Территория прошлого

Бар тонул в полумраке, нарушаемом лишь приглушенным светом бра и отблесками от полок с дорогим алкоголем. Воздух был густым от запаха кожи, сигарного дыма и дорогого парфюма. В этом мужском убежище, вдали от посторонних глаз, сидели Гийом и Тома — его «брат», если измерять братство годами совместного цинизма и презрения к тем, кто слабее. Тома, вальяжно развалившись на барной стуле, был полной противоположностью Гийому. Высокий, статный, с широкими, чуть сутулыми плечами, он больше походил на медведя, вышедшего из спячки. Его темные, как смоль, волосы, отливавшие сальным блеском, были собраны в небрежный хвост чуть ниже плеч. Большие, слегка навыкате глаза, словно две черные пуговицы, блуждали по залу, а густые прямые брови придавали его лицу вечное выражение легкого недоумения. Нос «картошкой» и начинающее появляться пивное пузико довершали образ мужчины, которому за тридцать и чьи лучшие годы остались где-то позади, похороненные под грузом лени и вечного недовольства. Гийом, напротив, сидел с выпрямленной спиной. Он сделал медленный глоток односолодового виски, заставляя золотистую жидкость колыхаться в бокале, и вглядываясь в эту маленькую бурю, словно пытаясь в ней что-то разглядеть. — Брат, — его голос прозвучал тихо, но четко, перерезая джазовую музыку. Он всегда называл Тому «братом», подчеркивая их псевдородственную связь, построенную на общем понимании того, что мир делится на сильных (их) и слабых (всех остальных). — Ответь мне прямо. Ты рассказывал Элен... — он тщательно подбирал слова, будто сапер, обезвреживая мину, — о нашем маленьком секрете? Тома вздрогнул, словно его хлестнули по щеке. Он резко, с глухим стуком, поставил свой бокал с пивом на стойку и наклонился к брату, его тушка отбросила на Гийома тяжелую тень. — Да как ты мог обо мне такое подумать? — он прошипел, ярко жестикулируя своими крупными, волосатыми руками. — Я никогда бы не рассказал этой... ей! Я не идиот! Он даже не назвал Элен по имени, для него она всегда была «той самой» — сестрой, которой досталось слишком много, сестрой, которую он с детства ненавидел за то, что она была милой, хрупкой и, как ему казалось, украла у него материнскую любовь. Гийом медленно повернул к нему голову. Его ледяные голубые глаза изучали взволнованное лицо «брата», выискивая малейшие признаки лжи. «Искренне. Он говорит правду. Ненавидит он ее тоже всем сердцем и давно. Значит, она правда просто блефовала. Я так и думал. Просто сказала в отчаянии», — с холодным удовлетворением констатировал он про себя. Он молча, с легкой снисходительностью, кивнул, принимая слова Томы. Тома, успокоившись, вновь развалился на стуле, как мешок с костями. Он фыркнул, и его лицо, грубое и некрасивое, исказилось в злодейской, самодовольной ухмылке. — Хотя, честно говоря, — хрипло проговорил он, — я бы очень хотел увидеть ее лицо, когда она узнает об этом. — Его «пуговичные» глаза блеснули злорадством. — Представляю, как у нее подкосились бы ноги и как горько она бы ревела, осознав, какого масштаба ложью ее кормили все эти годы. — Эти мрачные фантазии, казалось, искренне забавляли его. Мысль о том, чтобы стать свидетелем полного уничтожения Элен, была для него слаще любого виски. Услышав его слова, уголки губ Гийома тоже поползли вверх, вырисовывая холодную, бездушную улыбку. Картина и правда вырисовывалась занимательная. — Ты представляешь, я сегодня был у нее дома, — Гийом сделал театральную паузу, смакуя внимание «брата» и то наслаждение, которым он еще не решил, делиться ли. Он вращал бокал в руках, наблюдая, как виски оставляет на стекле «ножки». — Да ладно? — Тома оживился, как стервятник, учуявший падаль. — Она убита горем? — Я удивлен, но она ведет себя... — Гийом вновь взял стакан, и его взгляд ушел куда-то вглубь собственных воспоминаний, будто он заново пересматривал тот эпизод. — Иначе. Дерзко. Смело. — Он сделал небольшой глоток, и его глаза сузились от легкой, заинтересованной ухмылки, которая исказила его черты, делая их еще более неприятными. — Мне нравится. С ней гораздо интереснее, чем с той вечно плачущей тряпкой. — Ты точно говоришь про Элен? — Тома недоверчиво хмыкнул. — Ту, что чуть что — в слезы? Ту, что своей жалостью и никчемностью заняла все мысли мамы? — Старая, детская обида зазвучала в его голосе. — Не увидел бы сам, тоже никогда не поверил бы, — Гийом откинулся на спинку стула, приняв аристократическую позу, положив локоть на стойку. — Она заявила мне, что знает, почему ей не удалось зачать за эти годы. Ты представляешь? Она блефовала мне в лицо с таким видом, будто держит все козыри. — Он издал короткий, недобрый смешок, похожий на лай. — И что ты планируешь теперь с ней делать? — спросил Тома, его глаза по-прежнему сияли от предвкушения зрелища. Он жаждал мести даже больше, чем Гийом, потому что его ненависть к Элен была старше и иррациональнее. Гийом выдержал паузу, наслаждаясь моментом. Он поставил бокал на барную стойку с тихим, но твердым стуком, поставив точку в разговоре. — Конечно же, уничтожить эти крупицы храбрости. Она посмела блефовать мне в лицо. Я не оставлю это просто так. Никогда. В его голосе не было злости. Была лишь холодная, безжалостная решимость игрока, который только что обнаружил, что его старая, покорная пешка вдруг решила сама пойти в атаку. И теперь он был полон решимости стереть ее с доски. Для Ишаки этот вечер был стратегически важным. Он сидел в тишине своей квартиры, отложив все дела. Информации о Элен было катастрофически мало — лишь обрывки поведения, необъяснимые страхи, хрупкие прорывы сквозь стену. Чтобы понять, как к ней подступиться, ему нужны были данные. И сегодня он решился на первый, осторожный ход. Ему предстояло быть аккуратным, как саперу, чтобы не взорвать хрупкое доверие, которое только начало формироваться. Ишака: "Как прошел твой сегодняшний день?" Элен: "Хорошо, удивительно хорошо. Словно кто-то не давал звонить к нам в офис злым людям." «Интересно, — мысленно отметил Ишака. — Обычно ее ответы более сдержанны. Сегодня в тоне есть легкость. Значит, ее действительно ничего не омрачило. Или она хочет это продемонстрировать.» Ишака: "Я рад, что твой день прошел спокойно. Где ты работаешь?" Он тщательно подбирал слова, стараясь, чтобы вопрос прозвучал как нейтральное, логичное продолжение разговора, а не допрос. «Она не должна напрячься.» Элен: "В колл-центре, в поддержке клиентов. Нам звонят по вопросам, которые связаны с налогами." «Немного уклончиво, — сразу проанализировал он. — Не название компании, не должность. Но она ответила. Это уже хорошо. Значит, барьер не настолько высок.» Решив закрепить успех и поддержать легкий тон, он пошел на рискованный, но потенциально эффективный ход — шутку. Ишака: "Как до вас дозвониться? У меня как раз есть вопрос по налогам" Он затаил дыхание, ожидая реакции. Слишком навязчиво? Слишком фамильярно? Элен: "Ахахахах, ни за что не расскажу, иди в налоговую службу." Ишака не сдержал улыбки. Он почти физически ощутил, как напряжение спало. Она не только приняла шутку, но и парировала в том же духе. Это был прогресс. Ишака: "Ладно, ладно, сдаюсь. Вижу, что секреты фирмы тебе дороже, чем наши зарождающиеся дружеские отношения. Придется мне со своим налоговым вопросом как-то самому разбираться." Он выдержал паузу, давая шутке отзвучать, и плавно перешел к следующему, более личному вопросу. Он должен был проверить гипотезу о ее одиночестве. Ишака: "Уже скоро Новый год. Ты будешь праздновать его с семьёй?" «Вопрос прозвучал аккуратно, — подумал он. — Не как прямое любопытство о ее семье... Хорошо. Посмотрим на реакцию». Ответ пришел не сразу. Прошло несколько минут. Ишака уже начал волноваться, не перегнул ли он палку. Элен: "Я... я праздную Новый год одна." «Одна?» — мысль Ишаки замерла. Он представил ее в пустой квартире, и его сердце сжалось. Он тут же попытался исправить возможную оплошность, показав, что не хотел задеть. Ишака: "Прости, я не знал..." Но Элен, видимо, поняла его неправильно и поспешила прояснить, словно боялась его жалости. Элен: "Нет, ты неправильно понял! Все хорошо, у меня есть семья. Мама и брат. Просто... мне больше нравится праздновать без них." «Тяжелые взаимоотношения с семьей, — мысленно констатировал Ишака, чувствуя, как в пазле проступают первые контуры. — Добровольное одиночество предпочтительнее времени с самыми близкими родственниками. Это уже что-то. Что-то очень важное.» Он решил не углубляться в эту болезненную тему, но оставить дверь приоткрытой, показав, что он рядом. Ишака: "Понял. Иногда тишина и покой — лучшая компания. Если передумаешь и захочешь встретить праздник за просмотром плохого фильма и поеданием того самого мороженого — ты знаешь, где меня найти." Он не предлагал грандиозных планов. Он предложил безопасный, простой и уже знакомый ей вариант. Он давал ей понять, что ее выбор — праздновать одной — нормален и принят, но у нее есть и другая возможность. Без давления. Без требований. Он отложил телефон, и в тишине комнаты его мозг начал обрабатывать новые данные: «Работа, связанная с постоянным стрессом и агрессией. Сложные, возможно, токсичные отношения с матерью и братом. Добровольная изоляция.» Картина начинала проясняться. Каждый новый факт был не просто информацией, а ключиком к пониманию той крепости, которую она построила вокруг своего сердца. И Ишака был полон решимости найти способ помочь ей оттуда выйти. «Я уверен, что у нее был болезненный опыт в отношениях», — думал Ишака, перебирая в уме все обрывки информации: ее панику после близости, холодность, договор, добровольное одиночество на Новый год. Логика неумолимо вела его к этому выводу. И от этих мыслей, словно призрак из его собственного прошлого, перед ним на мгновение проплыла живая, ранящая картина. Прекрасная девушка. Ее кожа была на несколько оттенков светлее его собственной, теплого, медового цвета. Длинные, густые кудри, словно темное облако, обрамляли ее лицо и ниспадали на плечи, оставаясь невероятно объемными, и каждый завиток будто жил своей жизнью. Она шла, счастливая, смеясь, крепко держась за руку мужчины. Они выглядели идеальной парой. На перекрестке, под безразличным светом светофора, они остановились, и мужчина, не Ишака, нежно склонился и поцеловал ее. Воспоминание было коротким, как удар ножом, но таким же острым и болезненным. Глупая, юношеская ревность и чувство предательства, которые он давно похоронил, на секунду вырвались наружу. Он резко, почти физически, встряхнул головой, выкидывая навязчивый образ прочь. «Прошлое не имеет значения, — сурово напомнил он себе, делая глубокий вдох. — Важно настоящее и будущее. Ее настоящее. Ее будущее». Он перевел взгляд на экран телефона, на их беззаботный диалог о налогах. Контраст между легкостью их общения и тяжестью ее возможного прошлого был разительным. «Но спросить ее про отношения я не могу, — с досадой констатировал он. — Слишком личное. Слишком прямое. Это не сбор данных, это вторжение. Это проблема.» Он откинулся на спинку стула, и его взгляд устремился в потолок, будто в его белых линиях он мог найти ответ. Тишина квартиры, обычно такая благотворная, теперь казалась громкой от его невысказанных вопросов. «Но нужно ли мне знать все, чтобы понять ее?» — этот вопрос повис в воздухе, заставляя его задуматься. Он представил себе альтернативу: он задает прямой вопрос. «Элен, что с тобой сделали? Кто тебя так сильно ранил?» Он представил, как ее глаза широко распахиваются от паники, как она мгновенно отстраняется, как стена между ними вырастает вновь, на этот раз — навсегда. Он представил, как заставляет ее заново переживать ту боль, которую она так тщательно пытается похоронить под слоями холодности и контроля. «Ковыряние в чьем-либо прошлом не решает все проблемы настоящего, — пришел он к мудрому, пусть и трудному выводу. — А возможно, усугубляет. Я могу заставить ее страдать во второй раз, заставив вспомнить то, от чего она бежит.» Он снова посмотрел на их переписку. Она шутила с ним. Она делилась кусочком своей жизни, пусть и небольшим. Она доверяла ему ровно настолько, насколько могла. «Нет, — окончательно решил он, и в его душе воцарилось странное спокойствие. — Это неправильный подход к ее душе. Ее прошлое — это ее территория. Если она захочет, она приведет меня туда сама. А моя задача — не тащить ее за собой, силой вырывая признания. Моя задача — сделать так, чтобы ей не было страшно однажды взять меня за руку и сказать: "Пойдем, я покажу тебе, где у меня болит".» Его роль была не в том, чтобы быть следователем, выбивающим показания. Его роль была в том, чтобы быть безопасным местом. Тихим убежищем, где раны могли заживать сами, без ненужных прикосновений. Ишака взял телефон и снова написал, отбросив все попытки аналитического проникновения вглубь. Он просто продолжил разговор. Ишака: "Кстати, о плохих фильмах. Какой жанр ты ненавидишь больше всего? Чтобы я знал, чего точно не предлагать в новогоднюю ночь." Он выбрал путь терпения и уважения. И в этот момент он понял ее куда лучше, чем мог бы понять, узнав все факты ее биографии. Он понял, что главное — не знать, что с ней случилось, а дать ей понять, что с ней может быть хорошо. Элен лежала в кровати, уткнувшись лицом в подушку. В темноте комнаты лишь экран телефона отбрасывал мягкий, синеватый свет на ее черты. Она только что прочитала сообщение от Ишаки про плохие фильмы, и ее губы сами собой растянулись в улыбку. Ее глаза, еще недавно полные слез и боли, теперь светились тихим, теплым счастьем, и это свечение было заметно даже в ночной темноте. Она чувствовала себя в безопасности. Запертая в своей комнате, вдали от Гийома, Томы и ядовитых воспоминаний, она могла быть просто собой. Она могла хотеть чего-то простого и глупого. Ее пальцы побежали по клавиатуре, набирая ответ почти без раздумий, повинуясь порыву сердца. Элен: "Я хочу посмотреть на Новый год мультфильм... я очень давно хочу посмотреть «Маленький принц»." Она нажала «отправить» и замерла, прижав телефон к груди. И сразу же, как тень, нахлынуло воспоминание. Не болезненное, а горько-сладкое. «Гийом, а давай сегодня посмотрим «Маленького принца»? Я читала книгу, а теперь вышел мультфильм...» — ее голос звучал надеждой. Он, не отрываясь от монитора, брезгливо поморщился: «Мультики? Это для детей. Не неси ерунды, Элен». Она просила не раз. В разные годы, в разные моменты. Это была не просто прихоть. «Маленький принц» Антуана де Сент-Экзюпери был для нее не книгой, а частью души. Историей о хрупкости, о дружбе, о любви и о том, как легко потерять себя в мире взрослых с их сухими цифрами и бесконечными «серьезными делами». В детстве, когда мир становился слишком жестоким, она уходила в эту книгу, как в убежище. И посмотреть экранизацию она не хотела одна. Это был слишком интимный, слишком важный для нее ритуал. Это было все равно что пригласить человека в самый сокровенный уголок своего сердца, показать ему заветную шкатулку с детскими сокровищами. Она ждала того, «особенного» человека, с кем можно будет разделить эту тихую магию, того, кто поймет, почему для нее это так много значит. И вот сейчас, в тишине своей комнаты, глядя на имя «Ишака» на экране, она совершила этот шаг. Она не просто назвала фильм. Она протянула ему на ладони оголенный нерв своей души, свою самую нежную и уязвимую мечту. Она доверила ему ключ от той самой заветной шкатулки. И впервые у нее не было страха. Не было мысли: «А вдруг он посмеется? А вдруг отмахнется, как Гийом?» Была лишь тихая, трепетная надежда, что человек, который ест лапшу быстрого приготовления и шутит про налоги, окажется тем, кто поймет историю про розу, лиса и одинокого мальчика с золотыми волосами. Она лежала и ждала его ответа, чувствуя, как ее собственное сердце бьется в такт этому молчаливому ожиданию. Сообщение Элен всплыло на экране, и Ишака замер. Он перечитал его дважды, чтобы убедиться. «Я хочу посмотреть на Новый год мультфильм... я очень давно хочу посмотреть "Маленький принц".» В тишине его квартиры эти слова прозвучали громче любого признания. Его аналитический ум, всегда ищущий схемы и скрытые смыслы, мгновенно обработал информацию и выдал результат, от которого у него на мгновение перехватило дыхание. «Она согласилась, — пронеслось первым, теплым и радостным импульсом. — Косвенно, но абсолютно однозначно. Она будет со мной в Новый год.» Но это было лишь поверхностным слоем. Он копнул глубже, и его сердце сжалось от понимания. «"Маленький принц"... — он мысленно перебрал свои скудные знания о книге. — Это же... о хрупкости. О том, что по-настоящему видишь только сердцем. Она не просто выбрала фильм. Она показала мне душу.» Он сравнил это с их «свиданием» за мороженым. Тогда она просила чего-то простого, детского, сиюминутного. Сейчас она вручала ему нечто несравнимо более ценное — символ. Свою любовь к истории, которая, он был уверен, что-то для нее значила. Свою тоску по чему-то настоящему и нетленному в этом мире. «Она сказала: "Я очень давно хочу..." Это не спонтанное желание. Это выстраданная мечта. И она доверяет ее мне.» Он отложил телефон, встал и прошелся по комнате. Он не мог ответить просто так, парой строк. Этот момент требовал ритуала. Требовал такого же уровня искренности, который она ему продемонстрировала. Вернувшись к телефону, он не стал сразу писать. Сначала он нашел в интернете цитату. Не самую известную, а ту, что, как ему показалось, идеально подходила к ним обоим в данный момент. И только тогда, убедившись, что каждое слово выверено и идет от сердца, он начал набирать ответ. Ишака: "Ты только что сделала наш будущий Новый год самым важным праздником в моей жизни." Он сделал паузу, давая этим словам достичь ее. Это была не лесть. Это была констатация факта. Ишака: "«Маленький принц» — это идеально. Я помню одну фразу: «Есть такое твердое правило: встал поутру, умылся, привел себя в порядок — и сразу же приведи в порядок свою планету»." Он специально выбрал эту цитату. Не про розы и не про приручение, а про ответственность и ежедневный труд. Про то, чтобы не запускать то, что тебе дорого. Ишака: "Я обещаю привести в порядок все необходимое для нашего просмотра. Никаких компромиссов с качеством изображения и звука. Только горячий чай, удобный диван и эта история. Для меня большая честь, что ты выбрала именно ее, чтобы посмотреть ее со мной." Он не сказал «я тебя понимаю» — это было бы наглостью. Он сказал «для меня честь» — показывая, что осознает ценность ее доверия. Он не спросил «почему именно этот мультфильм?» — он принял ее выбор как данность, как закон. Его ответ был не просто согласием. Это был обет. Обещание отнестись к ее хрупкому миру с максимальной бережностью и уважением. Он отправил сообщение и впервые за весь вечер почувствовал легкое нервное напряжение. Не страх, а благоговейный трепет. Он понимал, что только что между ними был заложен краеугольный камень чего-то настоящего. И он поклялся себе, что не даст этому камню треснуть. «Он согласился? Что?» Элен лежала с широко открытыми глазами, впиваясь в экран, на котором горел ответ Ишаки. Она перечитала его раз, другой, третий, но мозг отказывался воспринимать смысл. Слова распадались на буквы, а потом снова складывались в невероятные, невозможные предложения. «…сделала наш будущий Новый год самым важным праздником…» «…приведи в порядок свою планету…» «…Для меня большая честь…» Ее сердце, за секунду до этого бившееся ровно, вдруг сорвалось с места, заколотилось бешено и громко, отдаваясь в ушах оглушительным стуком. Кровь прилила к щекам, заставив их гореть даже в прохладе комнаты. «Он… он понял? Он правда понял?» Это была не просто договоренность о просмотре фильма. Это был ключ. А она, сама того не планируя, вручила ему этот ключ от самой потаенной, самой незащищенной комнаты в своем внутреннем замке. И вместо того, чтобы посмеяться, покрутить у виска или снисходительно потерпеть, он… он назвал это честью. Элен отбросила телефон на простыню, как раскаленный уголь. Но его слова продолжали гореть у нее в голове. Она не могла усидеть на месте. Волна какой-то дикой, неконтролируемой энергии прокатилась по ее телу, вылившись в судорожные, детские движения. Она задергала ногами под одеялом, потом схватила его край и натянула с головой, создав душный, темный кокон. Внутри этого кокона, в полной темноте, ее тело сжалось в комок, а потом снова распрямилось в немом, восторженном крике. Она била пятками по матрасу, сжимала и разжимала кулаки, зарывшись лицом в подушку, пытаясь перебороть, выплеснуть, выразить эту бурю, что бушевала внутри. Это была смесь счастья, неверия, дикого облегчения и щемящей, почти болезненной нежности. «Успокойся, это всего лишь мультфильм! — пыталась она образумить себя, все еще накрытая с головой. — Просто фильм! Прекрати вести себя как дура!» Но она тут же ловила себя на лжи. Она прекрасно, до самого основания своей израненной души, понимала, что дело было не в мультике. Дело было в том, что кто-то — кто-то! — не просто согласился на ее просьбу. Он принял ее. Всю. Со всей ее странностью, с ее детскими, нелепыми на первый взгляд желаниями, с ее страхами и стенами. Он не пытался их сломать. Он подошел к ним, внимательно изучил и сказал: «Твои правила, твои странности, твои мечты — все это имеет значение. Все это ценно. И для меня честь, что ты дала мне заглянуть за твою стену.» «Успокойся! Дыши глубже, — мысленно скомандовала себе Элен, все еще чувствуя, как кровь стучит в висках. Она снова взяла в руки телефон, ее пальцы слегка дрожали. Нужно было ответить. Нужно было вернуть все в безопасные, понятные рамки. «Да все логично, — убеждала она себя, стараясь, чтобы внутренний голос звучал твердо. — Друзья могут смотреть вместе мультфильмы и фильмы. Это нормально. Он просто хороший друг. Да. Именно так.» Она поймала себя на этой мысли, как на спасительной соломинке. «Дружба». Это было знакомое, безопасное слово. Оно не требовало такой оголенности нервов, такой уязвимости, как то, что она почувствовала секунду назад. Оно не пугало. Оно было ее щитом, прописанным в том самом «Договоре». И сейчас она отчаянно цеплялась за этот щит. Сделав еще один глубокий вдох, она начала печатать, вкладывая в сообщение нарочитую легкость и практичность, чтобы заглушить ту бурю, что только что бушевала под одеялом. Элен: "Хорошо, тогда с меня еда, не хочу праздновать лапшой быстрого приготовления." Она улыбнулась в экран, но на этот раз улыбка была другой — не безудержной и стихийной, а скорее смущенной и оберегающей. Она словно говорила сама себе: «Вот видишь, все в порядке. Мы просто договариваемся о меню, как нормальные люди. Как друзья.» Она не знала, как точно назвать бурю, что ее только что одолела. Такая странная смесь восторга, страха и щемящей нежности. Но ее разум, испуганный этой интенсивностью, быстро нашел для нее четкое, удобное и безопасное название. «Дружба». И она крепко-накрепко ухватилась за это слово. Она не планировала менять это название. Ни за что. Потому что все, что было за его пределами, казалось ей непроглядной, опасной бездной, в которую она боялась смотреть. Гораздо безопаснее было готовить еду для «друга» и смотреть с «другом» мультфильм. Да. Именно так. Только так. Она медленно высунула голову из-под одеяла, ее волосы растрепались, а лицо было красным и горячим. Она лежала, глядя в потолок, и слушала, как ее сердце понемногу успокаивается, оставляя после бури странное, теплое, щемящее чувство в груди. Это была надежда. Настоящая, тихая и такая хрупкая, что ей стало почти страшно. Но впервые за долгие-долгие годы этот страх был смешан не с болью, а с чем-то невероятно красивым. Ишака уже лежал в постели, устроившись поудобнее, когда пришел ее ответ. Он прочитал его, и на его губах появилась теплая, понимающая улыбка. Он прекрасно видел подтекст. «Она отшучивается, — с легкой нежностью подумал он. — Подкалывает меня за мою лапшу. После такого эмоционального прорыва ей нужно вернуть себе ощущение контроля и безопасности. Перевести все в шутку, в быт. Это ее защитный механизм. И это... мило.» Его не обидели ее слова. Напротив, он разглядел в них огромный прогресс. Несколько недель назад она бы просто молча согласилась или вовсе проигнорировала бы его предложение. А сейчас она шутила с ним, чувствуя себя в безопасности достаточно, чтобы подтрунивать над ним. Это было дорогого стоит. Он набрал ответ, легко поддерживая заданный ею игривый тон. Ишака: "Я планировал приготовить специально для тебя самый лучший и неповторимый рис с курицей. Но если ты так хочешь, то я согласен принять твое предложение о разнообразии меню." Он представил, как она читает это, и надеялся, что это вызовет у нее такую же легкую улыбку, какую вызвало у него ее сообщение. Ему нравилась эта новая, более раскованная версия Элен. Прошло несколько минут. Он лежал в тишине, и в голове у него снова всплыли ее слова о «Маленьком принце». Он понимал, что завтра ему предстоит серьезная подготовка — не только к кулинарным подвигам, но и к созданию правильной атмосферы. Этот вечер должен быть для нее идеальным, безопасным, волшебным. Он мысленно уже составлял список: хороший чай, мягкий плед, проверка качества звука... Прежде чем погрузиться в эти планы, он взял телефон еще раз. Ему хотелось поставить мягкую, но четкую точку в их сегодняшнем общении. Точку, которая звучала бы как обещание и как забота. Он написал просто, но вложил в эти два слова все тепло, которое чувствовал. Ишака: "Спокойной ночи, Элен." Отправив сообщение, он положил телефон на тумбочку и выключил свет. В темноте его лицо озаряла спокойная, почти счастливая улыбка. Сегодняшний вечер принес ему не просто данные для анализа. Он принес ему нечто гораздо более ценное — уверенность в том, что он на правильном пути, и хрупкую, но настоящую надежду в сердце женщины, которая постепенно начинала ему доверять. И ради этого стоило быть терпеливым, стоило быть осторожным и стоило учиться готовить что-то посложнее риса с курицей. Тишину ночи, нарушаемую лишь мерным тиканьем часов, разорвал оглушительный, наглый стук в дверь. Элен, которая уже начинала проваливаться в сон, подскочила на кровати, сердце тут же сорвалось в бешеный галоп. «Кто?.. В такой час?..» — хаотичные мысли пронеслись в голове, но один главный страх тут же накрыл ее с головой. «Только не мать. Умоляю, только не Брижит.» Она неслышно подкралась к двери, затаив дыхание, и ее молитвы были услышаны. Но это не принесло облегчения. Голос за дверью был в разы хуже. — Это я. Открывай. Гийом. Холодная волна прокатилась по ее спине. «Что ему нужно? Зачем он пришел? Почему он не может просто исчезнуть и оставить меня в покое?» — Что тебе нужно? — ее голос прозвучал резко и громко через древесину, выдавая ее напряжение. — Ты даже не впустишь меня? — в его тоне сквозила привычная манипуляция, уверенность, что дверь вот-вот откроется. «Если я не впущу его, он натравит на меня маму, и ее звонки будут до утра. Если впущу... он наговорит гадостей, унизит и уйдет.» Но урон от его слов казался ей сейчас куда менее разрушительным, чем скандал с Брижит. Это был выбор из двух зол. Сжав зубы, она повернула ключ. Он вошел, как хозяин, окидывая квартиру оценивающим взглядом. — Хорошая девочка, —проронил он, захлопывая дверь с таким видом, будто запирал ее в клетке. — Говори, — Элен проигнорировала его панибратство, скрестив руки на груди в защитной позе. — Я решил, что этими зимними ночами тебе одиноко и холодно, — он сделал медленный, наступающий шаг вперед, заставляя ее инстинктивно отступить, пока ее плечи не уперлись в холодную стену прихожей. — Поэтому я пришел, чтобы согреть тебя. «Ну же, давай, — его взгляд, полный самодовольства, скользил по ее лицу, словно он читал ее мысли. — Покажи мне ту покорную Элен, что готова была целовать мне ноги. Я же знаю, что она здесь. И жаждет этого.» Но он не увидел ни смущения, ни паники, ни страха. Во взгляде Элен, упершемся в него, была лишь ледяная, безмолвная ненависть. — Уходи. Сейчас же, — четко, без тени дрожи, произнесла она и попыталась отойти в сторону. — Ну уж нет. Раз я уже здесь, то почему бы нам "не поностальгировать" на нашей кровати? — он растянул слово «нашей», пытаясь вонзить в нее крюк прошлого. Элен встретила его предложение таким холодным, уничижительным взглядом, словно он говорил полнейшую чушь. «Прикидываешься сильной? Притворяешься, что не хочешь этого? Я понял твою игру. Хорошо, сыграем», — пронеслось у него в голове с раздражением. Он резко прижал ее к стене всем телом, лишая ее возможности сбежать. Его лицо оказалось в сантиметре от ее, он чувствовал ее прерывистое дыхание. Тыльной стороной ладони он провел по ее щеке, жесткий, холодный сустав скользнул по коже. «Я буду любоваться тобой. Сейчас. Сейчас ты сломаешься.» Он ждал, когда она задрожит, заплачет, станет той жертвой, которую он знал. Он резко наклонился, чтобы поцеловать ее, но она отвернула голову. Его губы коснулись щеки. «Что? Сопротивляешься? Мне?» — в его глазах мелькнуло неподдельное изумление, быстро сменившееся яростью. — Кажется, ты меня не услышал. Уходи, — ее голос был тихим, но в нем звенела сталь. Он попробовал снова, и она снова отвернулась. Это нереально злило его. «Как она СМЕЕТ?!» И тогда его терпение лопнуло. Он грубо схватил ее лицо обеими руками, сжав скулы так сильно, что ее губы сами собой приоткрылись. Он зафиксировал ее голову, не оставляя возможности уклониться, и вновь наклонился. Он прижался губами к ее губам. Но это был поцелуй мертвеца. Ее губы были плотно сжаты, холодны и неподвижны. Он чувствовал под своими ладонями, как напряжены ее мышцы, как она из последних сил пытается вырваться, но не чувствовал главного — ее капитуляции. Она не растаяла, не ответила, не стала той слабой, сломленной женщиной из его воспоминаний. Гийом отпустил ее, отступив на шаг, смотря на ее лицо в полном недоумении. Там не было и тени того, что он ждал. Не было стыда, страха, растерянности. Ее щеки горели румянцем ярости, а в глазах стоял такой чистый, беспримесный гнев, что ему стало не по себе. И тогда Элен, не говоря ни слова, резко, со всей силы, отвела руку и дала ему звонкую пощечину. Звук шлепка оглушительно прозвучал в тишине прихожей. Прежде чем он успел что-то сказать или сделать, она демонстративно, с отвращением, вытерла губы рукавом своей пижамы. — Убирайся. Вон отсюда! — ее голос был низким, хриплым от сдерживаемой ярости, и в нем не было места для возражений. Он, завороженный и ошеломленный произошедшим, впервые за все годы их знакомства повиновался без слов. Он молча вышел за дверь. Дверь захлопнулась прямо перед его носом. Он стоял на лестничной площадке, прижав ладонь к горящей щеке. «Она... может быть такой? — его мозг отказывался верить. — Она изменилась. Это не игра. Это... другая.» И странное, извращенное чувство начало подниматься в нем, смывая ярость. Чувство азарта. «Это действительно обещает быть чем-то интересным», — он улыбнулся в темноте, повернулся и пошел прочь, строя в голове новые, более изощренные планы. А Элен, запершись, пошла прямиком в ванную. Она включила воду и умылась, смывая с кожи следы его прикосновений. Потом схватила зубную щетку и с такой яростью принялась чистить зубы и полоскать рот, словно пыталась стереть не просто прикосновение, а нечто омерзительное, ядовитое, въевшееся в самое нутро. Она смотрела на свое отражение в зеркале — глаза горели, дыхание сбивалось. Но в них не было слез. Была лишь стальная решимость. Война была объявлена открыто. И она только что выиграла свою первую настоящую битву.