Часть 22 (Реанимация чувств)

      Олеся повернула ключ в замке, и дверь мягко щёлкнула. Квартира встретила привычной тишиной — той самой, что раньше казалась комфортной, а теперь была похожа на напряжённое ожидание. В прихожей пахло кофе, стиранной хлопковой тканью и чем-то ещё — новым, неуловимым, почти живым. — Разувайся, — автоматически бросила она через плечо, проходя вглубь. — Как мило, — пробормотал Боря, снимая ботинки. — Командир дома, дисциплина вне строя. Она не ответила. Просто пошла на кухню, включила чайник. Он, не спеша, прошёл следом, скинул куртку на спинку стула. Двигался уверенно, как будто это была и его территория — и именно это бесило её сильнее всего. — Не в службу, а в дружбу, — сказал он, присаживаясь к столу, — мы вообще теперь что делаем? Живём, как соседушки? — Мы работаем, — сухо ответила она. — Ты восстанавливаешься, я слежу, чтобы ты не вытворял глупостей. — Поздно, — сказал он, — глупость уже живёт со мной под одной крышей. Она обернулась: — Это ты сейчас о себе или обо мне? — Пока не определился.       Он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то слишком тёплое для их привычной пикировки. Олеся открыла шкафчик, достала две кружки. Звук керамики о стол стал неожиданно громким — будто он заглушал их внутренние мысли. Боря вытянулся на стуле, скрестив руки за головой. Взгляд ленивый, но настороженный. Она чувствовала, как он наблюдает. Каждое её движение — как под прицелом: взмах руки, как поправляет прядь, как чуть прикусывает губу, когда чайник закипает. — Прекрати, — сказала она, не оборачиваясь. — Что именно? — Смотреть так. — Я же живой, — ответил он спокойно. — А не слепой. — Иногда разница не очевидна. Он рассмеялся — тихо, с хрипотцой, которая прошла по ней, как электрический ток. — Вот она, Уманова. Та самая. Я уж думал, пропала. — Не льсти себе, — парировала она. — Я просто устала молчать. — Хорошо, — сказал он, вставая. — Тогда поговорим.       Она обернулась. Он стоял почти вплотную — всего в паре шагов. Ни давления, ни напора. Просто присутствие. От него пахло табаком, холодом улицы и чем-то острым, знакомым — тем, что когда-то сводило её с ума. — О чём? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. — О контроле, — сказал он. — О том, как ты делаешь вид, что держишь ситуацию в руках, а сама едва дышишь, когда я подхожу ближе. Она не отступила. — Уверен? — Более чем. Он сделал шаг. Она осталась на месте, хотя внутри всё свело до дрожи. И вдруг — снова этот смех. Полушёпот, полувздох. — Ты сама не понимаешь, как опасно близко стоишь, — тихо сказал он. — Опасно — для кого? — ответила она. — Для нас обоих.       Чайник выключился щелчком. Звук, будто выстрел, вернул их в реальность. Олеся обошла Борю, взяла кружки. Он не двинулся, только проводил взглядом. Каждый её шаг был для него испытанием. — Кофе или чай? — спросила она ровно. — Всё равно, — ответил он. — Главное — без яда. — Без гарантий, — сказала она, разливая напиток.       Они сели за стол напротив друг друга. Снаружи всё выглядело спокойно — два взрослых человека, утопленные в рутину. Но внутри… В каждом взгляде — ток. В каждом слове — взведённый курок. Они оба знали, что этот "контроль" — тонкая иллюзия. Стоит одной искре — и всё сгорит. Боря медленно отпил из кружки, посмотрел на неё поверх края. — Знаешь, что самое странное? — Что? — Что я больше не хочу быть мёртвым. Она молча сжала ручку чашки. Ответ был не нужен — он и так видел в её глазах, что она чувствует то же.       Они всё ещё сидели за столом. Воздух густой, как перед грозой. Кофе давно остыл, но Боря всё так же держал кружку, не отпивая. Смотрел. Не нагло, не в открытую — просто смотрел. И этого было достаточно, чтобы по спине Олеси пробежал лёгкий ток. — Что? — не выдержала она, не поднимая глаз. — Ничего. — Тогда не смотри так. — А как?       Он встал, подошёл ближе. Сначала просто облокотился на спинку её стула, потом чуть склонился, и она почувствовала его дыхание у шеи — тёплое, ровное, чуть пахнущее табаком и кофе. — Так? — тихо спросил он. Она выпрямилась, сжала пальцы на чашке, будто это могло удержать самообладание. — Тарасов, — предупредительно сказала она. — Что, Уманова? — Не играй со мной. — А кто сказал, что я играю? Он заговорил почти шёпотом, с той интонацией, что не обещает ничего хорошего. — Просто проверяю, насколько у тебя всё ещё работает самоконтроль.       Она медленно повернула голову, и их взгляды встретились. Слишком близко. Слишком долго. Слишком много всего в этом "ничего". — Отойди, — сказала она, но голос дрогнул. — Или что? — хрипло спросил он. — Или я… — Что? Снова убежишь? — он усмехнулся. — Ты ведь так умеешь.       Она поднялась, резко, как будто тем самым пыталась выбить из себя это напряжение. Но он сделал шаг вперёд, и она отступила спиной к столу. Секунда — и он оказался почти вплотную. Не прикасался. Просто был рядом — настолько, что между ними не осталось воздуха. — Не трогай меня, — сказала она, глядя ему прямо в глаза. — Я и не трогаю, — ответил он спокойно. — Пока. Он говорил тихо, спокойно, но в голосе вибрировала хрипотца — та самая, от которой у неё когда-то подгибались колени. И тело, предательски, вспомнило. Как пахнет его кожа, как звучит его дыхание, когда он сдерживается. Как она когда-то царапала его спину ногтями, и он только смеялся в ответ. Олеся попыталась сделать шаг в сторону, но он чуть сдвинулся, не давая пройти. — Ты всё ещё злишься, — сказал он. — А ты всё ещё не умеешь держать дистанцию. — Между нами она никогда не работала, — сказал он тихо, почти нежно. Он провёл пальцем по столешнице рядом с её рукой. Не касаясь, но так близко, что она чувствовала тепло его кожи. — Ты ведь чувствуешь, да? — тихо спросил он. — Чувствую, что ты идиот, — выдохнула она. — Не отрицай, — прошептал он у самого уха. — Всё твоё тело сейчас врёт хуже, чем ты.       Она зажмурилась на секунду, будто это могло оборвать то, что начиналось. Пульс бился где-то в висках. Голос внутри требовал — оттолкни, но руки не слушались. Он выпрямился, отступил на шаг. — Видишь? — сказал он уже ровно. — Даже не пришлось касаться. Она резко повернулась к нему. — Ты… — Я — живой, — перебил он. — Просто напомнил тебе, что ты тоже. Она смотрела на него — и не знала, кого ненавидит сильнее: его или себя. Потому что он прав. Каждой клеткой, каждой чёртовой нервной связью — она чувствовала. — Убирайся, — сказала она тихо. — В душ? — усмехнулся он. — А то я вспотел. — Вон, Тарасов.       Он кивнул, не споря. Прошёл мимо, чуть задел плечом, и это касание — почти случайное — оказалось сильнее любого поцелуя. Она стояла, слушая, как за ним закрывается дверь ванной. Сердце колотилось, дыхание сбилось. Чашка в её руке дрожала. Она опустилась на стул, провела ладонью по лицу и выругалась вполголоса. — Дура… Из ванной донёсся шум воды. И, чёрт возьми, даже этот звук сводил её с ума.       Он вышел из душа, обтирая волосы полотенцем. Капли воды скатывались по шее и исчезали под поясом. На нём не было ни формы, ни привычной маски — просто человек, которому вдруг позволено быть живым. Взгляд — прямой, тяжёлый, чуть насмешливый. Олеся стояла у окна. Слышала, как он идёт — шаги неторопливые, но с тем знакомым внутренним ритмом, который всегда предупреждал: сейчас будет плохо. Или слишком хорошо. Он подошёл ближе. Не спеша, без слов. Просто остановился рядом и заговорил тихо: — Знаешь, я, наверное, всё-таки вылез из того ада, — сказал он. — Холодно, шумно, пусто… но вылез.       Она повернулась. Их взгляды встретились. Секунда — и в этой секунде было всё: его вызов, её страх, их память. Он склонился чуть ближе. Слишком близко, чтобы оставаться в безопасности. От него пахло чистотой, кожей и той самой опасностью, к которой она всегда тянулась. — Не делай этого, — тихо сказала она, но голос дрогнул. — Чего именно? — спросил он. — не делай вид, что ты снова человек. Он усмехнулся, почти беззвучно. — А если я действительно вернулся?       Она вспыхнула — не от стыда, от злости, от бессилия. От того, что он снова разрубал её самообладание, как ножом по проводу. — Если ты уже вернулся, — сказала она, резко выпрямляясь, — значит, можешь съехать. Он замер. Полсекунды — пауза, в которой всё застыло. Потом кивнул: — Вот как. В голосе — не обида, даже не сарказм. Просто спокойствие. Такое, от которого хуже, чем от крика. — Отлично, — сказал он тихо. — Значит, план реабилитации сработал.       Он взял футболку со спинки стула, не глядя. Натянул её, будто броню. Каждое движение — размеренное, будто он собирался не уйти, а снова на операцию. Олеся стояла неподвижно, глядя, как он застёгивает молнию на куртке. Ни слова. Только дыхание, короткое и прерывистое. Перед дверью он всё-таки остановился. Повернул голову чуть-чуть, не глядя прямо. — Не переживай, — сказал он ровно. — Я не из тех, кто возвращается. Дверь мягко закрылась. И только когда за ней стихли шаги, она позволила себе выдохнуть. Тихо, сдавленно. В груди что-то скрутило — не от обиды, от пустоты. "Дура… ты же сама его вытолкнула." Она подошла к окну. Внизу — двор, ночной свет, и его силуэт, уходящий прочь. Он не оглянулся и именно поэтому ей захотелось закричать.       Олеся не выдержала. Постояла у окна — минуту, может, две, — и сорвалась. Дверь хлопнула тише, чем сердце в груди. Лестница пролетела под ногами почти на автомате — будто не она шла, а её тянуло что-то сильнее воли. Во дворе воздух был холодный, острый, будто специально, чтобы привести в чувство. Но не вышло. Пустая улица, только тусклый свет фонаря и гул машин за углом. Она шагнула вперёд, выругалась тихо: — Придурок…       И в тот момент, когда хотела повернуть обратно — чья-то рука легла ей на плечо. Она не успела даже вдохнуть — рывок, пол-оборота — и мир перевернулся. Он. Стоял слишком близко, держал крепко, взгляд — тёплый, но тревожный, будто он не верил, что она действительно пришла. — Отпусти, — выдохнула она, но это прозвучало неубедительно. — А если нет? — спросил он. Голос — низкий, спокойный, но внутри него чувствовался ток, почти боль. — Ты ведь всё равно пришла. — Чтобы сказать, что ты… — начала она, но не успела.       Он шагнул ближе — всего на полшага, но этого хватило. Мир словно сжался до точки между ними. Он не дал ей договорить — не потому, что не хотел слышать. Потому что иначе бы не выдержал. Его ладонь скользнула к её щеке, взгляд — короткий, почти извиняющийся. А потом — просто поцеловал. Резко, как удар. Тихо, как дыхание. Так, будто хотел доказать — жив, чёрт возьми, жив. Она сначала отпрянула, инстинктом, а потом остановилась. Тело помнило. И мозг, сколько бы ни кричал, уже не управлял. Когда он отстранился, она стояла, едва дыша. — С ума сошёл… — прошептала она. — Вероятно, да, — ответил он спокойно. — Но не сегодня. Сегодня я просто вспомнил, зачем живу.       Она не знала, что сказать. Глаза — ярче, дыхание — чаще, внутри всё горело. Он отпустил, сделал шаг назад, будто давая ей выбор. — Если хочешь, — сказал он тихо, — я уйду. Но ты ведь всё равно пойдёшь за мной снова. Она смотрела на него, не моргая. Мир будто потерял фокус, остался только он. — Мразь, — прошептала она. — Возможно, — кивнул он. — Но твоя. Он усмехнулся, коротко, почти виновато. И впервые за всё это время в его взгляде не было ни защиты, ни насмешки. Только усталость и что-то живое, настоящее. Она закрыла глаза, коротко выдохнула и тихо сказала: — Ты — мой самый опасный диагноз, Тарасов. — А ты — моё единственное лечение, — ответил он.       Дверь захлопнулась тихо, почти неслышно. Боря вошёл первым — молча, без привычных шуток. Снял куртку, бросил на спинку стула. На секунду задержался у окна, будто проверяя, не идёт ли за ним дождь. Просто чтобы занять руки, не голову. Олеся закрыла дверь и прислонилась к ней спиной. Сердце всё ещё било в висках, не в груди — будто чужое, не своё. Воздух между ними был густым, как перед грозой. Ни один не знал, что сказать — да и любое слово сейчас звучало бы фальшиво.Она прошла мимо него — не глядя. Встала у плиты, налила воду в чайник. Обычный звук, но в этой тишине — будто выстрел. Он обернулся. Она почувствовала это спиной. — Ты опять куришь, — тихо сказала она. — Угу. — В квартире. — Угу. — Я тебя убью, — выдохнула она. — Поздно, — ответил он спокойно. — Ты уже сделала хуже.       Она замерла. Вода закипела. Он сказал это без злости, просто как факт. Чайник свистнул, и она машинально сняла его с огня. Звук вернул реальность. Олеся взяла кружку, налила воду. Руки дрожали, хотя она старалась не показать. Боря подошёл ближе, но не слишком. Дистанция — шаг, может, два. Всё те же вечные два шага, которые они не могли преодолеть годами. — Ты зря пошла за мной, — сказал он тихо. — Знаю. — И всё равно пошла. — Знаю. Он чуть усмехнулся, но без привычной наглости. — Ничего не изменится, — добавил он. — Может, — ответила она. — Но я хотя бы попробовала.       Он отвёл взгляд, сделал шаг к окну. В его движениях не было той усталости, что раньше. Только — осторожность, как будто боялся сломать то хрупкое, что между ними ещё держалось. Она поставила кружку на стол, опёрлась ладонями о край, выдохнула. — Ты не имеешь права снова всё переворачивать. — Я ничего не переворачивал, — сказал он. — Просто вспомнил, каково это — дышать. Олеся села на стул, устало, без сил. — Знаешь, в чём проблема, Тарасов? — Уверен, ты мне сейчас напомнишь. — В том, что ты приходишь в себя, только когда кому-то больно. Он на секунду замер. А потом сказал: — А ты жива, только когда тебя кто-то рвёт изнутри. Она не ответила. И он не ждал. Оба знали: это не обвинения. Это диагнозы. И каждый понимал — от этих диагнозов не лечатся. Боря докурил, затушил сигарету. — Спокойной ночи, — сказал он, уходя в комнату. Олеся осталась сидеть. Тишина вернулась, как старый друг. В чашке остыл чай, в окне темнело. И только где-то в глубине — под сердцем — тихо стучало: "Дура. Но иначе не можешь."       Утро началось, как будто и не было той ночи. Олеся уже стояла у плиты, волосы собраны в небрежный хвост, рубашка заправлена — будто сама строгость. Кофе закипал в турке, ноутбук открыт на кухонном столе. Она листала отчёты, делала пометки, пила воду. Всё размеренно, всё правильно. Только слишком ровно, как будто этим ритмом заглушала что-то другое. В дверях показался Боря — босой, с кружкой, в той же футболке, что вчера висела на спинке стула. Он зевнул, почесал затылок и посмотрел на неё с видом человека, который забыл, что такое субординация. — Доброе утро, командир, — протянул он с ленивой улыбкой. — Утро-то доброе, — не отрываясь от экрана, ответила она. — Вот с подчинёнными хуже. Он хмыкнул, налил себе кофе и уселся напротив. — Ты опять с утра с отчётами. У тебя, кажется, зависимость. — У кого-то от кофе, у кого-то — от контроля. — А у кого-то от адреналина, — заметил он. — Тебя это, кстати, тоже касается. Она подняла на него взгляд, ровный, холодный. — Напоминаю, сегодня в 10:00 инструктаж у Пригова. — Угу. — “Угу” — это не ответ. — А какой ты хочешь? “Так точно”? Она вздохнула. — Я хочу, чтобы ты хотя бы притворился, что помнишь, кто ты и где служишь.       Боря откинулся на спинку стула, сделал глоток кофе и посмотрел на неё поверх кружки. — Я помню. Просто не уверен, что хочу туда возвращаться. Эта фраза ударила сильнее, чем признание. Она ничего не ответила, только кивнула. Он, конечно, заметил, как напряглась её шея, как пальцы сильнее сжали ручку. — Ты ведь знаешь, что у тебя нет выбора, — сказала она наконец. —Приказ Пригова. — Приказ... — усмехнулся он. — Знаешь, после дырки в лёгком приказы воспринимаются иначе. Олеся резко захлопнула ноутбук. — Прекрати. — Что именно? — Этот твой цинизм. Он не делает тебе честь. — А что делает? Мой героизм? — он поднял брови. — У меня, между прочим, не безлимит на самоотверженность. Она отвернулась к окну, сдерживая раздражение. — Я просто не хочу, чтобы тебя снова похоронили. — А я — чтобы меня снова воскресили, — бросил он.       На секунду тишина. Только шум улицы за окном. Потом он поднялся, забрал со стола кружку и пошёл к двери. На полпути остановился. — И да, Уманова, — сказал он, не оборачиваясь. — Не строй из себя спасительницу. Я давно выбрал, где тонуть. Она не ответила. Только тихо выдохнула и снова включила ноутбук. Работа. Документы. Инструктаж. Приказы. А в голове всё равно гремело: “Ты не выбираешь, где тонуть, Боря. Просто я больше не хочу идти за тобой ко дну.” — Тарасов, — голос Олеси прозвучал ровно, почти спокойно, но с тем стальным оттенком, который она использовала, когда слова "по-хорошему" уже не работали. — Угу, — отозвался он из комнаты. — Через пятнадцать минут выезжаем. — Куда это “выезжаем”? — В КТЦ. — Зачем? — Инструктаж.       Ответ пришёл слишком быстро, слишком чётко — явно она репетировала эту фразу, зная, что он начнёт спорить. Боря вышел из комнаты, натягивая штаны и с тем видом, будто его сейчас зовут не на инструктаж, а на расстрел. — Слушай, я, конечно, уважаю дисциплину, но я вообще-то ещё не полностью восстановился. — Официально ты в строю, — спокойно парировала она. — Официально я жив, а по ощущениям — нет, — отозвался он, потягиваясь. Она повернулась к нему, скрестив руки на груди. — Боря, не начинай. — А я даже не успел закончить.       Он усмехнулся, глядя на неё с тем самым выражением, от которого хотелось одновременно придушить и поцеловать. Олеся стиснула зубы. — Собирайся. — Не хочу. — Это приказ. — От кого? От тебя? — От Пригова. — Ну вот пусть Пригов сам и приезжает. Она вздохнула. Глубоко, устало, но в её взгляде мелькнул знакомый огонёк — тот самый, после которого обычно кто-то сдавался. — Знаешь, Боря, ты ведёшь себя как подросток, которого заставляют идти в школу. — Так и чувствую себя. — Тогда я — твой классный руководитель. — О, нет. Ты — явно из тех, кто ставит двойки за инициативу. Она шагнула ближе. — Если не поедешь — я лично доложу Пригову, что ты не способен работать в группе и неуправляем. — Ага, и что? — А то, что тебя снова отправят в госпиталь. Только уже в тот, где решают, кому служить можно, а кому пора на гражданку. Он прищурился, усмехнулся — без веселья. — Манипулируешь, Ума? — Нет, использую методы, которые работают.       Боря посмотрел на неё внимательно. Долго. Слишком долго. А потом тихо, почти серьёзно сказал: — Тебе, похоже, нравится командовать мной. — Только когда ты ведёшь себя как идиот. — То есть всегда. Она закатила глаза, взяла со стола его куртку и швырнула ему. — Одевайся. Через пять минут выезжаем. — А если я не поеду? — Тогда я скажу Пригову, что у тебя снова осложнение. — Какое? — Женского происхождения. Он фыркнул, подавляя смешок, но послушно надел куртку. — Манипуляция засчитана, — буркнул он. — Главное — результат, — ответила она. — А знаешь, ты бы была отличным следователем. — А ты — примером, почему у меня седые волосы. Боря усмехнулся, выходя первым. — Не переживай, Уманова. Я сегодня пай-мальчик. — Ну, — сказала она, запирая дверь, — хоть раз в жизни.       Машина завелась с третьего раза — стартер кашлянул, Боря тихо выругался под нос, а Олеся сделала вид, что не слышит. Она сидела за рулём, сосредоточенная, руки на руле, взгляд на дороге. Он — на пассажирском, рассеянно щёлкал пальцами по стеклу, как будто ритм помогал ему не думать. — Пристегнись, — бросила она, не поворачивая головы. — Опять контроль. — Безопасность. — Я вообще-то выжил после взрыва, — заметил он. — Ремень меня вряд ли спасёт. — А вот я не хочу писать рапорт о твоей смерти. Второй раз за карьеру. Он усмехнулся, посмотрел на неё — не зло, а как будто оценивая, насколько всерьёз она это сказала. — Приятно, что хотя бы кто-то переживает.       Она молчала. Дорога тянулась серой лентой, утро было холодным, солнце — слепящим. На пару минут повисла тишина — и только двигатель гудел. — Ну что, — сказал он наконец, глядя в окно. — Ты довольна? Везёшь старого инвалида на работу, как на экскурсию? — Если старого, — сухо парировала она, — то почему каждый раз, когда я поворачиваюсь, ты выглядишь как проблема на два метра роста? — Это природное. Она хмыкнула. — Природное у тебя только упрямство. — Зато устойчивое. Он чуть повернулся к ней, откинувшись в кресле. — Кстати, раз уж мы о “устойчивости”… — начал он. — Как ты думаешь, насколько я восстановился? — По медицинским отчётам — достаточно. — А по твоему наблюдению? Она прищурилась, не отрывая взгляда от дороги. — Думаю, что если бы тебе пришлось бежать под пулями, ты бы побежал. — Смотри, как веришь в мои способности. — Нет, просто знаю, что ты упрёшься из принципа. Он засмеялся. — Принцип — вещь хорошая. Особенно если им прикрываешь нежелание признаться, что тебе просто страшно.       Она повернула к нему голову, на секунду, и бросила холодно: — Страшно за идиота, который снова играет со смертью? Возможно. Он усмехнулся, вытянул ноги вперёд. — Вот видишь. Всё-таки переживаешь. — Переживаю не за тебя, а за статистику, — отрезала она. — Она у меня без того хромает. Он помолчал, потом, будто невзначай: — А я-то думал, ты скучала. Она вздохнула. — Только по тишине. — Сомнительно. Ты ведь даже кофе без меня не пьёшь. — А ты что, шпионил? — Нет. Просто знаю.       Она покачала головой, прикусив губу. В груди неприятно кольнуло — не от раздражения, от того, что он был прав. — И всё же, — продолжил он, глядя вперёд, — спасибо, что вытащила. — За что? — За то, что заставила ехать. Хоть где-то я выгляжу полезным. Она чуть улыбнулась уголком губ. — Не за что. Просто выполняла приказ. Он повернулся, посмотрел прямо на неё. — А если бы приказа не было? Она поймала его взгляд, и дорога вдруг стала будто дальше, шум тише. — Тогда бы всё равно заставила, — тихо ответила она. Он откинулся обратно, глядя в лобовое стекло, где отражался её профиль. — Всё разрешено, если ты — Уманова. — Нет, — ответила она, и улыбка на секунду сменила строгость. — Всё разрешено, если ты — Бизон. И после этого снова — тишина. Та, в которой уже не было злости. Только ожидание.