Часть 1

НЕ ЗАДАВШЕЕСЯ УТРО. Утро не задалось. Ну как утро… Серенькое такое, сырое, моросящее мелким дождем нечто. Вроде обычное, ничем не примечательное утро. Так вот оно не задалось. Милка, которую Апока накануне вечером спрятала от посторонних взглядов под лестничной ступенькой, вдруг решила, что ей самое время проснуться и обеспокоиться поисками пропитания. И процесс этот начался с того, что она его озвучила. А Деда просто мирно спускался по лестнице… --- Вообще-то Милка была милой. Пушистый комочек, как раз в две Апокиных ладошки. Большую часть времени она спала, иногда поводя ушами-локаторами, проводя разведку местности. Дружили они с Милкой давно. Уже несколько солнечных циклов или лет, как говорил Помнящий. Он был странный, очень странный. И слова из него лезли такие же странные, как и он сам. Но речь сейчас не о нем. Так вот. Милка кушала, в общем-то, нечасто, что и стало решающим аргументом для Апоки в реализации плана по переноске её под лестницу в дом. Но этим утром Милка проснулась голодной. О чем тут же сообщила мирозданию, изрыгнув трубный мяукующий глас. А Деда просто спускался по лестнице… Когда под ногами у него что-то взвыло дурным голосом, он от неожиданности хрюкнул, дернулся и сверзился вниз. «Хрясь», сказала стена. А может быть пол. А может быть и голова Деды — тут Апока не была уверена. Накрыло всех. С Дедой и так-то шутки были плохи. Но после такой акробатики… Всех. Ну кроме Апоки, конечно. Она вообще была личностью неординарной и неподдающейся законам логики. Так говорила про неё Матушка. А Матушке Апока доверяла. С лестницы Деда всё-таки спустился. Апока полагала, что это можно было утверждать наверняка. Сидел он внизу, собственно там, куда и стремился. Пялился в стену. Видать, подзаряжался. С ним такое бывало, особенно после выплесков — ну так Батя говорил, Апока слышала. Правда, что и куда он выплескивал, она понимала не совсем. Хотя однажды подглядела, как Деда выплескивал ведро помоев. И ничего такого с ним не происходило. Взрослые! Одно слово… Бывает такое скажут, что смешно становится так, что аж распирает от смеха. Бывало, Апока держится, держится, рот ручёнками закроет. Не выдержит — да и захохочет во весь голос. А за ней — Смехун, притаившийся за очагом. И дом дрожит, сотрясается от смеха. У Бати аж слёзы из глаз. И вдруг всполыхнет холодом. Все. Это Деда порядок навёл. Но решать вопрос утра надо было срочно. Милка была милой ровно до тех пор, пока не просыпалась голодной. Тут её Апока скорее понимала. Ну какой милоты можно требовать от существа, у которого в животе всё бурлит и ворчит от голода? Правда, определить, где у Милки живот, ей так и не удалось. Но это не беда. Мало ли у кого что где. Поэтому Апока тихонечко спустилась с полатей и шмыгнула к лестнице, всеми силами избегая попадания в сферу видимости Матушки. То, что Матушка зависла, никоим образом не влияло на её способности вершить правосудие. Это Апока хорошо усвоила после того случая с дьявольской шкатулкой. Матушка тогда хлестанула так, что Апокина попа долго отказывалась общаться со стульями. Невесомой тенью она метнулась к лестнице, отодвинула деревянную дощечку, схватила Милку и бросилась вон из дома, уже краем глаза заметив расширяющиеся от ужаса глаза Старшей. Вот ведь напасть! Эта мысль билась и крутилась в её голове, отказываясь уходить. Игнорировать глаза Старшей ой как неразумно. Апока знала это совершенно точно. У неё уже имелся крайне печальный опыт противостояния со Старшей. Даром, что Матушка Апоку жалела. Да и Батя, бывало, как глянет, так головой сразу и замотает. Видать, чтоб развидеть. Но Старшая!.. А в наказаниях Старшая разбиралась. Ох, разбиралась. С неё станется, отправит опять Апоку собирать паутинки для пряжи в Сонную Лощину. В прошлый раз плетуны так заплевали Апоку, что даже Смехун от неё шарахался. И это было обидно. Ему-то что? Он же им почти родственник. С этими невесёлыми думами Апока бежала к Лесу. Что там можно набегать-то, двумя коротенькими ножками? А как Братка раз — и в другом месте, она не умела. Ну и натерпелась же Апока от этих его умений. Да и Матушка не воодушевилась, когда он впервые исчез прямо с горшка, на коей был высажен с целью «развития гигиенических навыков». Во как! Деда умел завернуть. А нашёлся он по неповторимому аромату под кухонным столом, уже эти самые навыки развив. Апокина голова отказывалась молчать. Она говорила и говорила, словами и картинками. Ноги бежали. Милка готовилась. Помнящий называл Милку Тварью, а ещё Выродком. Он не хочет. Апока чувствовала, он не хочет принимать Милку и тех других. Смехуна не хочет. И её Апоку тоже. Да и Деду. Но с Дедой история была иной. Ни приятие, ни неприятие не могли изменить тот факт , что каждое полнолуние всё окрест оглашалось ревом в две лужёные глотки. Деда говорил пением. Но Апока сомневалась. Помнящий однажды, после полбутыля, изрёк: «Пение есть услада для души». Однако в их реве сладкого ничего не было. Это было абсолютно точно. Вот болотный бамбук — да, вещь. От мысли о нём у Апоки аж слюнки потекли. А с Душой она и вообще знакома не была, и кто оно такое — не знала. Апока бежала уже петляя между огромными, устремляющимися ввысь своими широкими, раскидистыми кронами деревьев. Апока бежала, а Милка тем временем определилась в своих пропитательных намерениях, тихо заискрила шерсткой в её руках и затянула песнь. И мир дрогнул. И Где-то вдалеке дрогнули руки старой Хранительницы. Апоке показалось, что застыл даже лёгкий ветерок, шелестящий мокрой листвой, и падающие с крон сверкающими искрами капли воды. Низкий вибрирующий звук, на самой грани слышимости, поплыл по Темному Лесу. Охота началась.