул, уголки губ дрогнули. — Рад, что наконец-то эксперт дал заключение. Она не выдержала, усмехнулась. — Ты неисправим. — Возможно, — тихо сказал он. — Но, кажется, ты первая, кто хочет это доказать.       Воздух снова стал густым. Молчание длилось чуть дольше, чем стоило бы. Она поднялась, прошла мимо него, намеренно близко — так, что их плечи почти соприкоснулись. И, не оборачиваясь, бросила через плечо: — Иди спать, Бизон. Пока ещё можно. Он остался стоять. Ни шагу, ни слова. Только короткий, глухой смешок, будто от бессилия. Потом прошептал себе под нос: — Поздно.       Он лежал в темноте, но сна не было. Под веками мелькали вспышки — не образы, а ощущения. Её голос. Её движение, когда прошла мимо. Как воздух будто стал плотнее, горячее. Как его пальцы сжались, будто инстинкт пытался удержать, не дать уйти. Он повернулся на бок, потом на спину. Матрас казался узким, простыня — жёсткой, тело — чужим. В груди ныло, будто где-то внутри завёлся мотор, который не знал, как остановиться. Он знал, что это — не просто желание. Это то, что он так долго душил в себе: живость, реакция, тяга, боль, азарт. Всё сразу. Твою мать. Он провёл рукой по лицу, чувствуя, как под кожей бьётся пульс. Хотел злиться на неё — за то, что пришла. За то, что осталась. Хотел злиться на себя — за то, что снова чувствует. Но злость плавно перетекала во что-то другое — почти тёплое, почти опасное. Зачем ты вернулась, Уманова?..       Он попытался встать, пройтись —ничего не помогало. Каждый шаг, каждое движение отдавалось воспоминаниями. Как она смеялась. Как смотрела. Как под футболкой, когда она тянулась за кружкой, блеснула тонкая линия бедра. Он стиснул зубы, будто этим можно было остановить мысли. Это не страсть. Это зависимость. Старая, прожжённая, забытая. Он же клялся, что больше не подпустит. Что никого. Что ничего. И вот теперь он стоит у окна, босиком, сжимая край подоконника, как рукоятку оружия. На улице тихо. Ни ветра, ни шума. Только собственное дыхание.       Он закрыл глаза. Сердце билось медленно, тяжело. Грудь будто наполнилась воздухом, который некуда выпустить. Ты, Тарасов, идиот. Настоящий. Вылечили тело — теперь душу поломает. Он усмехнулся сам себе, глухо, почти беззвучно. А внутри было только одно: Хочу её. Не как тело. Не как женщину. А как — живое напоминание, что он всё ещё человек. Но если сделает шаг — всё закончится. А он, впервые за долгое время, не хотел конца.       Утро началось тихо —подозрительно тихо. Без привычного звона чашек, без ворчания Олеси о том, что "в доме живёт мужик, а молоко всё равно покупаю я". Боря стоял у окна, с чашкой кофе, босиком, глядя в мутное стекло. Вид с четвёртого этажа — серый двор, припаркованные машины, капли на подоконнике. Но мысли были не о погоде. "Надо что-то менять, — сказал он себе. — Иначе свихнусь."       Он услышал шаги — лёгкие, но решительные. Она вошла, уже одетая, но не до конца собранная: волосы распущены, футболка чуть длиннее, чем следовало, и на лице — след ночи без сна. Они встретились взглядами. Пару секунд — и воздух будто застыл. — Кофе? — спросила она. — Уже, — ответил он. — Тогда я не зря встала. Она прошла мимо, чуть наклонившись над столом, чтобы взять кружку. Он не двинулся, но проследил за ней взглядом — открыто, не прячась. Не для того, чтобы смутить — просто, чтобы она увидела, как он смотрит. Олеся ощутила это мгновенно. Не прикосновение, а взгляд, который жёг сильнее, чем если бы он дотронулся. Она сделала вид, что не замечает, но рука дрогнула, кофе чуть плеснулся через край. — Осторожнее, — тихо сказал он, подойдя ближе. — Горячее.       Она обернулась — и едва не столкнулась с ним. Между ними — меньше шага. Запах табака и свежего мыла, тепло его тела и тот самый взгляд — ровный, спокойный, но с какой-то внутренней волной, от которой подкашиваются колени. — Что ты делаешь, Тарасов? — спросила она, не отступая. — Проверяю, — ответил он. — Что? — Границы. — И как успехи? — в голосе язвительность, но дыхание сбилось. Он чуть склонил голову. — Пока не знаю. Ты стоишь, не двигаешься. Может, я всё ещё в дозволенном. — Может, просто думаю, чем тебя ударить, — прошептала она, но слишком тихо, чтобы это звучало убедительно. Он чуть усмехнулся, наклонился ближе — так, что её волосы едва задели его подбородок. — Не ударишь. Ты слишком скучала по настоящей проверке.       Она выдохнула резко. Всё в ней хотело оттолкнуть, но тело не слушалось. И он понял, что попал. Он отступил ровно на шаг — и вдруг улыбнулся. Не нагло, не вызывающе. По-настоящему. — Всё, — сказал он спокойно. — Эксперимент закончен. — И какие выводы? — спросила она, не глядя. — Что разрешено не всё. Но, похоже, многое. Она тихо хмыкнула, отпила кофе, пытаясь скрыть, что руки дрожат. А он стоял напротив, будто ничего не произошло, и только лёгкая усмешка на губах выдавала, что он всё понял. И больше, чем стоило бы.       Она стояла к нему слишком близко, чтобы думать. Сердце било в виски, как после прыжка в воду с высоты. Его взгляд — прямой, тяжёлый, почти невыносимый. Олеся видела в нём вызов, уверенность и то самое желание, которое он даже не пытался скрыть. "Хочешь проверить границы? — пронеслось в голове. — Проверим, кто первый сорвётся."       Она шагнула вперёд — незначительно, на полшага, но этого хватило, чтобы между ними исчез воздух. Её рука скользнула по столешнице, будто случайно, но пальцы всё-таки коснулись его запястья. Он не отстранился. Внутри него всё будто сжалось в один миг — мышцы, дыхание, мысли. — И кто теперь проверяет? — хрипло спросил он. — Кажется, я, — ответила она тихо, глядя прямо в глаза.       Он наклонился чуть ближе — ровно настолько, чтобы почувствовать тепло её дыхания на своей щеке. Всё шло к тому, что ещё секунда — и всё рухнет. Он видел, как дрожит её губа, как в глазах мелькнул тот самый огонь, которого он ждал все эти годы. И уже собирался сказать что-то, когда… Резко, как выстрел, зазвонил телефон. Громко, настойчиво, будто сам дьявол решил напомнить, что им нельзя. Олеся вздрогнула, отступила, будто очнувшись. Он выдохнул — глухо, сквозь зубы, и откинулся спиной к столу, будто вернулся из боя. — Прекрасный тайминг, — пробормотал он, глядя куда-то в сторону.       Она потянулась за телефоном. Экран вспыхнул: Пригов В.В. И внутри всё оборвалось. — Ну конечно, — тихо сказала она, глядя на экран. — Как вовремя. — Пригов? — усмехнулся Боря, но в голосе слышалась досада. — А кто же ещё, — она нажала на ответ и приложила телефон к уху. — Да, Владимир Викторович, слушаю…       Боря наблюдал, как с её лица постепенно исчезает всё —раздражение, жар, живость. Осталась только боевая маска — та, что она всегда надевает, когда нужно быть сильной. Голос ровный, отчётливый, взгляд — куда-то мимо. Он смотрел на неё и чувствовал, как внутри что-то ломается. Секунду назад — огонь, жизнь, дыхание. Теперь — холодная сталь. Когда она закончила разговор и опустила телефон, он спросил тихо: — Что сказал? — Срочно в КТЦ, — коротко ответила она. — Вместе. Он усмехнулся, подхватывая куртку: — Ну что ж, Уманова. Кажется, у нас снова режим боевой готовности. — Кажется, да, — отозвалась она и, не глядя, прошла мимо. Он стоял, провожая её взглядом, и впервые за утро хотел не просто дотронуться, а удержать. Но не сделал ни шага. Потому что уже понял — между ними всегда будет кто-то третий. То Пригов. То долг. То судьба.       Машина тронулась с места рывком. Двор за окнами потёк серыми бликами, и тишина между ними снова стала ощутимой — не неловкой, а вязкой, будто воздух был слишком плотным. Олеся держала руль обеими руками, взгляд — вперёд, но в зеркале время от времени ловила его отражение. Он сидел рядом, откинувшись, с сигаретой в уголке рта, чуть прищуренный — тот самый вид, который бесил и завораживал одновременно. — Как нога? — спросила она наконец, больше чтобы нарушить тишину, чем из заботы. — На месте, — ответил он, не открывая глаз. — Это я и без твоей поэтики вижу. Болит? — Иногда. — А лёгкие? Он повернул голову, глянул на неё — лениво, с усмешкой. — Дышат. Особенно, когда рядом красивая женщина. Она закатила глаза. — Всё с тобой ясно. Я, значит, переживаю, а ты опять своими шуточками. — Не шуточки, — спокойно возразил он.— Медицинский факт. Давление нормализуется, пульс учащается, дыхание глубокое. — Ещё скажи — лечение ускоряется. — Ну а вдруг, — хмыкнул он. — Можешь включить меня в свой курс реабилитации. — Очень смешно, Тарасов. — А я серьёзен, — он откинулся глубже, глядя в боковое окно. — Так сказать, альтернативная терапия. Без рецепта, но с эффектом. — У тебя все болезни лечатся одним способом? — Практически, — ответил он, не меняя интонации. — Только дозировку подбираю индивидуально. Она фыркнула, но уголки губ дрогнули. — Прекрати. — Что именно? — Делать этот вид. — Какой? — Вот этот, когда ты уверен, что тебе всё можно. Он усмехнулся. — Потому что всё можно. Если ты — Бизон. Она перевела взгляд на дорогу, но губы всё-таки дрогнули в улыбке. — Рано радуешься, — тихо сказала она. — Бизон Бизоном, но я за рулём. И если продолжишь нести чушь, я сверну к ближайшему озеру и проверю, плавает ли твоя терапия. — Главное — не нырни со мной, — сказал он, чуть тише, и впервые в голосе прозвучало что-то настоящее. Не шутка. Намёк. Она не ответила. Только сильнее сжала руль.       Олеся только поставила машину на парковке у КТЦ, когда Боря лениво потянулся к ремню безопасности. — Ну что, — протянул он, — держись, Умка. Сейчас начнётся утренний разнос от самого верховного. — Если начнётся, то только из-за тебя, — парировала она, заглушая двигатель. — Пригов наверняка уже в курсе, что ты опять курил на территории госпиталя. — Курил — значит, живой, — отрезал он, открывая дверь. И как назло, едва они вышли из машины, с крыльца донёсся знакомый голос, глухой, с хрипотцой, от которой даже воздух будто холодел. — А вот и наша сладкая парочка, — произнёс Пригов, сложив руки за спиной.       Выглядел он, как всегда, безупречно: костюм, строгий взгляд, и та интонация, от которой бойцы автоматически выпрямляли спину. Боря тут же усмехнулся, почти с вызовом: — У нас, Владимир Викторович, парочка только на вызовах. Всё остальное — чисто служебное несчастье. — В твоём случае, Тарасов, любое несчастье перерастает в стихийное бедствие, — сухо ответил Пригов. — Рад, что ты всё ещё способен ходить и разговаривать. Надеюсь, теперь займёшься делом, а не устраивать шоу в госпитале. Боря чуть склонил голову: — Как прикажете. — Вот и прекрасно. — Пригов повернулся к Олесе. — Уманова, не расслабляйтесь. Ваше возвращение — не прогулка, а испытательный срок. Документы о переводе в распоряжении Кошкиной. Сегодня к вечеру отчёт по аналитике, завтра — инструктаж по заданию. — Есть, — коротко ответила она. — И ещё, — добавил он, уже разворачиваясь, — Уманова, после инструктажа зайдите ко мне в кабинет. Без сопровождающего.       Он бросил на Борю короткий взгляд — вроде бы ничего личного, но в нём читалась вся смесь раздражения, недоверия и какой-то усталой отеческой строгости. — Вас, капитан, это тоже касается, — холодно сказал он. — На время работы в центре никаких самодеятельных подвигов, никаких походов налево, никаких ночных приключений. Вы ещё не восстановлены полностью, так что если снова решите играть в героя — сначала получите разрешение. — Всё разрешено, если ты — Бизон, — тихо бросил Боря, когда Пригов уже отошёл на несколько шагов. — Повтори? — резко обернулся генерал. — Я говорю, — быстро подхватила Олеся, — что Бизон уже понял, что ему ничего не разрешено без письменного разрешения командира. Пригов прищурился, перевёл взгляд с одного на другую и хмыкнул: — Вот и живите с этим. Пока вы оба под моей ответственностью — держите себя в руках.       Он ушёл в здание, оставив после себя шлейф тишины и сдержанного раздражения. Боря посмотрел на Олесю, скривив губы: — Ну вот, теперь официально. Мы не просто сладкая парочка, мы — источник головной боли для командования. — Привыкай, — отозвалась она, проходя мимо. — Впереди длинный день. — И, чувствую, длинная ночь, — буркнул он себе под нос, глядя ей вслед. Она обернулась, не удержавшись: — Только не надейся, что в ней тебе что-то разрешено. Он усмехнулся, поправляя ремень сумки: — Я ж говорил, Уманова. Всё разрешено. Просто ты ещё не готова это признать.       Коридор КТЦ пах краской, кофе и чем-то металлическим — тем самым запахом, который всегда висел в этих стенах. Сколько лет прошло, а ничего не изменилось: те же следы от подошв на сером линолеуме, те же доски объявлений, где вечно висели распоряжения и выговоры, те же узкие окна, через которые утренний свет резал воздух полосами. Олеся шагала уверенно, в её походке читалась привычка к дисциплине, к ритму службы, к сдержанности. Рядом шёл Боря — чуть позади, будто нарочно, с тем самым своим ленивым шагом, в котором слышалось “да пошло оно всё”.       В воздухе между ними — молчание, густое, почти ощутимое. После разговора в машине и особенно после Пригова оно было почти как дым — терпкое, навязчивое. Они прошли пост охраны, мимо дежурного, который узнал их и молча кивнул. Дальше — знакомые коридоры, таблички на дверях, приоткрытые двери кабинетов, приглушённые голоса из переговорной. — Ну что, родной дом, — тихо сказал Боря, скользнув взглядом по стенам. — Дом? — переспросила она, не оборачиваясь. — Скорее казарма с видом на ад. — У кого как, — хмыкнул он. — Для кого-то и ад — родное место. Она остановилась у двери с табличкой "Пригов Владимир Викторович". На секунду задержала руку на ручке, вдохнула. Всё та же привычка — собраться перед тем, как войти в кабинет, где решаются судьбы. — Ну, пошла? — негромко спросил он, чуть склонившись к ней. — Как будто у меня есть выбор, — ответила она и уже хотела открыть дверь, но он вдруг задержал её, положив ладонь на её плечо. Легко, почти незаметно — но она почувствовала. — Уманова, — произнёс он тихо, без привычной иронии. — Не позволяй ему залезть тебе в голову. Он любит копаться там, где больно. Она повернула голову, встретила его взгляд. — А ты не учи меня, как держать удар, — ответила спокойно, но мягко. Он усмехнулся краем губ. — Я просто напоминаю. У тебя… всегда слишком горячее сердце. Даже когда делаешь вид, что остыло. Её бровь чуть дрогнула. — Забавно. Это сейчас забота или профилактическое предупреждение? — Скорее наблюдение, — сказал он, отступая на шаг. — А я, пожалуй, пойду. Пока ты будешь получать нагоняй, я попробую найти кофе и пару минут покоя. — Удачи, — сказала она и, уже открывая дверь, добавила, — Только не устраивай революцию в комнате отдыха. Она у нас одна. Он хмыкнул, уже отходя: — Без тебя революции неинтересны. Она не ответила. Только на секунду замерла, глядя ему вслед — высокий, чуть сутулый, тот самый силуэт, который однажды был её смыслом, потом болью, а теперь —непредсказуемостью. А потом — втянула воздух, выпрямилась и вошла в кабинет.