Когда боль — это выбор

Утро началось раньше, чем хотелось. Реджина сидела в своём кабинете, ещё до обхода, ещё до того, как больница наполнилась голосами и шагами. Свет из окна ложился на стол ровной полосой — аккуратной, почти стерильной. Такой же, как и всё, что она выстраивала вокруг себя. Кофе остыл. Она не притронулась к нему. Реджина держала руки на коленях, сцепив пальцы так крепко, будто боялась, что они выдадут её. Сердце билось неровно — предательски быстро для человека, который привык контролировать даже дыхание. Соберись. Она повторяла это каждое утро. Сегодня — особенно. Перед глазами снова возник Робин. Не таким, каким она видела его вчера в коридоре — сдержанным, выпрямленным, профессиональным. А другим. Тем, что смотрел на неё так, будто она была всем миром в его жизни. Реджина резко выдохнула и поднялась со стула. Подошла к зеркалу. Отражение было безупречным: тёмные волосы, строгий костюм, спокойный взгляд. Никто бы не догадался, что внутри — шторм. Что каждое утро она просыпается с тяжестью в груди, словно кто-то положил туда камень. Она ненавидела это чувство. Любовь делала уязвимой. А уязвимость — слабой Реджина закрыла глаза и позволила себе одну короткую слабость: вспомнила, как держала его руку в реанимации, как сидела рядом, когда Робин был между жизнью и смертью, вспоминала как смотрел на неё — тогда, давно, ещё студентом. Первым. Единственным. Робин Мысль о нём вызывала боль и сердце предательски быстрее начинало биться. Он был частью прошлого. Тёплого, понятного. Без риска. Стук в дверь вывел её из мыслей. — Войдите. Грэм появился в дверях —расслабленный, уверенный. Его взгляд задержался на ней чуть дольше, чем требовали приличия. И Реджина почувствовала, что нужно заканчивать этот спектакль, присутствие этого мужчины начало раздражать её. — Ты сегодня я бы не сказал, что рано — заметил он, проходя внутрь. — Я подумал, тебе не помешает компания. Он подошёл ближе. Слишком близко. Его ладонь легла на край стола, потом — будто невзначай — на её запястье. Реджина убрала руку. — У нас обход через пятнадцать минут, — сказала она спокойно. — Успеем, — усмехнулся Грэм и наклонился, коснувшись рукой её щеки. Её сердце дрогнуло. Не от желания — от злости. Она знала, что Робин будет в этом крыле. Знала, что увидит. И часть её тёмная, упрямая, позволяла этому случиться. Потому что боль — тоже честность. Руки дрожали. Она сжала их в кулаки, прижимая к бёдрам, и позволила себе короткий, рваный вдох. Она мстила. Играла. Она проверяла: способен ли Локсли выдержать. Способен ли остаться, даже когда больно. Даже когда ревность сжимает горло. Реджина подняла взгляд на часы. Работа. Она выпрямилась, надела маску спокойствия и вышла в коридор вместе с Грэмом — туда, где свет был ярким, а чувства приходилось держать под замком. Но сердце… Сердце она запереть не умела. Робин шёл по коридору уверенным шагом, как привык за годы. Спина прямая, лицо спокойное. Лучший нейрохирург Лондона. Человек, которого здесь уважали. Никто не видел, как внутри всё стягивалось в узел. Он заметил её сразу. Реджина шла навстречу — собранная, безупречная, будто ночь не оставила на ней ни следа. Рядом с ней был Грэм. Слишком близко. Его рука легла ей на спину — уверенно, по-хозяйски. Робин остановился. На мгновение мир сузился до этой сцены. Перед глазами вспыхнуло другое воспоминание: белые стены реанимация, писк аппаратуры, её силуэт у его койки. Он тогда был где-то на грани, между темнотой и болью, и даже сквозь лекарства чувствовал: она рядом. Реджина спала в кресле. Работала сутками. Разговаривала с ним, даже когда он не отвечал. Она держала его за руку, когда явно опытные врачи говорили, что это пустая трата времени держать его под аппаратами, когда признаков, что он выйдет с косы не было от слова совсем. Теперь же он видит, что чужая рука на её спине. Ревность ударила резко, почти физически. Робин сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Хотелось сделать шаг вперёд. Сказать что угодно. Хоть одно слово. Но он стоял. Просто смотрел. Потому что если сделает шаг — сорвётся. Грэм что-то сказал. Реджина чуть наклонила голову, позволяя ему быть слишком близко. И этого было достаточно, чтобы внутри у Робина всё вспыхнуло. Ты позволяла мне больше — пронеслось в голове у Локсли — Ты доверяла мне свою слабость. Он заставил себя вдохнуть. Медленно. Глубоко. Реджина подняла взгляд. Их глаза встретились. Всего на секунду. Но этого хватило. Он увидел в её взгляде то же самое, что чувствовал сам: напряжение, боль, ярость, тщательно спрятанную под контролем. Она держалась. Как всегда. Она отвела взгляд первой. И именно это было самым болезненным. Робин кивнул ей — коротко, профессионально. Спустя минуту ответила тем же. И пошла дальше. Грэм остался рядом. В нутри Робина всё кричало. Он прислонился к стене, когда они скрылись за поворотом. На секунду позволил себе закрыть глаза. — Чёрт… — выдохнул он сквозь зубы. Ему было больно. Как же ревность разрывала его изнутри. И всё равно — он не собирался уходить. Потому что любовь к Реджине Миллс была не вспышкой. Она была выбором. Его выбором.