Часть 21 (Побочный эффект аналитики)

      Комната отдыха на этот раз больше напоминала штаб аналитического отдела, чем место для передышки. На столе — ноутбук, стопка распечаток, папка с пометкой "совершенно секретно", два стакана с остывшим кофе и вездесущие сигареты. Олеся сидела за ноутбуком, лоб нахмурен, взгляд сосредоточенный, пальцы быстро перебирали клавиши. Боря — рядом, но, как обычно, вёл себя так, будто попал на скучную лекцию. — Так, — бормотала она, не отрываясь от экрана, — у них маршрут пересекается здесь и здесь. Если рассчитать радиус охвата дронов, можно понять, где они оставляют слепые зоны... — Угу, — протянул он. — "Угу" — это всё, что ты можешь сказать? — Я стараюсь не мешать твоему мозговому штурму, — лениво ответил он, откинувшись на спинку дивана. — Ты не мешаешь. Ты раздражаешь, — парировала она. — Это форма мотивации, — сказал он серьёзно. — Когда злишься, ты работаешь быстрее. Она медленно повернула к нему голову. — Тарасов, если ты сейчас не закроешь рот, то единственное, что я просчитаю, — это радиус поражения твоего черепа чашкой. Он улыбнулся, как будто именно этого и ждал. — Вот! Пошёл аналитический импульс. Вижу, уровень концентрации растёт.       Олеся шумно выдохнула и вернулась к ноутбуку. Но сосредоточиться стало ещё труднее. Он сидел слишком близко. Его плечо касалось её, и от этого едва ощутимого тепла внутри всё сводило в комок. Через пару минут — снова его голос: — Слушай, а если эти координаты чуть сместить, то они же попадают прямо на трассу, где ты в прошлый раз... — Боря, — устало сказала она, не поднимая глаз. — Хочешь поговорить о работе — говори. Хочешь флиртовать — подожди, пока я не считаю эти данные. — А если я хочу совместить приятное с полезным? Она хлопнула по клавиатуре. — Всё. Я сдаюсь. Он наклонился к ней ближе, опёрся локтем о стол. — Что, не получается работать под давлением? — Я бы сказала, под давлением твоей наглости. Он чуть улыбнулся. — Наглость — второе имя уверенности. — Первое — идиот, — парировала она.       Он засмеялся тихо, но искренне. Смех хрипловатый, живой, тот самый, от которого у неё обычно всё рушилось внутри. — Слушай, — сказал он, всё ещё глядя на экран, — а ты всегда так злишься, когда тебе нравится человек? Олеся обернулась, но он смотрел прямо на неё, без иронии. — С чего ты взял, что ты мне нравишься? — спросила она. — С того, как ты дышишь, когда я рядом, — сказал он спокойно. — Ты злишься, но не уходишь. Она открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент ноутбук коротко пискнул — система завершила расчёт. Олеся облегчённо выдохнула: — Отлично. Теперь я хотя бы могу притвориться, что работаю. — Ага, — протянул Боря. — А я хотя бы могу притвориться, что не отвлекаюсь на то, как у тебя волосы пахнут кофе. — Тарасов... — Что? — спросил он с самым невинным видом. — Если ты сейчас не заткнёшься, я отключу тебе интернет, доступ в базу и, клянусь, кислород. Он рассмеялся, потянулся и взял со стола её кружку, отпив глоток. — Горько. Как ты любишь. — Потому что сахар вреден, — сухо ответила она. — Зато эмоции — полезны. Особенно, когда они взрываются в радиусе двух метров. — Боря, — она покачала головой, но уголки губ всё же дрогнули, — ты неисправим. — А ты — непривычно красивая, когда сдерживаешься. Она подняла на него взгляд. На секунду — ни ноутбука, ни данных, ни миссии. Только их дыхание, слишком близкое, чтобы назвать это просто напарничеством. — Возьми себя в руки, Бизон, — прошептала она. — Мы на службе. Он чуть склонил голову и ответил тихо, почти всерьёз: — А я и держу. Пока.       Он сказал "пока" — и это пока повисло в воздухе, как предвестие беды. Олеся хотела ответить, но не успела. Боря уже наклонился ближе, медленно, почти изучающе, как будто проверял, где заканчивается её терпение. Его ладонь скользнула по столу, остановилась у её руки. Пальцы коснулись её запястья — осторожно, но уверенно. Не хватка, не напор, а скорее напоминание: я здесь. я всё ещё чувствую. Олеся вздрогнула, но не отдёрнула руку. Только дыхание стало прерывистее. — Тарасов, — выдохнула она, — не начинай. — Поздно, — хрипло сказал он. Боря убрал ноутбук чуть в сторону — плавно, чтобы не задеть её — и шагнул ближе, между столом и её стулом. Олеся подняла голову, встретилась с его взглядом. Голубые, прозрачные, до боли знакомые глаза. Те, в которых можно утонуть — и не выбраться. — Мы же просто работаем, — сказала она, но голос прозвучал неубедительно. — Ага, — отозвался он. — Анализирую динамику реакции. И в следующую секунду его ладонь уже легла на её подбородок, кончиками пальцев приподнимая лицо. Мир будто сжался до этих нескольких сантиметров. Он смотрел прямо в её глаза, и что-то внутри них дрогнуло — уже не борьба, а признание. Он медленно наклонился — дыхание касалось её губ, и вот-вот должно было случиться неизбежное. Щёлкнула дверь. — Ага! — раздалось бодро и слишком громко. — Так я и знала!       Они вздрогнули оба. Боря отпрянул, Олеся едва не опрокинула стул. В дверях стояла Рита, скрестив руки на груди, с таким выражением лица, что даже граната под столом не испугала бы сильнее. — Ну что, аналитики, — протянула она. — Прогресс, вижу, есть. Работа с телом пошла активнее, чем с документами. Олеся вскочила, как школьница на линейке. — Рита, это не то, что ты подумала! — Конечно, — хмыкнула та. — Вы, наверное, по траектории движения губ определяли направление ветра. Боря усмехнулся, не пытаясь оправдываться. — Почти угадала. Научный подход, Багира. — Научный? — переспросила она, прищурившись. — Сейчас я тебе такую лабораторную устрою, что микроскоп в заднице найдёшь. Олеся закрыла лицо руками: — Господи, можно я просто исчезну.       Рита прошла к столу, окинула взглядом их "рабочее место": ноутбук отодвинут, кофе разлит, а по выражению лиц — явно не про статистику разговаривали. — Так, голубки, — сказала она, — мне всё равно, чем вы тут занимаетесь, но если в отчёте увижу хоть одно слово "совместный анализ", я лично перепишу его в "служебный роман". Боря не удержался от комментария: — А можно просто "совместная операция"? — Можно, — парировала Рита. — Если операция — по ампутации вашей наглости.       Она посмотрела на Олесю — и в её взгляде мелькнуло то самое: тёплое, почти материнское, но с долей сочувствия. — И ты, Ума, не думай, что я не вижу, как у тебя глаза светятся. Смотри, не обожгись. — Поздно, — пробормотала Олеся. — Вот и отлично, — усмехнулась Рита. — Только не на службе. На службе — всё по уставу. Она повернулась к выходу, но на пороге остановилась, не оборачиваясь: — И да, Тарасов. Если ещё раз поймаю тебя в радиусе трёх сантиметров от Умановой, без официального разрешения, передам Бате твоё личное дело с пометкой "опасен вблизи феромонов".       Дверь закрылась. Тишина. Олеся стояла, всё ещё красная, но с улыбкой, которой никак не могла избавиться. Боря усмехнулся, опёрся о стол, глядя на дверь, где только что исчезла Багира. — Ну что, аналитика, — тихо сказал он, — фиксируем: контакт прерван внешним фактором. Олеся наконец рассмеялась: — Фиксируем: фактор — Кошкина. Угроза уровня "мама-бог". Он склонил голову набок, глядя на неё. — Всё равно ты не успела ответить. — На что? — На мой анализ. — Тарасов… — улыбка дрогнула. — Тебе разрешено всё, да? — Нет, — ответил он, шагнув ближе. — Просто ты — единственная, кто всё равно не остановит.       Олеся всё ещё стояла у стола, полуобернувшись, — щеки пылали, глаза метались то к Борису, то к ноутбуку, то к кружке, которая успела остыть до состояния ледяного металла. Боря откинулся на край стола, скрестил руки на груди, пару секунд просто молчал. Потом усмехнулся — коротко, в полголоса: — Вот видишь… даже Рита нас благословила. — Она нас чуть не расстреляла, — буркнула Олеся, не поднимая глаз. — Разница небольшая, — сказал он спокойно. — Всё равно больно. Она фыркнула, качнула головой. — Ты неисправим. — Я и не пытаюсь, — ответил он, чуть мягче, чем обычно.       Несколько секунд — просто взгляды. Тишина, прерывистое дыхание, тот странный миг, когда всё в тебе кричит беги, но тело уже не слушается. Олеся сделала шаг в сторону, будто собираясь пройти мимо. Он не двинулся. Только глаза — следили за ней. — Тарасов, — тихо сказала она. — Давай без этого. — Без чего? — Без… — она осеклась, потому что не знала, как это назвать. Без глупостей? Без боли? Без тебя? Он сделал шаг к ней. Потом второй. Медленно, но так, что от каждого его движения у неё по коже бежал ток. — Поздно, Ума, — прошептал он. — Без этого уже никак. — Мы на службе, — попыталась она возразить, но голос дрогнул. — А у нас перерыв, — сказал он.       И прежде чем она успела ответить, он оказался слишком близко. Его рука легла ей на щёку — не грубо, не властно, а осторожно, будто боялся, что она исчезнет, если сделать хоть одно лишнее движение. Пальцы прошлись по линии подбородка, и она ощутила, как перехватывает дыхание. — Боря… — тихо. Предупреждение. Просьба. Всё сразу. — Тихо, — сказал он. — Дай хоть раз не думать. Он наклонился, и их губы встретились. Сначала — осторожно, будто пробуя, можно ли. А потом — глубже, сильнее, честнее. Не было в этом страсти ради страсти — только накопившееся "наконец-то". Олеся отпрянула первой. Не резко — скорее, чтобы вдохнуть. — Мы с ума сошли, — выдохнула она. — Поздно лечиться, — сказал он. Она хотела ответить, но он снова потянулся к ней, и на этот раз она не сопротивлялась. Руки сами нашли его плечи, пальцы вцепились в ткань футболки. Мир исчез, остался только он — знакомый запах, шершавые ладони, вкус табака и кофе.       Когда они наконец оторвались друг от друга, воздух между ними был горячим и тяжёлым. Она не смотрела в глаза — знала, что если посмотрит, снова потянется. Он выдохнул, почти касаясь её лба: — Вот теперь точно — всё разрешено. — Не всё, — прошептала она, наконец глядя на него. — Но тебе — да. Он усмехнулся, чуть хрипло: — Мне можно всё, если я — Бизон? Она улыбнулась в ответ, устало, но искренне: — Да. Если ты — Бизон. И в этой улыбке было всё: прошлое, прощение, страх и тот самый первый шаг, с которого начинается возвращение к жизни.       Воздух пах кофе, бумагой и остатками напряжения. На столе — стопка распечаток, флешка, папка с грифом КТЦ. Отчёт. Аналитика. И всё бы выглядело прилично, если бы не то, как часто их взгляды пересекались — слишком долго, чтобы это можно было списать на профессиональный интерес. — Так, — сказала Олеся, пролистывая документ на экране. — Вот здесь добавь подпись. — Где? — Под таблицей. Там, где ты случайно поставил смайлик вместо подписи. Боря хмыкнул. — Это был не смайлик. Это была визуализация настроения аналитика. — Удаляй, Бизон. — Тебе не нравится мой творческий подход? — Мне не нравится твой сарказм, — устало бросила она, не поднимая глаз. — Странно, — протянул он. — Недавно, кажется, он тебе не мешал. Олеся застыла, руки над клавиатурой. Пальцы чуть дрогнули. Она медленно подняла взгляд, но он уже улыбался, как ни в чём не бывало. — Подпись поставь, — сказала она, делая вид, что ничего не произошло. — Есть, командир, — отозвался он.       Несколько минут — только щёлканье клавиш. Тишина, в которой слышалось слишком многое. Когда отчёт наконец был готов, она встала, отодвинула стул. — Всё. Несём Пригову. — Может, ты пойдёшь одна? — лениво спросил он. — Я — не фанат публичных допросов. — А я не фанат спасать твою задницу, когда он спросит, где ты, — парировала она. — Так что вставай.       Боря нехотя поднялся. Камуфляж — свежий, волосы ещё влажные, на лице — та самая полуугрюмость, которая не спасала, но выглядела чертовски естественно. — Ты хоть понимаешь, — сказала она, забирая папку, — что если он заподозрит хоть что-то… — Он и так знает, — спокойно сказал Боря. — Он всегда всё знает. — И всё равно делает вид, что не знает. — Вот поэтому он — Пригов, —усмехнулся Тарасов.       Они вышли из комнаты. В коридоре — ровный гул, запах кофе и бумаги, редкие шаги. Боря шёл рядом, чуть позади, и, конечно, не удержался: — А если он спросит, кто из нас писал отчёт, ты скажешь правду? — Конечно. — Что делала всё ты? — Нет. Что мешал — ты. Он хмыкнул, коротко, почти довольно. — Ну хоть какая-то польза от присутствия. Олеся покачала головой, но улыбнулась. Он заметил. И на секунду — почти неслышно — сказал: — Знаешь, мне даже не страшно, если он нас сейчас убьёт. — Почему? — Потому что хуже, чем без тебя, всё равно не будет.       Она не ответила. Только крепче сжала папку в руках и ускорила шаг. Перед кабинетом Пригова — короткая пауза. Оба молчали. Он посмотрел на неё, уже почти серьёзно: — Если спросят, кто был инициатором... — Скажи, что ты — по приказу сердца. — А если он спросит, в чём конкретно состояла аналитика? Олеся чуть наклонила голову и прошептала с усмешкой: — Скажи, что в изучении человеческого фактора. И прежде чем он успел ответить, открыла дверь. Кабинет Пригова, как всегда, выглядел так, будто сюда не заходило ничего лишнего: ровные стопки папок, металлический блеск настольной лампы, запах табака, смешанный с антисептиком и властью. На столе — два пустых стакана из-под кофе. На подоконнике — папка с грифом "Совершенно секретно". А за столом — сам Владимир Викторович.       Он поднял взгляд, едва они вошли. Олеся — с папкой, собранная, ровная, как по уставу. Боря — чуть расслаблен, но только с виду; приглядевшись, можно было заметить, как у него дергается скула. — Ну вот, — произнёс Пригов тихо, но с той интонацией, что пробивает хуже крика. — Мои аналитики. Появились-таки. — По расписанию, — ответил Боря. — Почти. — Почти, — повторил Пригов, вставая. — У тебя, Тарасов, это “почти” уже как диагноз. Олеся сделала шаг вперёд, положила папку на стол. — Отчёт готов, Владимир Викторович.       Пригов не стал смотреть на документы сразу. Он обошёл стол, остановился напротив них. — Скажи мне, Уманова, — начал он ровно, — ты в курсе, что аналитическая работа не подразумевает физического контакта между участниками группы? Боря едва заметно кашлянул, Олеся моргнула, но не дрогнула. — В курсе, — ответила она. — Но в нашем случае… объект исследования был слишком близко к наблюдателю. Пригов приподнял бровь. — Хитро. То есть ты признаёшь, что нарушила дистанцию? — Служебную — нет, — спокойно сказала она. — Личную — возможно. Боря, не удержавшись, пробормотал: — В научных целях. — Молчи, — бросил Пригов, не глядя на него. — Ещё слово — и отправлю тебя на перетестирование по линии ФСБ, проверять, не повреждён ли у тебя отдел мозга, отвечающий за инстинкт самосохранения.       Боря чуть приподнял бровь, но послушно замолчал. Пригов взял папку, полистал несколько страниц, пробежал глазами графики, отчёты, заметки. Потом тихо сказал: — Знаешь, что самое интересное, Уманова? — Слушаю. — Этот отчёт — лучший из всех, что я видел от вас за последние годы. Олеся опешила. — Простите? — Не спеши радоваться, — Пригов закрыл папку. — Хороший он не потому, что идеально составлен. А потому, что в нём, впервые за долгое время, чувствуется жизнь. Настоящая. Не сухая статистика, не машинные формулировки. Жизнь. Он подошёл ближе. — Это ты, Тарасов, наконец-то перестал быть роботом. Боря хмыкнул, тихо, почти беззвучно: — Просто обновили прошивку. — Обновили, говоришь? — Пригов прищурился. — Ну-ну. Главное, чтобы не вирус.       Молчание. Только лёгкий треск часов на стене. Пригов обошёл их по кругу, словно изучая, потом остановился у двери, повернулся. — Вот что, голубки. Тон стал мягче, но глаза остались стальными. — Вы оба мне дороги. И, к несчастью, оба — чертовски непредсказуемы. Поэтому сделаем так: официально — вы сдали отчёт. Неофициально — вы под наблюдением. Боря усмехнулся: — Психологическим? — Местами — медицинским, — парировал Пригов. — А если честно — моральным. Он перевёл взгляд на Олесю. — И, Уманова… если Тарасов опять начнёт творить свои безумия, не прикрывай его. Бей первой. — Поняла, — коротко ответила она. Пригов вздохнул, опустился обратно в кресло. — Всё разрешено, если ты — Бизон, — сказал он тихо. — Но, Тарасов… не злоупотребляй. Каждый “разрешённый” шаг имеет цену. Боря кивнул. — Уже заплатил. — Нет, — покачал головой Пригов. — Заплатишь, если снова потеряешь то, ради чего жив.       Пауза. Олеся почувствовала, как в груди что-то кольнуло — коротко, болезненно, будто этот разговор был не о нём, а о них. Пригов открыл папку, сделал пометку. — Свободны. До завтра. И, Тарасов… Боря уже почти дошёл до двери, но остановился. — Что? — Одевайся приличнее. В КТЦ уже шепчутся, что ты приходишь на совещания в трусах. Олеся прыснула от смеха. Боря лишь пожал плечами: — Так ведь эффективность не в одежде, Владимир Викторович. — Уйди, пока я не доказал обратное, — устало сказал Пригов. Они вышли. Дверь за ними мягко закрылась. А Пригов, глядя в окно, тихо сказал в пустоту: — Всё разрешено, если ты — Бизон. Но, Господи, пусть хоть раз он выберет не разрушение, а жизнь.       Дверь за ними мягко закрылась, и тишина коридора показалась почти оглушающей после приговского тона — сухого, уверенного, режущего, как нож. Боря первым выдохнул — шумно, с легкой усмешкой, словно после допроса на полиграфе. — Ну что, — протянул он, глядя вперёд. — Остались живы. Это уже успех. — Не благодаря тебе, — буркнула Олеся, подхватывая папку с отчётом. — Если бы ты ещё раз открыл рот, он бы тебя на анализы сдал. — Так сдал бы, — пожал плечами Боря. — Я же образец. Ценный экземпляр. — Цирковой, — тихо добавила она, но уголки губ дрогнули.       Они шли по коридору медленно, не спеша, будто специально растягивали момент свободы. Из-за стеклянных дверей в конце коридора пробивался холодный свет улицы — день, казалось, только начался, но у обоих он уже вымотал все нервы. Боря сунул руки в карманы, повернул голову к Олесе. — Ты заметила, как он сказал “голубки”? — Ага. И что? — Ничего. Просто впервые в истории “Смерча” голубей не расстреляли. Олеся едва не прыснула. — Ну ты и идиот. — Зато живой, — сказал он, чуть мягче. — Ты же сама хотела.       Она не ответила. Только кивнула, глядя куда-то в сторону. Шаги отдавались эхом, и каждый шаг будто приближал их не к выходу, а к чему-то другому — знакомому, пугающему, слишком реальному. — Он ведь прав, — тихо сказала она спустя минуту. — Всё разрешено, если ты — Бизон. Боря усмехнулся, не оборачиваясь: — Ага. Только почему-то никто не уточняет, какой ценой. — Может, потому что никто не выжил, чтобы рассказать, — ответила она. — Кроме меня. — И то — спорно. Он хмыкнул, кивнул: — Ладно. Согласен. Полуживой. Но, как ты видишь, всё ещё раздражающе функционален. — Это мягко сказано, — пробормотала она.       Они подошли к лестнице. Боря чуть замедлил шаг, пропуская её вперёд. Олеся спустилась на пару ступеней, потом остановилась и повернулась к нему: — Слушай… — М? — А если бы он реально спросил про “контакт между участниками”? Что бы ты ответил? Он усмехнулся. — Что контакт был. И эффективный. — В смысле “эффективный”? — прищурилась она. — Ну, — Боря наклонился ближе, — напряжение снято, коммуникация улучшена, уровень мотивации повысился. Она качнула головой, не сдерживая улыбку. — Тебя невозможно перевоспитать. — А ты всё ещё пытаешься, — тихо сказал он. Олеся отвела взгляд, сделала шаг вниз. — Кто-то же должен, — бросила она. — И кто-то явно получает от этого удовольствие.       Они дошли до комнаты отдыха почти молча: звуки корпуса остались позади, за дверью — строгие кабинеты, запах бумаги и нервное напряжение. В комнате — ряды шкафчиков, диваны, отражение в зеркале, которое знает слишком много. Олеся первой подошла к своему шкафчику. Рука уверенная, движения быстрые — она привыкла делать всё чётко и без лишних пауз. Сняла китель, футболку, аккуратно сложила форму; в сумке уже ждала простая хлопковая футболка и джинсы — нейтрально, по-городскому. Волосы она не распускала полностью, просто встряхнула, чтобы получилась неряшливая, но аккуратная прядь у виска. На лице — минимум макияжа, только тёмные ресницы и лёгкая усталость под глазами. Она ловила себя на том, что руки чуть дрожат, но внешне — спокойна.       Боря стоял напротив, опираясь на шкафчик. Он медлил дольше: китель расстёгивался по инерции, бинты на плече слегка виднелись под светлой майкой, бинты на бедре — под свободными брюками. Он снимал китель медленно, будто каждый предмет формы был якорем — отпускать тяжело. В сумке — старая чёрная футболка, потёртые джинсы, кожаная куртка, которая пахла бензином и северным ветром. Он надел майку, потом джинсы, застегнул ремень; движения грубые, хозяйственные, но в них была та самая привычная аккуратность бойца. В зеркале на мгновение задержал взгляд на себе: бледный, с полосами шрамов, но живой.       Когда они встали рядом, в отражении были не только люди, но и их прошлое — полосы от погон, следы бинтов, и тот самый взгляд, который не прячется и не просит пощады. Олеся поправила ворот футболки, Боря сунул руки в карманы джинсов и, как всегда, занял позу "мне плевать", хотя плечи слегка напряглись. — "Гражданка" тебе идёт, — бросил он сухо и лежащим на губах искоркой юмора. — Менять погоны на джинсы — как минимум полезно для психики. — Слышь, эстет, — хмыкнула она. — Тебе вообще идёт всё — даже майка с дырками. Он усмехнулся — редкая искренняя улыбка, которую могли увидеть лишь те, кому он доверял. — Тогда дело в уме, — коротко ответил он.       Они взяли куртки, сумки — лёгкие, неформальные, где нет ни одного военного атрибута. Этот переход всегда ощущался как утрата и освобождение одновременно: снимать форму — значит на время не быть собой, а надеть гражданское — значит снова вписываться в мир, который не всегда готов принимать тех, кто видел слишком многое. Олеся поправила серёжку, Боря протёр ладонью подбородок и, прежде чем выйти, на секунду задержался у зеркала. Его взгляд наткнулся на её профиль — боковой свет подчеркнул линию шеи, плечо, лёгкий изгиб губ. Он не сказал ничего — не надо было. Они оба знали, что эта смена одежды не снимет того, что произошло между ними; просто теперь это будет происходить на людях, под масками обычной жизни.       В коридоре снова привычный свет, шаги — другие, менее натянутые; на лице сослуживцев — всё тоже равнодушие. Они вышли на улицу, где город принял их без вопросов: прохожие, машины, запахи кофе и осеннего листа. Боря затянул куртку, Олеся сунула руки в карманы джинсов. Идти по тротуару было легче, чем думать — каждый шаг стирал границу между "служебным" и "личным", но оставлял на них следы в виде взглядов и тех немых обещаний, которые не принято произносить вслух. На улице было солнечно, и ветер пах морем — тем самым, холодным, из прошлого. Боря автоматически достал сигареты. — Не здесь, — сказала Олеся машинально. — Привычка, — пожал плечами он. — Привычка — это пить кофе по утрам. А это — зависимость. — А ты — моя, — сказал он просто, без улыбки.       Она остановилась. На секунду перестала дышать. Он смотрел на неё спокойно, даже мягко. Без вызова, без бравады. Просто констатировал факт. И в этом спокойствии было то, что страшнее признаний. — Хватит, — сказала она. — Не начинай снова. — Не начинаю. Продолжаю, — ответил он. Она отвернулась, пошла к машине. Боря не двинулся сразу. Подкурил. Вдохнул. Потом, всё же догнав, сказал: — Пригов сказал: “всё разрешено”. Значит, я официально имею право тебя злить. — Если это твой способ ухаживать — ты безнадёжен. — Если бы был надёжен, — сказал он, открывая ей дверь, — ты бы меня не полюбила. Олеся замерла на мгновение, взглянула на него, словно собиралась что-то ответить — язвительно, резко. Но не смогла. Просто села в машину, захлопнула дверь и, не глядя, бросила: — Поехали, Бизон. Пока я не передумала.       Он усмехнулся, обошёл, занял пассажирское сиденье. Мотор загудел, улица потянулась лентой, и в отражении окна он заметил её профиль — сосредоточенный, упрямый, живой. Он улыбнулся сам себе, тихо, почти беззвучно: — Всё разрешено, если ты — Бизон. Даже надеяться.