Часть 12

Саэ шагала по узкой тропинке, усыпанной лепестками сакуры, которые падали медленно, как снег в безветренный день. Каждый лепесток касался земли бесшумно. Ковёр из лепестков полностью поглощал внимание Саэ, и лишь мысль о том, что ей неизвестно зачем нужно вперёд, заставляла продолжать путь. Она была одета в серый костюм —ткань облегающая, лёгкая, как вторая кожа. Маска скрывавшая нижнюю часть лица, оставляла открытыми только глаза. Ветер шевелил края одежды, и она чувствовала, как он холодит кожу на запястьях, где рукава заканчивались. Вокруг — роща сакур в полном цвету, хотя время года казалось неправильным: лепестки опадали слишком обильно, слишком густо, покрывая тропу слоем, по которому ступать было мягко, почти бесшумно. Воздух был напоен их ароматом — сладким, чуть горьковатым, с ноткой увядания, как будто цветение уже подходило к концу, но деревья всё ещё цеплялись за свою красоту. Саэ шла вперёд, её шаги были уверенными, но внутри — лёгкое беспокойство, как предчувствие. Тропинка вилась между стволами, корни выпирали из земли, словно пальцы старых ду́хов, пытающихся ухватить за ноги. Лепестки падали на её плечи, на волосы, на маску — она стряхивала их, но они возвращались, нежные, неотвратимые. Впереди, сквозь розовую завесу, блеснуло что-то... Зеркальная гладь озера, отражавшая небо, которое только начинало светлеть на востоке. Рассвет. Первый луч солнца коснулся воды, и озеро вспыхнуло — не ярко, а мягко, как жемчуг, переливающийся в полумраке. У берега стоял Хирата Ёсукэ. Его силуэт был чётким против розового неба — школьная форма, как в те дни, волосы слегка растрёпаны ветром, руки в карманах. Он смотрел на озеро, не оборачиваясь, но Саэ знала — он чувствует её присутствие. Она подошла ближе, её шаги по лепесткам были почти бесшумными, как у настоящего ниндзя. Остановилась за его спиной, в двух шагах. Вода в озере была идеально спокойной — зеркало, в котором отражались сакуры, небо, рассвет, и их двое — она в чёрном, он в белом. Они стояли молча. Минута. Две. Лепестки падали в озеро, не нарушая зеркала. Саэ усмехнулась догадливо, в голосе, который звучал глухо сквозь маску, звучало смирение. — Я опять сплю, верно? Хирата кивнул, не оборачиваясь. Его плечи слегка дрогнули — то ли от смеха, то ли от вздоха. Саэ шагнула ближе, её глаза прищурились, интерес пробудился, как искра в полумраке. — А почему... почему ты мне снишься второй раз подряд? Хирата наконец повернулся — медленно, его лицо было тем же: мягкие черты, тёплые глаза, но в них — что-то отстранённое, как у призрака, который знает, что он — лишь призрак. — Потому что я — самый бесхитростный из тех, кого знает твоё подсознание, — сказал он тихо, его голос был ровным, без эха, но ясным, как звон колокольчика в тишине. — Ты думаешь, что я не представляю для тебя опасности. Саэ не изменилась в лице — её глаза остались спокойными, но внутри шевельнулось лёгкое любопытство, смешанное с пониманием. — А ты представляешь опасность для меня? Хирата покачал головой, его улыбка была лёгкой, почти грустной. — Нет. Саэ кивнула, её взгляд скользнул к озеру — рассвет набирал силу, небо розовело, отражения сакур дрожали на воде, как живые. — И ты... можешь сказать мне, что будет дальше? — Нет. Вновь повисло молчание. Несмотря на съедающее изнутри любопытство, Чабашира не хотелось нарушать красоту момента лишним шумом. Лепестки продолжали падать... Саэ вздохнула, после паузы в несколько минут, её голос стал задумчивым. — Тогда зачем я здесь? Хирата повернулся к ней лицом — не всем телом, только головой, его глаза встретились с её, и в них мелькнула тень улыбки, злобненькой, но отстранённой. — Я не знаю, что будет дальше. Но я знаю, что было там, — он указал большим пальцем руки за спину — себе и ей, на тропинку, уходящую в рощу сакур. — До этих прекрасных сакур ты добиралась сквозь лес зомби. Сквозь лунный свет, который освещал их пустые глаза и серую кожу... ты боишься проснуться после кошмара и увидеть лунную дорожку на паркете... У Саэ начали всплывать картинки — смутные, но яркие: шорохи в темноте, руки, тянущиеся из теней, лица — знакомые, но искажённые, зубы Каруизавы, её укус, боль в запястье. Она моргнула, её дыхание сбилось на миг, но лицо осталось спокойным. Хирата хихикнул — злобненько, но интонация осталась отстранённой, как эхо в пустом храме. — Вижу, вспомнила... Он продолжил, его голос был тихим, но ясным, как вода в озере. — Свои самые поверхностные страхи ты преодолела. Это не значит, что ты избавилась от проблем навсегда. Ты просто перестала бояться своих неудач из прошлого. И того, что тот, кому ты доверилась, окажется не тем, кем показался. Саэ молчала, её взгляд упал на озеро — рассвет набирал силу, небо розовело, лепестки падали реже, как будто роща делала последний вдох. Хирата наклонился, его рука скользнула в траву у берега, и он поднял зелёный шёлковый мешок — тяжёлый, с тёмными пятнами, который Саэ не замечала раньше. Мешок был завязан верёвкой, но из-под неё выглядывали пряди волос — светлые и тёмные. Он протянул его ей. — Открой. Саэ взяла мешок — ткань была холодной, влажной, как от росы. Внутри перекатилось что-то тяжёлое. Она развязала верёвку, её пальцы не дрожали, но внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Мешок открылся, и она увидела — головы. Каруизавы Кей — глаза закрыты, губы слегка приоткрыты, волосы светлые, спутанные. И Хошиномии Чиэ — её лицо было спокойным, но с лёгкой улыбкой, как будто она знала какую-то информацию, которая была для Чабаширы недоступна. Кровь не текла — просто отсечённые головы, настолько чисто, как в старых сказаниях о самураях. Саэ почувствовала, как желудок сжался, тошнота подкатила к горлу — это было слишком реально: вес мешка, резкий запах ударивший в нос, холод кожи. Она отступила на шаг, мешок упал в траву, головы не выкатились, но она видела их — ясно, отчётливо, и на миг усомнилась. "Это сон? Или я сошла с ума?" Хирата смотрел на неё, его глаза были на удивление спокойными. Именно так. Это не был безжизненный взгляд, как у зомби — У каждого страха есть лицо, — сказал он тихо. — Лицо Чиэ — твои неудачи в карьере, страх, что ты не реализуешься, что останешься в тени. Лицо Кей — страх, что Аянокоджи уйдёт, что ты снова доверишься не тому. И только тебе решать — оживут ли отрубленные головы... Озеро отражало рассвет — небо стало ярче, розовоевй свет переливался в золотой... Мгновение замедлилось. Саэ стояла, её дыхание было ровным, но внутри бушевал шторм, который она не показывала. Хирата повернулся к ней снова, черты его лица смягчились. Оно стало ровно таким, как с первый день старшей школы Кодо Икусей. — Спасибо, что пришла, сенсей, — сказал он полушёпотом, голос его стал ниже. — Удачи. Он поклонился — легко, почти шутливо, — и из ниоткуда в его руках появилась катана — длинная, с чёрной рукоятью, лезвие блеснуло в рассветном свете. Хирата пошёл к роще сакур — не оборачиваясь, его шаги были бесшумными по лепесткам, силуэт чёткий против розового неба. Лепестки внезапно стали падать чаще, словно создавая занавес. Хирата бросил взгляд через плечо — последний, с тёплой усмешкой, — и шагнул в рощу. Силуэт растворился в вихре лепестков, как тень в тумане, и Саэ почувствовала, как эмоции переполняют её — грудь сжалась, слеза скатилась по щеке, одинокая, горячая... Чабашире только и оставалось, что безмолвно смотреть на потрясающий воображение рассвет... ...Она проснулась. Саэ сидела в постели, простыня прилипла к спине от пота, сердце колотилось, как после бега. За окном — Хатиодзи, утро, серое небо, шум города. Тишина в комнате была густой, но в голове звучало эхо её собственных шагов, по ковру из лепестков сакуры. Она вытерла щёку — слеза была настоящей. "Сон" ,—подумала она судорожно выдыхая , боясь издать слишком громкий выдох. Так внезапно наступившее утро, обрело для Чабаширы Саэ новый, совершенно неизвестный раннее смысл.