Часть 20 (Инструктаж по Бизону)

      Кабинет встретил её тем же холодным светом, запахом бумаги и старого дерева. На столе — аккуратные папки, телефон, чашка остывшего кофе. Пригов стоял у окна, спиной к двери, как будто ждал её именно в эту секунду. — Разрешите? — произнесла она, по уставу, чётко. — Входите, Уманова, — ответил он, не оборачиваясь. Она вошла, остановилась напротив стола, сложив руки за спиной. Несколько секунд тишины — как всегда у Пригова: он давал ей время, чтобы почувствовать вес момента.             Наконец он повернулся. Взгляд — прямой, жёсткий, холодный. Но где-то под этой ледяной поверхностью чувствовалось: он не просто командир. Он тот, кто слишком многих хоронил, чтобы позволять себе лишние эмоции. — Знаешь, зачем ты здесь? — спросил он, обойдя стол и сел напротив, чуть наискосок, чтобы видеть её лицо. — По распоряжению о переводе из резерва, товарищ генерал-майор, — ровно ответила она. — Это официально, — кивнул он. — А неофициально? Она чуть приподняла бровь: — Чтобы держать Бизона на коротком поводке. Он не улыбнулся, только коротко кивнул: — Верно. Я не верю в чудеса и психологическую магию. Но знаю, что есть люди, на которых мы держимся. Пауза. — Он — один из них. И ты тоже. Только теперь вы держите друг друга. И если один из вас сорвётся — второй потянется следом. Олеся опустила взгляд. — Мы не срываемся, — сказала она тихо. — Пока, — уточнил он.       Он открыл папку на столе, пролистал несколько листов — больше для вида, чем по делу, и продолжил уже мягче, но от этого тяжелее: — Я знал Тарасова до того, как он стал тем, кем ты его знаешь. Жёсткий, дисциплинированный, чёткий. Без лишних эмоций. После ранения он живёт, но не жив. Понимаешь разницу? — Да. — Вот поэтому ты здесь. Не потому что лучший спец или потому что Кошкина за тебя просила. А потому что он реагирует на тебя. Только на тебя. И, возможно, именно это его и удержит.       Он поднял на неё взгляд — острый, как лезвие. — Но я должен знать, что ты понимаешь, на что идёшь. Это не просто сослуживец, не просто человек с травмой. Это мина замедленного действия. И если подберёшься слишком близко — взорвёт тебя первой. — Я знаю, — ответила она спокойно, но взгляд не отвела. — Хорошо, — кивнул он. Потом вдруг, уже другим тоном, почти бытовым, спросил: — Тарасов не шалит? Не пристаёт? Руки не распускает? Лишнего не предлагает? Он произнёс это, как бы между делом, но взгляд остался серьёзным. Олеся чуть усмехнулась — едва заметно, но губы дрогнули. — Если бы всё было так просто, товарищ генерал-майор… — Это значит — да? — прищурился Пригов. — Это значит, — ответила она, не скрывая иронии, — что иногда мне даже хочется, чтобы предлагал. Тогда хоть было бы понятно, чего он хочет на самом деле.       Пригов замер, чуть приподняв бровь. Молчание повисло на пару секунд. Потом он всё же коротко выдохнул, почти сдержанный смешок: — Уманова, ты неисправима. — А вы сами знали, кого возвращаете, — спокойно ответила она. Он снова посмотрел на неё — и впервые за разговор позволил себе чуть мягче выражение лица. — Вот именно. Поэтому и вернул. Потому что кто-то должен напоминать ему, что он всё ещё человек. Даже если для этого придётся выводить из равновесия. — В этом я специалист, — усмехнулась она. — Не сомневаюсь, — кивнул Пригов, поднимаясь из-за стола. — Свободна. Но, Олеся… Она уже почти дошла до двери, когда он добавил: — Не играй с ним. С ним нельзя в игры. Он либо вернётся, либо сломается. И тогда сломает всё вокруг. Она замерла, едва заметно кивнула. — Учту. И вышла, прикрыв за собой дверь.       Коридор КТЦ был длинным, светлым, с характерным запахом кофе, бумаги и старого линолеума, который за годы пропитал в себя все тайны этих стен. Олеся вышла из кабинета Пригова, плотно прикрыв за собой дверь, и остановилась. На секунду просто стояла, будто пыталась стряхнуть с себя холод от этого разговора. И, конечно, стоило сделать пару шагов — как где-то сбоку послышалось знакомое: — Ну? Отчиталась? Сдачу не забыла взять? Он сидел на подоконнике, один ботинок сполз, локоть на колене, в руке чашка кофе — из той самой столовой, где напиток по вкусу напоминал нефть. Вид у него был до раздражения спокойный. Слишком. — Тарасов, — выдохнула она, закатив глаза. — Я начинаю верить, что ты не умеешь сидеть там, где положено. — А я начинаю верить, что ты скучаешь, когда я молчу, — отозвался он, сделав глоток. — Что говорил старший по званию? Не лишил меня звания посмертно? — Пока нет. Но, кажется, мечтает, — буркнула она. Он усмехнулся. — Ну, хоть мечтать кому-то не запрещено. — Он сказал, что ты нестабилен. Что тебе нельзя давать оружие, свободу и, вероятно, женщин, — сказала она сухо. — С последним я бы поспорил, — хмыкнул он. — Особенно если речь о конкретной женщине. Она покачала головой, сдерживая улыбку. — Ты неисправим. — Нет, просто не лечусь, — парировал он. — Кстати, это твой профессиональный долг — следить, чтобы я не рецидивировал. — Я думала, для этого психолог есть, — с иронией сказала она. — Лаврентьев лечит мозги, — отозвался Боря, — а ты — то, что ниже шеи. Она прищурилась: — В смысле?       Он улыбнулся уголком губ, глотнул кофе и, глядя на неё поверх чашки, сказал: — Ну, совесть, сердце, нервы — всё то, что у меня периодически отказывает. — Вот именно, — вздохнула она. — Отказывает. — Только не из-за тебя, — усмехнулся он. — Пока. Она посмотрела на него, чуть приподняв бровь: — Это угроза или прогноз? — Поживём — увидим. — Если доживёшь, — парировала она. Он фыркнул. — Вот за это я тебя и люблю — ни грамма сентиментальности. — Ты никого не любишь, Тарасов, — спокойно ответила она, проходя мимо. — Даже себя.       Он посмотрел ей вслед, задержал взгляд на секунду — достаточно, чтобы она это почувствовала, но не обернулась. — Зато ты это делаешь за двоих, — сказал он вполголоса. — Что? — обернулась она. Он сделал невинное лицо: — Говорю, кофе остывает. Пошли уже, пока Кошкина не решила, что мы тут сговор устроили. Она вздохнула, качнула головой и пошла вперёд. А он, вставая с подоконника, снова позволил себе ту самую почти незаметную улыбку — редкую, настоящую. Им обоим было ясно: всё возвращается. Не служба. Не долг. Не привычка. Они.       Олеся задержалась у автоматов на первом этаже — купила воду, по инерции пролистала сообщения в телефоне, потом выругалась: одно дело закрыть разговор с Приговым, другое — привести мысли в порядок. Когда она поднялась на нужный этаж, коридор был пуст. Только тихое гудение вентиляции и редкие шаги где-то вдалеке. Дверь в комнату отдыха была приоткрыта. Она толкнула её плечом, зашла — и застыла на пороге.       Боря стоял посреди комнаты, в одних трусах, с расстёгнутым ремнём от камуфляжных штанов в руках. На стуле лежала форма, сложенная почти аккуратно, что само по себе выглядело подозрительно. На плечах — следы от бинтов, шрамы, по коже скользил свет из окна. Он обернулся на звук двери, на секунду замер — и с тем самым притворно-смущённым выражением лица выдал: — Ой. Простите, товарищ старший лейтенант. Не ожидал, что вы вернётесь так внезапно. Обычно дамы стучатся, прежде чем войти к полуобнажённым мужчинам. Она даже не моргнула, проходя мимо него. — Дамы, может, и стучатся. Но я уже видела, как ты выглядишь без формы. Ничего нового, капитан.       Он приподнял бровь, будто раздумывал, считать ли это комплиментом. — И всё же — стоит признать, вид потрясающий. Особенно в этой акустике. — Ты сейчас о себе? — спросила она, поставив бутылку на стол. — А о ком же ещё, — невинно пожал он плечами, застёгивая ремень. — Видишь — прогресс. Уже не прикидываюсь трупом, начал даже штаны надевать. — Ну да, — усмехнулась она. — Ещё немного — и снова влюбишься в себя. — В себя? — переспросил он, поворачиваясь к ней. — Нет, я не настолько безнадёжен. — Нет? — в её голосе прозвучало лёгкое удивление. — Тогда в кого?       Он на секунду замолчал, будто примеряя ответ, а потом улыбнулся тем самым ухмыльным, но немного усталым взглядом: — Пока в службу. Она хотя бы молчит, когда я переодеваюсь. Олеся рассмеялась — коротко, но искренне. — Значит, у нас всё по-прежнему: ты с сарказмом, я с головной болью. — И кофе, — добавил он. — Не забывай кофе. Без него я не функционирую. — Кофе будет потом. А сейчас — оденься. У тебя форма всё ещё на полпути к цивилизации. — Боишься, что соблазню дежурного? — Боюсь, что тебя снова поймает Кошкина в таком виде, и мне потом придётся слушать её лекции про дисциплину, — ответила она.       Он усмехнулся, натянул камуфляж, застегнул молнию, потом взглянул на неё через плечо: — А тебе не скучно стало, Ума? Мы вроде как в одной комнате, а разговариваем, будто на допросе. — С тобой всегда как на допросе, Тарасов, — сказала она, и в голосе её мелькнула едва уловимая мягкость. — Только ты вопросы не задаёшь, а сразу выносишь приговор.       Он застегнул китель, подошёл ближе — достаточно, чтобы почувствовать запах её парфюма, и тихо ответил: — Я просто жду, когда ты сама признаешься. — В чём? — спросила она, почти шепотом. Он улыбнулся. — Что тебе со мной не скучно. Олеся хмыкнула, подняла взгляд — и тут между ними снова повисло то самое напряжение, от которого комната будто стала теснее. Она отступила на шаг, бросила короткое: — Одевайся быстрее. Через десять минут нас ждут у Багиры. — Да-да, — усмехнулся он, застёгивая последнюю пуговицу. — Странно, но с тобой я, кажется, даже снова чувствую, что живу. Она не ответила. Просто отвернулась, будто не услышала. Но уголки её губ предательски дрогнули.       Олеся, словно не замечая, как он стоит прямо посреди комнаты, достала из шкафа свою форму. Металл молний лязгнул, ткань зашуршала. — Можешь, кстати, отвернуться, — сказала она без особой надежды, уже зная ответ. Боря откинулся на спинку кресла, скрестив руки на груди. — Могу, — ответил он. — Но не хочу. — Ещё немного — и Кошкина тебя кастрирует, — пробормотала она, расстёгивая пуговицы на рубашке.       Он лениво наблюдал, будто между ними не было ничего особенного — просто два человека, привыкшие видеть смерть, боль и наготу без сантиментов. Но сейчас всё было не так. Он не отводил взгляда, и в этом взгляде было слишком много — не просто любопытство, а то напряжённое, почти болезненное внимание, когда хочешь запомнить каждое движение. — Не смотри так, — сказала она, не поднимая глаз. — Я ж не сцена для твоих психологических наблюдений. — А я и не наблюдаю, — хрипло ответил он. — Я просто… сверяю воспоминания. Она замерла на секунду, и в воздухе что-то дрогнуло. — И как там твоя память? — сухо бросила она. — Подводит. — Он улыбнулся. — Надо бы освежить. — Бизон, — она выдохнула с таким тоном, что и предупреждение, и мольба, и раздражение прозвучали одновременно. — Что? — приподнял бровь. — Я же не двигаюсь.       Она натянула футболку, застегнула ремень на брюках и только тогда обернулась. — Вот и не двигайся. А то придётся снова вызывать врача. — Лаврентьева? — с лёгким смешком спросил он. — Думаю, он только порадовался бы. — Да, особенно если узнает, что я тебя убила, — парировала она, проходя мимо, чтобы заправить рубашку в брюки. Он чуть склонил голову набок, рассматривая, как она делает это привычно, быстро, уверенно — как боец, а не женщина. — Всё ещё идеально. — В смысле? — Форма сидит, — пожал он плечами, но уголки губ дрогнули. — Вот поэтому у тебя никогда не будет спокойной жизни, Тарасов, — сказала она, взяв из шкафчика китель. — Зато скучно не бывает, — ответил он, подходя ближе, почти касаясь плечом. — И, судя по твоей физиономии, тебе это даже нравится. Она обернулась — близко, опасно. — Мне нравится, когда ты молчишь. — Это уже фантастика, — усмехнулся он. — Я такое слышал только в коме. Она фыркнула, оттолкнула его плечом, проходя к зеркалу. — Готовься. Через десять минут — Кошкина. И если она опять увидит тебя в трусах, я сделаю вид, что не знаю, кто ты такой. — Ага, — протянул он, глядя, как она застёгивает китель. — Только не забудь потом, что я тебе это устроил. — Что именно?       Он чуть склонился к её уху и почти шепнул: — Пульс выше нормы. Она с трудом удержала равнодушное выражение лица. — Это раздражение, Бизон. А не то, что ты подумал. Он тихо хмыкнул. — Главное, что что-то почувствовала. Значит, не всё потеряно. Она отвернулась к зеркалу, не давая ему увидеть улыбку. — Иди, пока я не передумала и не отправила тебя в изолятор. Он, всё так же довольный, поправил китель и только бросил: — Смотри, не пожалей. Дверь за ним закрылась, и Олеся на секунду опустила ладони на стол, глубоко выдохнула. Спокойно. Это просто Тарасов. Просто Бизон. Просто катастрофа в человеческом обличии.       Дверь в кабинет Кошкиной открылась без стука — как и всегда, когда заходят свои. Олеся шагнула первой, коротко кивнув, и, не заметив, что дверь за ней не сразу закрылась, пошла к столу. Боря задержался на пороге на долю секунды. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы Рита, сидевшая за столом с папкой, успела заметить, куда именно упал его взгляд.       Взгляд, скользнувший по спине Олеси, по её талии, по тому, как ткань формы натянулась на бёдрах, и замер. Буквально на пару секунд. Рука на мгновение сжалась в кулак — нервно, будто он что-то в себе удерживал. А потом он сделал шаг вперёд и, как ни в чём не бывало, закрыл за собой дверь. — Доброе утро, товарищи бойцы, — сухо произнесла Рита, хотя глаза уже сверкнули подозрительно весело. — Какая приятная картина. Прямо как на плакате: "Служим Отечеству — и друг другу заодно". — Мы просто вовремя пришли, — ответила Олеся. — Ага, вижу. Особенно ты, Тарасов, — усмехнулась Багира, откидываясь в кресле. — Вовремя успел отвести взгляд, но не настолько, чтобы я не заметила.       Боря медленно повернул голову, с самым спокойным выражением лица: — Вы же знаете, Рита, у меня профессиональное зрение. Отмечаю каждый стратегически важный элемент обстановки. — Угу, — протянула она, поджимая губы. — Особенно те, что в камуфляже и с косой. Олеся закатила глаза, сдерживая улыбку: — Багира, ты как всегда наблюдательна. — Я ваша мать, детка, — хмыкнула Рита. — У меня взгляд рентгеном пробивает. И если бы я не знала вас обоих столько лет, я бы подумала, что у нас тут романтическая драма на фоне служебной необходимости. — Не дождётесь, — сухо ответила Уманова, пряча ухмылку в уголке губ. — Ага, — Рита перевела взгляд на Борю. — А ты, Бизон, похоже, уже дождался. Он криво усмехнулся: — Я вообще человек терпеливый. — Да ну? — Багира вскинула брови. — Терпеливый? Это тот же человек, что пару лет назад чуть не взорвал полигон, потому что кто-то его не слушал? — Это было обоснованное раздражение, — поправил Боря. — И, между прочим, тогда этот "кто-то"… — …остался жив благодаря твоей упрямости, — закончила Рита, глядя на него уже без сарказма.       На секунду в кабинете стало тише. Только шелест бумаг, гул кондиционера, и короткий вздох Олеси, которая всё это время стояла прямо, как струна. Рита перевела взгляд между ними и улыбнулась — уже мягче, по-своему, по-матерински. — Ну вот, другое дело. Опять напоминаете живых людей. — Мы и есть живые, — буркнул Боря. — Вот и держитесь за это, — кивнула она. — А теперь к делу, пока я не начала снова устраивать вам семейную терапию. Она достала папку, кинула её на стол. — Аналитика по прошлому кейсу. Двоих хочу видеть в деле. Без дурости, без самодеятельности и без ваших сцен, понятных только вам двоим. — Какие сцены? — приподнял бровь Боря. — Те, после которых медперсонал плачет, а дежурные записываются в отпуск, — спокойно ответила Рита. — Вопросы есть? — Один, — произнёс он, складывая руки на груди. — Можно хотя бы кофе? — Только если поделишься с Умановой, — усмехнулась Рита. — Мы уже делим, — пробормотал он. — Что-что? — уточнила Кошкина, прищурившись. — Кофеварку, — быстро вставила Олеся. — Он о кофеварке. — А, ну да, конечно, — протянула Рита с самым невинным видом. — Кофеварку. Она встала, подошла ближе и шепнула так, чтобы слышали оба: — Только, дети, если начнёте варить что-то покрепче кофе — делайте это хотя бы вне рабочего времени. Боря хмыкнул, Олеся шумно выдохнула и буркнула: — Рита, ты неисправима. — Я? — Багира усмехнулась. — Нет, я просто хорошо вас знаю. И добавила уже тише, с тем самым прищуром, в котором было больше тепла, чем строгости: — И, знаете, ребята… Чёрт с ним, с уставом. Всё разрешено, если вы — живые.       Коридор за дверью кабинета Кошкиной был пуст. Шум кондиционера и отдалённое гудение компьютеров — единственные звуки, нарушавшие тишину. Олеся шла первой, быстрым шагом, будто боялась, что если задержится хоть на секунду, воздух станет слишком плотным. Боря, конечно, не отставал. — Ну что, довольна? — бросил он, догоняя. — Опять выставили нас, как двух школьников после проделки. — Если бы ты не пялился, как подросток, всё было бы тише, — огрызнулась она. Он ухмыльнулся, шагая рядом: — А ты уверена, что это я пялился, а не ты специально идёшь впереди, чтобы провоцировать? — Серьёзно, Тарасов? — она повернулась, прищурившись. —Думаешь, я выбираю маршрут, исходя из твоего угла обзора? — Судя по траектории — да, — с самым серьёзным видом ответил он. —Прямая видимость, идеальная осанка, постановка шага — всё говорит об этом. Она закатила глаза, но губы всё же дрогнули. — Хватит сверлить глазами, Бизон. Это не поле боя. Он сделал шаг ближе, и в голосе зазвенел тот хрипловатый тон, в котором скрывалось больше, чем ирония: — Вот как раз наоборот, Ума. Это и есть поле боя. Просто без выстрелов.       Она остановилась. На секунду между ними снова натянулась та самая невидимая струна — слишком короткая, чтобы отступить, слишком длинная, чтобы не чувствовать. — Тогда хотя бы оружие убери, — тихо сказала она, но голос прозвучал неуверенно. Он чуть наклонился к ней, с той самой полуухмылкой, от которой ей хотелось одновременно врезать и поцеловать. — Без оружия я не выхожу из дома. — Вот и в этом вся твоя проблема, — выдохнула она, отводя взгляд. И тут за их спинами раздалось: — Так, голубки. Я, конечно, знала, что вы снова сходитесь, но чтобы в коридоре — это уже новый уровень.       Оба обернулись. В дверях кабинета стояла Рита, скрестив руки на груди и глядя на них с тем самым выражением лица, в котором равные доли строгости, сарказма и материнской нежности. — Рита… — начала Олеся, но та подняла руку. — Даже не начинай, Уманова. Я знаю этот взгляд. — Она перевела глаза на Борю. — И этот тоже знаю. Прямо как в те времена, когда вы оба прикидывались, что ненавидите друг друга, а я вынуждена была ставить между вами кофейник, чтобы вы не сцепились. — А ты думаешь, помогало? — спросил Боря с невинным видом. — Конечно, — усмехнулась Рита. — Тогда хотя бы кипяток был между вами, а не гормоны. Олеся шумно выдохнула и прижала ладонь к лицу: — Господи, Рита, ну нельзя же так! — Можно, — спокойно ответила та. — Я вас обоих с того света вытаскивала, мне теперь можно всё. Боря сдержанно усмехнулся: — Кажется, в этой группе это стало девизом. — Верно подметил, — кивнула Рита, прищурившись. — Всё разрешено, если ты — Бизон. Но не забывай, что за это "всё" потом всегда платишь. Он чуть улыбнулся. — Историю жизни пересказали в одной фразе. — Вот и радуйся, что тебе пока не выставили счёт, — бросила Рита, кивнув на Олесю. — А теперь марш в комнату отдыха. Через десять минут я хочу видеть вас в строю. И желательно — в одежде. Уманова, а ты задержись. Жду тебя в кабинете.       Она развернулась и ушла, оставив их стоять в середине коридора. Боря глянул на Олесю, хмыкнул: — Кажется, у нас новый командир по морали. — Она и раньше им была, — буркнула та. — Просто теперь у неё больше поводов. Он наклонился чуть ближе и тихо добавил: — А у нас — больше искушений. Олеся посмотрела на него, не сдержав улыбку: — Только попробуй — и Пригов тебя кастрирует. — Тогда придётся умереть счастливым, — сказал он, проходя мимо, и она снова поймала себя на том, что улыбается ему в спину.       Олеся вошла в кабинет, прикрыла за собой дверь и, не дожидаясь приглашения, плюхнулась в кресло напротив стола. — Ну что, Багира, будешь ругать или издеваться? Рита прищурилась. — А ты как думаешь? — Зная тебя, — вздохнула Олеся, — сначала издеваться, потом ругать. — Умница. Всё ещё соображаешь, — усмехнулась Багира, открывая ящик и доставая оттуда кружку. — Кофе хочешь? — Нет, спасибо. После утреннего "шедевра" Тарасова я временно воздержусь. Рита хмыкнула, сделала глоток и не спеша поставила кружку обратно. — Так, ладно. Переходим к главному. — Задание? — уточнила Олеся. — Нет. Секс. Олеся поперхнулась воздухом: — Простите?! — Не притворяйся невинной, — с самым спокойным видом сказала Рита, скрестив руки. — Я вас вижу, Уманова. Я эти взгляды и шутки понимаю ещё с тех времён, когда ты только пришла в группу. У тебя взгляд всегда был особый — как на мину, которую и обезвредить страшно, и не подойти нельзя.       Олеся закатила глаза, но уже улыбалась. — Рита, ты бы хоть раз серьёзно поговорила. — А я и говорю серьёзно, — не моргнув, ответила та. — Был у вас уже секс или всё ещё только в его голове? — Да боже ж ты мой… — Олеся опустила лицо в ладони. — Ты же мой командир, а не подруга по бокалу вина. — Вот именно, командир. И как командир я должна знать: не разорвёте ли вы друг друга до следующего задания, — Рита отхлебнула кофе и спокойно добавила,— И как женщина я прекрасно вижу, что вы оба уже на грани. — Мы просто живём вместе, — выдохнула Олеся, чувствуя, как щеки предательски заливает жар. — Ага. А я просто в Африку ездила на экскурсию. Ума, — Рита опустила кружку, — не обманывай ни меня, ни себя. Олеся отвела взгляд. — Он… сложный. — Он всегда был сложный, — кивнула Багира. — Только раньше ты его бесила, а теперь заводишь. Это, кстати, прогресс. — Очень смешно, — пробормотала Олеся. Рита улыбнулась, уже мягко, почти по-доброму. — Я серьёзно, девочка. Он живой, пока злится. Пока спорит, пока цепляется. А рядом с тобой у него впервые за долгое время хоть глаза светятся. И да, я это вижу, не смотри так. — Это временно, — упрямо сказала она. — Он просто… не привык быть один. — И ты тоже, — спокойно ответила Рита.       Молчание зависло между ними. Только где-то за окном прошёлся ветер, трепанул жалюзи, будто подтверждая, что разговор нужен, как свежий воздух. Рита откинулась в кресле, сложила руки на груди и уже мягче добавила: — Послушай, я не лезу. Просто запомни одну вещь. Такие, как он, живут на грани. Или горят, или спасают. И если он выбрал тебя своим якорем — не отпускай. Олеся хмыкнула: — А если потянет за собой на дно? — Тогда утонете вместе, — пожала плечами Рита. — Но хоть не зря. Олеся усмехнулась, качнула головой: — Ты как всегда — оптимистка. — Я реалистка, — поправила Рита. — Знаю, что в вашей истории хэппи энд возможен только в двух вариантах: либо кто-то умрёт, либо вы, наконец, переспите. Олеся не выдержала — рассмеялась. — Спасибо, Рита. Прямо терапия. — Да не за что, — усмехнулась та. — Главное — предохраняйтесь. От глупостей, в первую очередь. — Принято, — сказала Олеся, вставая. — Но ты зря переживаешь. У нас ничего нет. Рита подняла взгляд, с тем самым прищуром, что всегда выдавал её недоверие: — Пока.       Олеся вышла из кабинета с лёгкой улыбкой, дыша уже другим воздухом — тем, что остаётся после искреннего разговора: горячим, лёгким и немного страшным. За ней бесшумно последовала Рита, закрыла дверь и, не давая Олесе отойти дальше, чуть толкнула её локтем в бок — мол, не расслабляйся, проверка продолжается. И тут — Боря. Он стоял у стены, прислонившись спиной, руки в карманах, выражение лица — эта его привычная смесь равнодушия и вызова. Увидев, как из кабинета выходит Олеся, он чуть расплылся в ухмылке: мол, всё по плану.       Рита глянула на них обоих с той самой материнской жёсткостью, что умела одновременно лечить и поддеть. Она сделала шаг к Боре — уверенный, короткий. Никто не ждал, что она подойдёт так близко, в коридоре будто сжалось пространство. Рита склонилась к уху Тарасова и шёпотом, так, чтобы услышали только они, проговорила: — Слушай меня внимательно, — тихо, но с явной угрозой в голосе, — если собрался её трахнуть — замечательно, она не против. Но учти: покусаешь её сердце или обидишь — я скажу Бате одно слово, и он тебя быстренько кастрирует. Понял меня?       Боря замер на секунду — редкий кадр, когда его лицо теряет привычную маску. В его глазах мелькнула ирония, а затем такой притворный ужас, что у Олеси не выдержали уголки губ: она усмехнулась, стараясь не выдать радости. — Боже, — пробормотал он, делая вид, что ощутил смертельную угрозу. — Русалка, ты прямо как в старые добрые времена: сначала спасала нас от пуль, теперь — от любви. Спасибо, мамочка. Рита фыркнула, но в улыбке слышалась искренняя теплота. Она чуть хлопнула ладонью его по плечу — не больно, просто отметка: "я предупредила". — Мамочка не шутит, — мрачно добавила она, оглядываясь по сторонам, чтобы убедиться, что никто не подслушал лишнего. — Ты её не обидишь — и я не вмешаюсь. Ты её обидишь — у Вани получишь не только любезную просьбу. Мне не нравятся моральные уродцы.       Олеся стояла рядом, глядя то на одного, то на другую. В её взгляде смешивались раздражение, щепотка смущения и — предательская радость. Она резко выдохнула: — Рита, хватит уже играть в гуру-терпимости. Ты что — ангел-хранитель в погонах? — Ангел-хранитель в погонах, — повторила Рита с притворной серьёзностью, — и с очень плохим чувством юмора по отношению к тем, кто в наступлении на спокойствие. Запомни это, Тарасов. Боря сделал шаг назад, распрямился, вернув привычную самоиронию: — Ладно, ладно. Я в шоке от такой заботы. Обещаю — обращаться с ней как с хрупким аппаратом почти музейного значения. Рита усмехнулась, кивнула и, дав им понять, что разговор окончен, развернулась и пошла прочь, оставляя за собой лёгкий шлейф запаха кофе и строгой женской власти.       Олеся посмотрела на Борю — глаза её блеснули по-детски, тот смягчённый блеск, который появляется только рядом с теми, кому доверяешь и кого боишься потерять. — Ну что, — сказала она тихо, — теперь мне точно не уйти от тебя легко. Взял на себя долг — отвечать перед моей "мамой". — Беру на себя, — отозвался он, почти шёпотом. — И надеюсь, ты не передумаешь насчёт судорожного спасения. Они стояли в коридоре ещё пару секунд, оба немного смущённые и счастливые от этого простого, грубого обещания. Рита ушла вперёд, а они — медленно последовали за ней, уже не так прямо, но с тем же неизменным подтекстом: поле боя оставалось не просеченным.