Право на нелепость

«АААААААААА!!!» Немой крик разорвал тишину изнутри, оглушительный и абсолютно ясный. Он не вырвался наружу, а сокрушал всё в ней самой, передавая огненной волной всю бушующую гамму эмоций. Она была вне себя. Не от страха, не от унижения, а от чистой, беспримесной, опьяняющей ярости. Она стояла посреди комнаты, замершая статуей, только кулаки были сжаты. Грудь вздымалась высоко и резко, рваный воздух обжигал легкие. «Как этот напыщенный, самовлюбленный индюк вообще ДОДУМАЛСЯ?! — выкрикивало что-то в ее черепе, снова и снова прокручивая пленку: его шаг вперед, запах дорогого парфюма, смешанный с алкоголем, холод стены в спину и его тело, прижимающее, придавливающее. — Считать, что он может просто вломиться и... и... «согреть»? Я что, вещь? Обогреватель, который можно включить по своей прихоти, когда стало скучно в его идеальной жизни?!» Она вдруг резко выдохнула, и звук вышел сиплым, хриплым. — При-шел со-гре-ть те-бя, — сквозь стиснутые зубы, передразнивая его слащавый, набухший самодовольством тембр, она прошипела. Ноздри раздулись, тонкие, темные брови сошлись на переносице в одну резкую, гневную черту, прорезавшую бледное лицо. Ей нужно было выплеснуть эту адреналиновую отраву, иначе сосуды лопнут, кожа треснет, и она разлетится на куски прямо здесь, на этом дурацком ковре. Движения были резкими. Она забралась на кровать, вцепилась в невинную подушку и с диким, немым ожесточением обрушила на нее всю накопленную за годы ярость. Удар кулаком в упругую мягкость. Звук глухой, влажный. — Вот тебе за твои липкие руки! — выдохнула она, представляя, как костяшки встречаются не с тканью, а с его выхоленной щекой. Еще удар. Из прорези наволочки вырвалось маленькое облачко пуха. — Вот за твои губы, которые лгали каждый день! — ее голос сорвался на визгливую ноту. Она вцепилась в подушку обеими руками, сжала, подняла и яростно встряхнула, тряся воображаемого Гийома, как пыльную ветошь. — А это за твое «хорошая девочка»! — прошипела она, и в горле встал ком. От этих слов, от этого тотального, всепроникающего снисхождения. Подушка безмолвно принимала ее безумие, мялась, подпрыгивала, теряла форму. Движения были нелепыми, почти детскими в своей отчаянной неистовости. Но именно в этой детскости была искренность, которой ее лишали годами. Постепенно удары потеряли силу. Дыхание из прерывистых, свистящих рывков превратилось в тяжелые, глубокие вздохи, вырывавшиеся из самой диафрагмы. Адреналин отступил, оставив после себя знакомую, сладкую пустоту и приятную мышечную усталость. Дрожь в коленях и слабость в локтях. И тогда, в наступившей внезапно настоящей тишине, до нее стало медленно доходить. Она перестала трясти измятую тряпичную «голову» и села на край кровати, уставившись в пространство перед собой, но не видя его. — Я... я ударила его... — прошептала она в полную тишину комнаты. Звук собственного голоса, такого тихого и изумленного, испугал ее. Она медленно подняла правую руку и стала разглядывать ее при свете ночника, как будто впервые видела. Ладонь была покрасневшей после борьбы с подушкой, налитой кровью. И тут случилось странное. Ее не накрыла привычная, убаюкивающая волна паники. Не приполз, извиваясь, старый знакомый ей стыд. Не шепнул голос Брижит: «Посмотри, до чего ты докатилась, дикарка». Вместо этого из какой-то заповедной, нетронутой глубины поднялось новое чувство. Оно было щемящим, теплым, плотным, как мед. Чувство справедливости. Простой, первобытной, рукотворной справедливости. Она вспомнила звук. Звонкий, четкий, как хлопок одной ладони. Настоящий. Она вспомнила его лицо в ту долю секунды после удара: не злость, а полная, абсолютная прострация. Ошеломление. И ее губы, сами собой, без ее ведома, растянулись в улыбку. Не широкую, не счастливую. Твердую. Уверенную. Она еще не знала, как точно назвать это новое чувство. Обретенное самоуважение, восстановленные границы, право на гнев. Но она точно знала одно: оно было приятным. Насыщающим. И впервые за долгие годы противостояния с Гийомом этого простого, ясного, физического чувства ей было достаточно. Она опустила руку, погасила свет и устроилась под одеялом. Тело ныло приятной усталостью после настоящей работы. На душе было непривычно спокойно и пусто, будто после сильной грозы, вымывшей всю пыль и смрад. И в этой чистой, звонкой тишине уже не было места для страха. Была лишь легкая, почти невесомая усталость воина. После первой, неоспоримой победы над собой. Элен проснулась не от будильника. Ее вытолкнуло из сна ощущение странной пустоты. Не плохой, не хорошей, а просто пустоты, как в просторном зале после грандиозного спектакля. Вчерашняя буря ярости и триумфа отбушевала, оставив после себя чистые, вымытые до скрипа стены сознания. И первую трещину в этой новой хрупкой тишине пробило мягкое тиканье уведомления. Она потянулась к телефону, еще не открывая глаз, и знала, что это он. Так и было. Ишака: "Доброе утро, Элен." Просто. Тепло. Как чашка того самого чая, которую он, кажется, мог бы приготовить даже через сотню километров. Это сообщение стало уже чем-то привычным. Точкой отсчета в ее неустойчивых днях. Улыбка потянула уголки ее губ сама собой, еще сонная, но уже настоящая. Ее пальцы потянулись к клавиатуре. «Ответить так же легко. Просто и тепло», — продиктовала она себе мысленно, и пальцы начали выстукивать: — Доброе утро, — проговаривала она вслух то, что писала — И... И тут случилось. Пальцы замерли. Буквально зависли в миллиметре от стекла экрана, будто наткнувшись на невидимый, упругий барьер. Одновременно в горле возник спазм. Резкий, физический, будто кто-то сжал трахею. Воздух перехватило. Она не смогла произнести его имя. Мозг отказался формировать сочетание звуков. Блок. Глухая, непреодолимая пробка где-то между мыслью и действием. Она моргнула, сбитая с толку. Пыталась снова. — Иш… — и тут же обрывался сигнал, как будто натыкаясь на запрещенную, токсичную зону. Ошибка доступа. С досадой, резким движением она стерла эти две роковые буквы. Словно стирала улику собственной неполноценности. И отправила урезанный, обезличенный осколок того, что хотела сказать: Элен: "Доброе утро." Но сегодня, сегодня было иначе. Вчера она отвоевала кусочек территории у внешнего врага. Теперь ее ждала борьба с внутренним врагом. Она не просто приняла этот сбой как очередной странный глюк своей психики. Она честно попыталась и потерпела оглушительное, унизительное поражение. И это осознание обрушилось на нее новой волной, но теперь это была не ярость. Это была паника. Чистая, леденящая. «Когда-нибудь он спросит, — зазвенел в голове истеричный, знакомый до боли внутренний голос. Голос Брижит, голос Гийома, голос ее собственной неуверенности, слившиеся в один хор. — Он спросит: «Почему ты никогда не называешь меня по имени?». И что я скажу? «Извини, у меня психическая травма, мой мозг блокирует мужские имена»? Он решит, что я сумасшедшая! Чокнутая! А ведь это же ТАК ПРОСТО… Просто звуки. Просто слово… Господи, что со мной не так?!» Она встала с кровати, и ноги понесли ее в ванную сами, будто надеясь, что холодная вода остудит этот пожар в голове. Она уперлась руками в холодную раковину, впиваясь пальцами в керамику, и подняла взгляд на свое отражение. Зеленые глаза, еще недавно полные твердой уверенности, теперь смотрели на нее испуганно, широко. Как у загнанного зверя. «Соберись, — приказала она себе сухо, почти грубо. — Это просто слово. Всего несколько звуков. Ты же можешь. Произнеси. Произнеси и все.» Она сделала глубокий вдох, втягивая воздух до диафрагмы, и посмотрела прямо в свои глаза в зеркале. Сконцентрировалась. Открыла рот. — И-и-и… — выдох вырвался сдавленным, беззвучным шелестом, как последний пар из лопнувшего котла. Ничего больше. Она закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться на образе его улыбки, на звуке его смеха в памяти. Снова попыталась. — Ишшш… Звук застрял где-то глубоко в горле, вызвав лишь болезненный хрип, спазм. Больше ничего. Тишина. И в этой тишине — тотальный провал. — Нет! Не могу! — с отчаянием выдохнула она и резко отвернулась от зеркала, не в силах больше видеть свое беспомощное, предательское отражение. Ее взгляд, бегающий в поисках хоть какой-то точки опоры, упал на собственную тень на стене. Длинную, искаженную светом из окна. И в голове, будто сама собой, всплыла идея. «Хорошо. Допустим. Если не получается с ним — значит, дело не в нем. Значит, проблема во мне. Глубже. Проверим.» Не поворачиваясь к зеркалу, она еще раз глубоко вдохнула. Теперь она попытается произнести имя, которое годами слетало с ее языка — в любви, в ссорах, в просьбах, в слезах. Имя, которое стало синонимом боли. Гийом. Она застыла с открытым ртом, мышцы гортани напряглись, готовые издать привычный, ненавистный звук… Ничего. Ни единого звука. Только тихий, предательский щелчок где-то в глубине горла, будто сломался крошечный механизм. Пустота. Абсолютная. — Черт! — вырвалось у нее наконец, единственное слово, которое ее организм выдавал без сбоев. Голос сорвался на крик. — Я же миллион раз называла его по имени! Почему? ПОЧЕМУ ТЕПЕРЬ НЕ МОГУ?! Ответа не было. Была только пугающая, необъяснимая реальность. С того самого дня, дня окончательного разрыва, дня, когда она вычеркнула его из своей жизни, ее мозг тайком, без ее ведома, выстроил защитный барьер. Странный, но абсолютно непреодолимый. Запрет на произнесение мужских имен. Психика, чтобы спасти ее от новой боли, просто… отключила функцию. И теперь она осознала: ее собственная защита превратилась в тюрьму. И ключ был потерян. Элен так и не смогла сдвинуться с места. Она сползла по стене на пол, обхватила колени руками и прижалась лбом к костяшкам. В голове, словно заевшая пластинка, крутилась одна и та же мысль, набивая глубокую, кровавую колею: «Я сломана. Окончательно и бесповоротно. Сначала тело предало, отказавшись дать жизнь. Теперь разум. Я не могу произнести простое имя. Что со мной не так? Какая часть меня настолько бракованная?» Она медленно поднялась, ее тело заныло от напряжения и неудобной позы, каждое движение отдавалось эхом вязкой боли в мышцах. На кухне она механически поставила чайник. Руки сами выполняли привычные действия: достали чашку, насыпали кофе. Пока разум бурил сам себя, снова и снова натыкаясь на тот самый глухой заслон. «А что, если это навсегда?» — этот вопрос повис в кухонном воздухе, холодный и тяжелый, как свинцовая плита. — «Я никогда не смогу позвать его по имени?» И тут она представила его. Не его раздражение или непонимание, а его спокойные, темные глаза. Его терпение. Тот взгляд, в котором не было осуждения, когда она рассказывала что-то трудное. «Он, наверное, один из немногих, кто просто… принял бы это. Сказал бы: «Ничего страшного. Не нужно сейчас».» Мысль была такой неожиданной, такой щемяще-нежной, что у нее снова перехватило дыхание. Чайник зашипел, выбиваясь из сил, и резко выключился. Тишина снова навалилась на уши, но теперь она была другой. Не давящей, а… выжидающей. Элен стояла посреди кухни, сжимая край и чувствовала, как сквозь толщу страха и стыда пробивается что-то новое. Странная решимость. Хрупкая, как первый ледок, но острая. Она не хотела быть такой. Устала быть пленницей в крепости, которую сама же и построила из своих травм. Она только что отстояла свои физические границы. Теперь предстояла битва посерьезнее. Битва за собственный разум. За право назвать по имени того, кто стал важен. Она не знала, как это сделать. Не знала, с чего начать. Может, с самого простого? С имени, которое когда-то было родным, а теперь стало синонимом яда? Или, наоборот, сего имени? Может с имени брата? Она медленно подошла к окну. За стеклом копошился новый день. Серый, парижский, скупой на краски. Ничем не примечательный. И в его стекле отражалось ее лицо. Бледное, с тенью под глазами, но с новым, твердым огоньком в глубине зрачков. «Хорошо, — подумала она, глядя на свое отражение, уже не как на врага, а как на союзника в этой странной войне. — Не сегодня. Я не смогу сегодня. Но я… я попробую. Когда-нибудь. Я должна попробовать.» Потому что альтернативой была вечная жизнь в клетке с надписью «брак». А глоток свободы, доверия и тихого счастья, который она узнала рядом с Ишакой, оказался слишком сладок, чтобы от него отказываться. Даже ради сохранения своих же собственных, изуродованных страхом, стен.

***

Где-то на другом конце города, в безмолвной капсуле из бетона проснулся мужчина. Он не заслуживал ни капли внимания, но жаждал его больше, чем воздуха. Больше, чем успеха. Внимание было валютой, которой он измерял свое существование. Гийом спал в обнимку со своей женой, Камиллой. Картина, достойная глянцевого каталога: успешная пара в идеальной спальне. Но знание о том, что всего пару часов назад он готов был предать эту идиллию ради того, чтобы прижать к стене свою бывшую жену, превращало сцену в пошлый, отвратительный фарс. Это было слащаво и фальшиво, как дешевые духи. Его рука лежала на ее талии не в порыве нежности, а как знак собственности, как ярлык на дорогой сумке. Мое. Камилла и правда была красива. Ее светлые волосы, уложенные укладкой, которая не должна была растрепаться даже во сне, лежали на шелковой наволочке искусственным, но безупречным веером. Загорелая, ухоженная кожа казалась прочной, как полированная кожа дивана. Чужой. Она была его трофеем, живым доказательством его состоятельности и «правильного» выбора. Рядом с ней он чувствовал себя победителем. Но победителю быстро становится скучно без нового противника. Гийом проснулся не с мыслями о жене или будущем ребенке, чей округлившийся живот мягко упирался ему в бок. Нет. Первым, что прорезало утреннюю дремоту, было призрачное, жгучее воспоминание на кончиках нервов. Не боль. Вкус. Вкус собственного унижения, острый и металлический, как кровь на губах, и смешанный с ним яростный, пьянящий азарт. Адреналин от столкновения с реальным сопротивлением, а не покорностью. «Она ударила меня, — пронеслось в голове, и его губы сами растянулись в темную, довольную улыбку в полумраке комнаты. — Посмотри на нее. Маленькая, испуганная Элен. Та самая, что дрожала от моего повышения голоса. Она ударила меня.» Мысль не вызывала ярости. Она вызывала странное, щекочущее нервы возбуждение, похожее на предвкушение сложной, рискованной сделки. Игрушка не просто зашевелилась, а она укусила. И это делало ее в тысячу раз интереснее. Он бесшумно поднялся с кровати, не одарив спящую Камиллу ни взглядом, ни прикосновением. Ее существование в эту секунду было для него фоном, мебелью. В ванной, под ледяными струями контрастного душа, его мозг запустился, как швейцарский хронометр. Четко, без сбоев. «Грубость и физическое давление не сработали. Она показала когти. Значит нужна другая тактика. — Гийом вышел из душа, замотался к махровый халат и пошел на кухню. — Та, что бьет по её самым больным местам: по вечному чувству вины, по ностальгии по тому, чего никогда не было, по той самой дурацкой, детской надежде, что, как раковая опухоль, всё еще сидела где-то в ее глубине. Надежде, что её можно «исправить» и заслужить любовь. Закурив электронную сигарету с ментолом у окна, он наблюдал, как Париж просыпается в серой, зимней дымке. Он взял телефон. Его пальцы скользнули по стеклу с привычной, почти небрежной легкостью. Он не просто писал сообщение. Он проводил сеанс дистанционной психологической пытки. Составлял ядовитый коктейль, капля за каплей. Гийом: "Доброе утро, Элен. Ох, вчера ты, кажется, ранила мое мужское самолюбие." Он намеренно выбрал легкий, самоироничный тон. Не упрек, а снисходительную констатацию факта, как взрослый, который прощает ребенку разбитую вазу. «Я выше этого, видишь? Я даже могу пошутить». Он выдержал паузу, закрыв глаза, с наслаждением представив картину: как она видит его имя. Ее пальцы белеют от того, как сильно она сжимает корпус. Ее дыхание сбивается. Идеально. Гийом: "Но я не в обиде. Честно. Я даже понял тебя." Вторая капля яда. Ложное прощение. Он дает ей то, в чем, как он знает, она отчаянно нуждается, одобрение, снятие вины. Но это прощение было ловушкой. Оно ставит его в позицию великодушного судьи, а ее в вечную должницу. Гийом: "По пути на работу зашел в ту самую кофейню у метро. Помнишь? Где ты в первый раз пролила на меня свой капучино и краснела, как школьница." Он не стал ждать ответа. Ему не нужен был диалог. Ему нужно было вбросить в её сознание заряженное воспоминание. Он тщательно выбирал деталь. Не романтическую, а неловкую, унизительную для нее. Ту самую, над которой он потом снисходительно посмеялся. Чтобы напомнить ей о ее изначальном, «естественном» месте: неуклюжей, вечно всё портящей девочки, которой он, такой взрослый и успешный, снизошел. Гийом: "И этот насыщенный, горьковатый аромат только что смолотых зерен... он внезапно напомнил мне, как ты каждое утро варила кофе для меня в нашей старой турке. Тот был лучше. Наверное, потому что ты делала это с... любовью? Мне не хватает этих маленьких, глупых моментов." Кульминация. Ложная ностальгия. Он брал их общее прошлое, унылое, пропитанное его равнодушием и ее страхом, и на ходу переписывал его, создавая мифический образ потерянного рая. Он вычеркивал свои измены, свои колкости, свои унижения. Оставлял только образ преданной, любящей Элен у турки. И ставил под сомнение самое главное — любовь. Он убрал телефон в карман дорогих брюк. На его идеально выбритом, ухоженном лице расползлась тонкая, довольная улыбка хищника, только что расставившего капканы. Его утро и правда было по-настоящему добрым. Он чувствовал прилив сил, ясность мысли. Он был режиссером, в чьих руках снова оказалась главная актриса его мрачного, бесконечного спектакля. И второй акт только начинался. Сообщения Гийома пришли в тот самый момент, когда Элен, наконец, села за стол, обхватив руками чашку с кофе. Сделав первый глоток, телефон вздрогнул с тихим, зловещим урчанием. Она посмотрела на экран и ее лицо исказилось спазмом, будто она сделала глоток не кофе, а чистейшего уксуса, разъедающего все внутри. Гийом: "Доброе утро, Элен. Ох, вчера ты, кажется, ранила мое мужское самолюбие." В голове у нее что-то сорвалось с цепи. Голос, который она вчера только что обрела низкий, яростный, полный презрения. «Ранен? Ты?! — кричало внутри. — Бедный, бедный мальчик! Его драгоценное самолюбие! В следующий раз, «милый», я буду целиться не в щеку. Ниже. И коленом.» Но внешне она лишь замерла, пальцы впились в керамику чашки так, что ногти побелели. Вибрация. Второе сообщение. Гийом: "Но я не в обиде. Честно. Я даже понял тебя." По ее спине, от копчика до шеи, пробежала волна ледяных мурашек, будто кто-то провел по позвонкам лезвием. «Понял?» — ее мысли метались, как затравленные птицы в клетке. «Ты НИЧЕГО не понял! Никогда не понимал! Ты видишь только то, что хочешь видеть!» Она прислонилась к спинке стула и тяжело, с хрипом выдохнула, будто после удара в солнечное сплетение. Она лихорадочно пыталась найти в его словах привычные контуры, прямую злость, упрек, угрозу. Что-то, против чего можно было бы выставить щит старой, натренированной ненависти. Но это… это сладкое, ядовитое снисхождение было в тысячу раз хуже. Это была та самая удушающая «забота», что годами душила ее в браке: «Я старше, я умнее, я терплю твои глупости, потому что я такой великодушный». И только сейчас, через призму боли и опыта, она научилась видеть в этой слащавой маске кривую ухмылку фальши. Третья вибрация. Физически ощутимый удар. Гийом: "По пути на работу зашел в ту самую кофейню у метро. Помнишь? Где ты в первый раз пролила на меня свой капучино и краснела, как школьница." Память вонзилась в самое незащищенное место, как зазубренный гарпун, намертво зацепившись за плоть. Она не просто помнила, а чувствовала это до сих пор: обжигающий стыд, липкую коричневую лужу, растекающуюся по безупречной ткани его новой рубашки. И его взгляд. Не сердитый. Раздраженно-снисходительный. С тем самым вздохом: «Ничего страшного, Элен. Успокойся. Ты всегда все портишь». Он не просто напоминал. Он вбивал ей в голову гвоздь с табличкой: «Вот твое место. Вечно виноватая. Вечно портящая. Неуклюжая обуза». Слезы выступили на глазах мгновенно, горячие и предательские, заливая все вокруг расплывчатым маревом. Она попыталась сглотнуть ком, вставший в горле, но он не поддавался, твердый и болезненный. И вместе со слезами пришла ярость. На себя. За то, что помнит. За то, что до сих пор чувствует этот проклятый стыд. За то, что допускает, чтобы слова этого человека все еще имели над ней такую власть. И финальный аккорд. Сообщение, которое должно было добить. Гийом: "И этот насыщенный, горьковатый аромат только что смолотых зерен... он внезапно напомнил мне, как ты каждое утро варила кофе для меня в нашей старой турке. Тот был лучше. Наверное, потому что ты делала это с... любовью? Мне не хватает этих маленьких, глупых моментов." И тут ее окончательно прорвало. «ЛЮБОВЬ? — беззвучный, истеричный вопль разорвал тишину ее сознания. — Ты смеешь произносить это слово? Ты, который…» Мысль оборвалась, наткнувшись на стену слишком ярких, слишком болезненных воспоминаний. Она закрыла глаза, втягивая воздух носом, пытаясь подавить приступ тошноты. И в этот момент она возненавидела себя больше всего. Не его, а себя. За то, что на нее, поверх ярости, накатила знакомая, гнетущая волна вины. И за эти глупые, предательские надежды, пробивающиеся сквозь трещины: «А вдруг… вдруг он и правда скучает? А что, если я вчера была слишком жестока? Может, это его неуклюжая попытка помириться? Может, в этой лжи есть крупица правды, хотя бы одна?» Это была извращенная логика выживания жертвы, годами приученной винить во всем себя. Ей яростно хотелось выкрикнуть в лицо все, что она думает об этой жалкой пародии на ностальгию. Но ее тело уже действовало на автопилоте старой программы. Пальцы, ледяные и дрожащие, как в лихорадке, потянулись к телефону. Она не думала. Ею двигала отчаянная, животная потребность загладить вину, умиротворить хищника, вернуть хрупкий, болезненный «покой», где он был снисходительным судьей, а она кающейся грешницей. Это была знакомая территория. Адская, но знакомая. Она тыкала в мокрый от слез экран, буквы расплывались, превращаясь в цветные пятна. Она не могла написать его имя. Но она могла написать ему. Одно слово. Элен: "Прости." Одно слово. Горькое, соленое от слез, унизительное. Она нажала «отправить» и тут же почувствовала приступ настоящей, физической тошноты. Ее согнуло пополам. Она извинялась. Перед человеком, который надругался над ее границами. Перед манипулятором, который только что вбросил ей в душу отраву. Она просила прощения за свою собственную, выстраданную попытку самозащиты. Абсурд. Унижение. И знакомый, сладковатый привкус поражения на языке. И в этот момент, сквозь туман стыда, пробился другой голос. Тихий, новый, хриплый от неупотребления, но ясный. «Почему? — спросил он внутри. — Почему ты извиняешься? Даже если он сейчас взбесится — это ЕГО проблема. Не твоя. Тебе больше не нужно подстраиваться под его настроение.» Мысль была, как удар током. Она выпрямилась, смахнула тыльной стороной ладони слезы, оставив мокрые полосы на щеках. Дыхание выровнялось, стало глубже, резче. Она снова взяла телефон. На этот раз увереннее. Пальцы больше не дрожали. Они били по клавишам, как молотки, высекая каждое слово. Элен: "Я всегда все порчу. Если ты продолжишь досаждать мне, то боюсь, что могу испортить твой новый брак и жизнь. Я бы не хотела этого. Поэтому не пиши мне больше. Не приходи. И забудь о моем существовании." Она писала это, и внутри, в самой глубине, где раньше была только пустота и холод, что-то закипало. Не ярость, а сила. Жаркая, чистая волна, будто кровь, в которую впервые за долгие годы добавили кислорода. Адреналин бил в виски, одобряя, воодушевляя. Да, она была слаба. Да, она еще споткнулась и упала в старую колею. Но она поднялась. И пошла не назад, а вперед, прямо через границу, которую он перешел. Она посмотрела на отправленное сообщение. Это был не щит. Это был ров, выкопанный между ним и ею. Глубокий и наполненный не угрозами, а холодной, жесткой решимостью. Да, она не могла пока игнорировать его полностью. Но теперь она больше не собиралась подстраиваться, оправдываться или терпеть. Теперь этот мужчина, его игры, его ядовитые ностальгии были не ее проблемами. Гийом наслаждался ее извинением с самодовольной улыбкой. Это была та самая Элен. Его. Которую он знал. Виноватая, неуверенная, вечно стремящаяся заслужить его одобрение Гийома: "Тебе не стоит извиняться, я всегда прощал тебя." «Всегда прощал, — с наслаждением повторил он про себя. — Да. Именно так. Я — великодушный. Я — святой, терпящий твои бесконечные промахи. А ты — вечная должница. И твой долг растет с каждым моим "прощением".» Он чувствовал прилив сил, настоящий, физический. Не от кофе, а от осознания своей власти. Только что, не вставая с кресла, одним росчерком пальца он заставил взрослую женщину унижаться и извиняться. Это был лучший допинг. — Любимая, я ушел на работу! — крикнул он в сторону спальни, вложив в голос теплоту и бодрость, идеально сымитированные. — Хорошего дня, любимый! — донесся приглушенный, сонный голос Камиллы. Он вышел за дверь и пока спускался к машине ему пришло еще одно сообщение. Гийом достал телефон, стоя возле автомобиля. На его лице играла легкая, самодовольная улыбка. Он уже видел в уме, как будет играть с этой покорной «прости», растягивая ее мучения. Он прочитал сообщение. Элен: "Я всегда все порчу. Если ты продолжишь досаждать мне, то боюсь, что могу испортить твой новый брак и жизнь. Я бы не хотела этого. Поэтому не пиши мне больше. Не приходи. И забудь о моем существовании." Улыбка застыла, потом медленно сползла с его лица, как маска. На секунду в его холодных голубых глазах отразилось чистое, немое непонимание. Его мозг дал сбой. «Она... что? Отказывается?» Это было не в сценарии. В его сценарии было два варианта: либо она кается и втягивается в его игру с ностальгией, либо отвечает истерикой, на которую он мог бы снисходительно пожалеть «несчастную истеричку». Но это... Это был не эмоциональный всплеск. Это был холодный, почти деловой ультиматум. Приказ. Ему. От нее. Сначала пришла волна белой, леденящей ярости. Пальцы сильно сжали корпус телефона. По лицу прошла судорога, исказив черты в уродливую гримасу. «Маленькая никчемная тварь осмеливается указывать мне? Забыть о ее существовании? Я сам решаю, что она портит! Сам решаю, что мне делать с ней!» Он стоял, не двигаясь, глядя сквозь телефон на асфальт. Адреналин ударил в виски, заставив сердце биться с неприятной, лихорадочной частотой. Но Гийом был не тем, кого надолго парализует гнев. Его разум, как перезагрузившийся компьютер, начал молниеносно анализировать. Именно в этот момент, в этом коктейле из ярости и шока, к нему подкралось другое чувство. Острое, щекочущее, почти сексуальное. Она ударила. Она послала. Она не сломалась. Его Элен, его вечно виноватая, дрожащая тень, показала зубы. И в этом был опасный, пьянящий вызов. Он медленно, с усилием разжал пальцы, положил телефон на крышу машины, достал пачку сигарет. Рука, подносящая огонь к кончику, дрожала от переизбытка энергии. Он сделал глубокую затяжку, впуская в себя никотин и новую реальность. «Хорошо, – подумал он, и его губы снова растянулись, но теперь в улыбке без тепла, улыбке хищника, уловившего новый, сложный запах. – Очень хорошо. Значит, ты думаешь, что можешь просто уйти со сцены? Что твой маленький бунт что-то изменил?» Его план «сладкой ностальгии» провалился. Она не купилась на ложь с любовью. Значит, она крепче, чем он думал. Ярость сменилась ледяной, сфокусированной решимостью. Он не просто тактик. Он стратег. Если она решила играть в другую игру, то он поменяет правила. Не сдастся, нет. Усложнит задачу. Ведь теперь охота стала интереснее. Он стряхнул пепел, сел в машину и положил телефон на пассажирское сиденье. Он не будет отвечать сейчас. Спешка – удел слабых. Ему нужно было подумать. Изучить поле боя заново. Возможно, нанести удар не по ней напрямую, а по тому, что она теперь ценит. Или подождать, пока ее новая «сила» не даст трещину, и тогда... тогда появится новый шанс. Гийом завел двигатель, и рычание мотора слилось с тихим, удовлетворенным звуком, который он издал. Утро и правда было добрым. Он не потерял свою самую интересную игрушку. Он просто обнаружил в ней новую, неиспробованную кнопку. А нажимать на них было его любимым делом. Он сел в машину и поехал на работу с неоднозначными эмоциями к этой женщине, что когда-то была его.

***

Лучи зимнего солнца, бледные и негреющие, падали на стопку отчетов и клавиатуру. Перерыв. Обычно Ишака в эти пятнадцать минут проверял новости или закрывал мелкие рабочие задачи. Но сегодня он отодвинул от себя всё. На столе перед ним лежала небольшая книга в мягкой, чуть потертой на углах обложке. «Маленький принц». Антуан де Сент-Экзюпери. Он читал медленно, вдумчиво, проводя подушечкой пальца по строчкам, будто тактильно ощущая их смысл. Это было не просто чтение. Это была разведка. Его миссией было создать для Элен совершенную, безопасную вселенную на один вечер и начиналась она здесь, с погружения в ее мир. Он хотел понять не только сюжет, а тональность. Где здесь грусть, где надежда, какая фраза может задеть самое больное, а какая может исцелить. «Вот мой секрет, он очень прост: зорко одно лишь сердце. Самого главного глазами не увидишь». Он задержался на этой строке, и уголки его губ чуть дрогнули. Именно так. Глазами он видел лишь замкнутую, испуганную женщину. Но сердцем... сердцем он с самого начала разглядел ту хрупкую, сияющую сущность, что пряталась за стеной. Он перечитал абзац еще раз, мысленно благодаря автора за формулировку. — Что это? Книга? — Голос коллеги, Оливье, прозвучал слишком громко для тишины кабинета. Он зашел с двумя стаканчиками кофе, один из которых поставил перед Ишакой. Наклонился, вытянув шею, чтобы прочесть название. — «Маленький принц»? — В его голосе зазвенела неподдельная, добродушная насмешка. Ишака не отреагировал мгновенно. Он медленно дочитал предложение до точки, поставил в тексте мысленную зарубку, и только потом оторвался от страницы. Его взгляд, обычно мягкий и внимательный, был сейчас слегка расфокусированным, обращенным внутрь себя. Он молча взял предложенный кофе, кивнув в знак благодарности, но не делая ни глотка. Книгу он не закрыл. — Не знал, что тебе такое нравится, — продолжил Оливье, присаживаясь на край стола. — Устал быть взрослым? Я могу нарисовать специально для тебя бегемота, которого проглотил удав. Именно эта фраза про «бегемота» вывела Ишаку из состояния глубокого погружения. Он медленно поднял на коллегу взгляд, и в его карих глазах вспыхнула редкая для него искра легкого, почти сурового раздражения. — Слона, — поправил он голосом, в котором бархатная мягкость натянулась, как струна. — И быть взрослым, Оливье, действительно утомительно. Особенно когда тебе мешают читать детские книги с серьезными вопросами. Не мешай. В его интонации не было злости, но была четкая, непререкаемая граница. Это был не рабочий разговор. Это была частная территория. — Злой ты, — Оливье притворно вздохнул, поднимаясь, с нарочито расстроенным видом. — Неблагодарный. Я же с кофе пришел. Пошел выполнять рабочую задачу на сегодня. — Он сделал паузу у двери, обернувшись с театральным блеском в глазах. — Рисунок слона, похожего на шляпу, будет у вас к вечеру, мсье. — Он изобразил преувеличенный поклон и скрылся за дверью, на ходу бормоча что-то про «чудаков». Когда дверь закрылась, Ишака позволил себе тихо фыркнуть. Он снова погрузился в книгу, но уже не читал, а листал, ища другие знакомые цитаты. Его мысли текли параллельно тексту. «"Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил". Вот оно. Главное правило. Я еще не приручил ее. И она не приручила меня. Но мы... осторожно прикасаемся к этой возможности. И я уже в ответе. За этот вечер. За ее ожидание.» Он представил ее лицо, не испуганное и не закрытое, а каким он мечтал его увидеть: расслабленным, мягким, с глазами, отражающими свет экрана и что-то еще, что-то глубоко личное. Он представил, как она, возможно, вздрогнет или тихо ахнет в какой-то момент мультфильма, и ему нужно быть готовым отреагировать или не реагировать, давая ей пространство. Он закрыл книгу, положил ладонь на обложку. Подготовка шла полным ходом. Он изучал не просто сказку, а карту местности, где в новогоднюю ночь должна была развернуться самая важная миссия его жизни. Миссия по бережному прикосновению к чужой, израненной душе. И кофе, остывший рядом, был уже неважен. Времени было в обрез. А сделать нужно было невозможное. Превратить обычную холостяцкую берлогу в безопасную, теплую вселенную, где могла бы оттаять одна конкретная, хрупкая душа. В его стране традиционно главным был сочельник, с его церковным умиротворением и семейными ужинами. Но теперь все сместилось. В этом году осью, вокруг которой вращался мир, стала ночь с 31-го на 1-е. Новый год. Их Новый год. Ишака действовал как стратег перед решающим сражением. На листе бумаги, рядом с рабочими заметками, был выведен четкий, пунктуальный список нужных покупок для создания атмосферы. После работы, когда город зажег предпраздничные огни, он приступил к операции. Супермаркет оглушал его гимнами «Jingle Bells» и толкотней. Он методично двигался между рядами, сверяясь со списком. Елка — искусственная, небольшая, чтобы не давить. Гирлянды — не мигающие безумием, а с ровным, теплым свечением. Плед — не просто любой, а самый мягкий на ощупь, кашемировый, серого цвета, нейтральный, успокаивающий. Игрушки — шары пастельных тонов, без блеска и кричащих красок. «Слишком серьезно? — поймал он себя на мысли, разглядывая корзину. — Похоже на выставку интерьера, а не на живое пространство.» Он вернулся в отдел с декором и взял пару деревянных фигурок. Оленя и звезду. Неидеальных, ручной работы. Чтобы была жизнь, душа. Проходя мимо алкогольного отдела, он замедлил шаг. Внутри что-то сжалось. «А вдруг она захочет выпить? Чтобы расслабиться?» Он стоял, сжимая ручку тележки, в полной боевой готовности к мысленному штурму. Его принцип был прост: предусмотреть всё, чтобы ни одна мелочь не могла спугнуть ее покой. Он взял одну бутылку хорошего, но не вычурного шампанского. На всякий случай. И тут же, в качестве противовеса, положил в корзину какао и пачку дорогого чая с лепестками василька для альтернативы. Дома, сгрузив покупки в прихожей, он осмотрелся. Его взгляд, обычно мягкий, теперь был пристальным и критичным. «Диван — эпицентр. Значит, елка будет здесь, слева. Чтобы она была в поле зрения, но не загораживала экран. Гирлянда — на карнизе. Свет будет падать сверху, как отражение звезд, не в глаза. Тумбу с телевизором нужно сдвинуть на 30 сантиметров вправо. Освободить пространство для маленького столика рядом с диваном. Чтобы все было под рукой, и ей не пришлось никуда вставать, чувствовать себя неловко.» План утвержден. Пора действовать. Он снял пиджак, закатал рукава, и тихая квартира наполнилась звуками его труда: шуршание упаковки, мягкий стук веток искусственной ели, шелест гирлянд. Это был не бытовой ритуал, а медитация. Каждое движение было осознанным: вот он вешает шар, проверяя, не отсвечивает ли он прямо в ту точку на диване, где будет сидеть она. Вот поправляет гирлянду, добиваясь идеально мягкого свечения. Вот стелит плед на спинку дивана, уже представляя, как она, возможно, укутается в него, если станет холодно. Он потратил на это полночи. Физически устав, он чувствовал нервное, творческое напряжение. И когда, наконец, выключил основной свет, оставив только елку и гирлянду, он замер на пороге гостиной. Комната преобразилась. Суровые линии мебели смягчились теплым светом. Тени стали уютными. Воздух, казалось, стал тише и плотнее, готовый приглушить любой резкий звук. Он медленно прошел и сел на диван. Попробовал взглядом охватить пространство. Елка слева отбрасывала нежные блики. Телевизор стоял прямо перед ним, на идеальном расстоянии. Столик под рукой. Все было идеально. И тогда его взгляд упал на пустующее место справа от него. На диване. И все его идеальные планы вечера вдруг показались ему хрупкой декорацией. Главным элементом, без которого все это было бессмысленно, была она. Ее тихое дыхание. Ее возможная улыбка, мелькнувшая в свете экрана. Ее молчание или ее слово. Он откинулся на спинку, закрыл глаза. Остались мелочи: приготовить закуски, проверить звук, подготовить плейлист очень тихой, фоновой музыки на случай пауз. День Икс был уже на пороге. И сердце Ишаки, обычно такое надежное и ровное, сделало тревожный, гулкий удар где-то в области горла. Это был не страх. Это была огромная ответственность. И тихая, почти молитвенная надежда, что созданная им вселенная окажется хоть немного достойной той вселенной, которую она носила внутри себя раненой, сложной и невероятно прекрасной. Он потушил гирлянды. В темноте квартира снова стала просто квартирой. Но он-то знал, что она теперь заряжена ожиданием, как часовой механизм, который тикает в тишине, отсчитывая секунды до начала их общего, нового года. «Боже, зачем я это предложила...» Мысль ударила на полуслове, когда она наконец осталась одна в тишине своей комнаты. Давление дня, звонки разгневанных клиентов, колкий взгляд начальницы, давящая тишина в квартире, спало, и на его место хлынуло нечто худшее: осознание. Паническое, леденящее. Элен лежала, укутавшись в одеяло с головой, создавая душный, темный кокон. Здесь было безопасно. Здесь не было его взгляда, который она теперь боялась увидеть. Не было его голоса, который, как она была уверена, вот-вот прозвучит с вежливой, скучающей усталостью. «Ну конечно. Мультики. Ты вечно застреваешь в детстве, Элен. — прозвучал в голове знакомый холодный и раздраженный голос Брижит. — Нормальные женщины в Новый год думают о семье, о доме, а не о рисованных человечках. Ты только опозоришься.» Она сжалась в комок. Ее пальцы впились в край подушки. — Он же наверняка согласился из вежливости, — прошептала она в ткань одеяла, голос звучал приглушенно и жалко. — Он взрослый, серьезный мужчина. У него своя жизнь. А я втянула его в эту... детскую блажь. Какая же я дура. «Мультики? Это для детей, Элен. — послышался следом снисходительный и скучающий голос Гийома в голове. —Не неси ерунды. Взрослые дяди не смотрят такое. Ты ставишь его в неловкое положение. Как всегда.» Она представила его лицо, не то доброе, спокойное, что светилось на экране телефона, а другое. Слегка напряженное, с тенью вежливого раздражения в уголках губ. Видела, как он украдкой смотрит на часы. Как пытается скрыть зевок. Как терпит ее и ее глупый, детский выбор. «Он заскучает. Будет думать, какая я незрелая, странная. Я испорчу ему весь праздник. Он будет жалеть, что согласился...» Мысли неслись лавиной, каждая тяжелее предыдущей. Ее тело отзывалось на них знакомой дрожью в коленях и холодком под лопатками. Ей стало физически плохо от стыда. «Подарок! — мысль врезалась в этот поток самоуничижения, как спасательный круг. Элен резко села на кровати, сбросив одеяло. Холодный воздух комнаты обжег разгоряченную кожу. — Я же ничего не подготовила! Какая я эгоистка! Он все планирует, создает атмосферу, а я... я даже подарка не купила!» В этом был странный, извращенный покой. Вина за реальный, осязаемый промах была проще, чем вина за свое существование и свои желания. Это была знакомая территория, на которой она умела действовать. Она схватила телефон. Экран ослепил ее в темноте. Пальцы побежали по стеклу, набирая в поиске: «Что подарить мужчине на Новый год». Результаты обрушились на нее водопадом банальности: дорогие носки, наборы для бритья, бутылка коньяка, электронная техника. «Нет. Это не то. — прозвучал ее собственный голос с отчаянием. — Это для какого-то абстрактного "мужчины". Это не для него.» Она отбросила телефон, закрыла глаза, пытаясь вспомнить. Что он любит? Что его радует? Она видела его с лапшой быстрого приготовления, с тем самым рисом. Слышала его шутки о налогах. Чувствовала его терпение, как мягкий плед. Но вещей... Она не знала ни одной его вещи. «Почему я ничего о нем не знаю? — зазвенела в голове новая паническая нота. — Боже, какая же я невнимательная и черствая! Я... я даже не спросила, какой у него любимый чай!» Это открытие было хуже всего. Она сидела посреди кровати, обхватив колени, и чувствовала себя не просто виноватой, а пустой. Недостойной. Ворующей его время и внимание, ничего не предлагая взамен. Ком в горле стал таким плотным, что она сглотнула со стоном. В ушах зазвенела тихая, надоедливая нота. Она провела руками по лицу, и пальцы наткнулись на влажность у уголков глаз. Она даже не заметила, как заплакала. Время было позднее. Магазины закрыты. Бежать некуда. Это знание, как ни странно, принесло небольшое облегчение. Бессилие остановило паническую спираль. «Все в порядке, — попыталась она убедить себя, вытирая щеки. Голос в голове звучал хрипло и неуверенно. — Время еще есть. Я... я успеваю. Завтра. Завтра я придумаю. Найду что-то... настоящее.» Она снова легла, натянула одеяло до подбородка и уставилась в потолок, где свет фонаря с улицы отбрасывал дрожащие тени. Тревога не ушла. Она залегла тяжелым, холодным камнем под ребрами. Но она приобрела форму. Теперь это была не абстрактная боязнь «испортить всё», а конкретная задача: найти подарок, который скажет «я тебя вижу», когда слов у нее нет. Засыпала она с этим камнем на груди. И ее последней мыслью перед тем, как провалиться в беспокойный сон, было: «А вдруг лучшим подарком для него было бы просто... мое отсутствие? Чтобы он был свободен и не тратил на меня свой праздник?» Именно эта мысль, самая ядовитая, и была главным врагом, с которым ей предстояло сразиться завтра. Утро не принесло Элен облегчения. Она не могла сосредоточиться на работе, а сквозь монотонный гул колл-центра и раздражённые голоса в наушниках прорывался только один навязчивый вопрос: как сделать подарок человеку, о существовании которого ты даже не спрашивал? Мысль пожирала её изнутри, оставляя во рту привкус пепла. Она чувствовала себя вором, укравшим чужое внимание, и теперь неспособным вернуть даже грош. «Ишака знает мою любимую книгу. А я не знаю, любит ли он чай или кофе. Это ужасно.» Её пальцы сами собой набрали в поиске: «подарок мужчине». Результаты, наборы для бритья, дорогие носки, гаджеты, казались издевательством. Это были подарки для картинки «мужчины», а не для него. Для него, чей смех звучал тихо и низко, словно тёплый бархат. — Подруга-а-а-а! Слово, растянутое, как жвачка, прорезало её мысли. Элен вздрогнула, но не обернулась. Она утонула слишком глубоко. — Мисс Рено, — голос над ухом стал нарочито официальным, но в нём звенела знакомая игривая нота. — Время обеда. Вы выйдите в социум или продолжите устраивать внутренний трибунал? Элен медленно подняла взгляд. Перед ней колыхалось море тёмных, пышных кудряшек, из которого выглядывало смуглое лицо с широкой улыбкой. Мари. Её вечный двигатель, её живой щит от полного погружения в тишину. Она стояла, облокотившись на перегородку кабинки, и её карие глаза изучали Элен с интересом детектива, разгадывающего привычное дело. — Эй! Элен! Такими темпами твои любимые круассаны с миндальной начинкой разберут! Нам останутся только засохшие «шокоблю»! Холодные пальцы легли Элен на плечо, и это прикосновение, резкое и реальное, наконец выдернуло её из трясины мыслей. Мир вернулся с грохотом: гул голосов, мерцание ламп дневного света, запах старого ковра и кофе. — А? — выдохнула она, чувствуя, как сознание с трудом втискивается в привычные рамки офиса. — Фух, рада видеть, что ты снова с нами, на грешной земле, — Мари выпрямилась, удовлетворённо хлопнув себя по бедру. — Обед! Нам срочно нужно залить все это, — она обвела рукой пространство, включая и Элен, и её мрачные мысли, — литром кофе и чем-то калорийно-преступным. Идём, а то желудок на забастовку выйдет. Элен безвольно кивнула, сняла наушники и потянулась за сумкой. Мари никогда не молчала. Она была воплощённым движением, шумом, жизнью, которой Элен иногда так боялась и которой тайно жаждала. Это ведь из-за её вечной спешки Элен когда-то случайно ткнула в телефон и отправила Ишаке то первое, роковое «Привет». Пока они шли по коридору, запах холла ударил Элен в нос, окончательно возвращая к реальности. И тут она поняла. Конечно. Кто ещё, кроме Мари, сможет помочь? Кто ещё, с её неистощимым запасом житейской, хоть и несколько поверхностной, мудрости, сможет вытащить из неё хоть какую-то идею? В кафе на углу царила предпраздничная суета. Они протиснулись к столику у окна, заляпанному зимними брызгами. Мари, не снимая ярко-розового пуховика, тут же утонула в изучении меню, бормоча что-то про салат и грех. — Дорогуша, что с тобой сегодня? — спросила она, наконец оторвавшись. — Опять звонила мать? Или опять на линии какой-то придурок орал? Элен обхватила руками свою чашку. Керамика была слишком горячей, почти обжигала ладони, но это была хорошая боль, отвлекающая. — Нет… Мне… Ты всё знаешь про отношения. Мне нужна твоя помощь. — Та-а-ак, — Мари отставила в сторону меню, и всё её внимание сфокусировалось на Элен. Её взгляд стал острым, деловым. — Слушаю. Готовлю блокнот для ментальных заметок. — Что… что можно подарить мужчине? — выпалила Элен, и тут же почувствовала, как по шее разливается предательский жар. Мари сделала долгий глоток кофе через трубочку. Ей всегда нравилось пить кофе именно так. — Ну, смотря что он любит. Три слова. И они прозвучали как приговор. «Любит. Что он любит? Цвет неба на рассвете? Звук дождя по крыше? Запах старой книги?» В голове у Элен были лишь абстракции, смутные ощущения. Конкретики было ноль. — Я… я не знаю, — прошептала она, и голос сорвался. От этих слов стало физически больно, как от признания в тяжком преступлении. — Только познакомились? — Мари слегка нахмурилась. — Тогда не стоит переусердствовать. Если не хочешь выглядеть слишком настойчивой. Тут на углу продают отличный коньяк, «Remy Martin». Классика. Никто не обидится. «Коньяк. Для абстрактного мужчины на абстрактный праздник.» От этой мысли Элен съежилась. — Нет, мы уже… какое-то время общаемся. — Она сделала паузу, глотая воздух. — Просто… просто я, оказывается, ничего не спрашивала. На лице Мари промелькнула целая гамма эмоций: изумление, понимание, а затем широкая, почти материнская улыбка. — Ооо, наша Элен, — протянула она, и в её голосе не было осуждения, лишь узнавание старой, знакомой истории. — Как всегда ушла с головой в себя и даже не поинтересовалась ничем? До сих пор помню, как ты спросила моё имя где-то через полгода после того, как меня наняли. Элен вспомнила. Да, было. Она тогда просто мысленно называла её «девушка с кудрями». Мари расхохоталась, но не обиженно, а с тем самым заразительным смехом, который заставлял улыбаться даже самых угрюмых. — Хорошо, не терзайся. Расскажи всё, что знаешь, и мы постараемся собрать из этого что-то целое. Мне нужно знать всё-все, каждую крупицу. Элен закрыла глаза, пытаясь выудить из памяти не факты, а ощущения. — Ну, он… тёплый, — это было первое, что пришло в голову. Не «добрый», а именно «тёплый», как плед в холодный вечер. — Терпеливый. И очень спокойный. Он шутит… даже когда я… — она запнулась, — даже когда рядом со мной. Он любит готовить. Правда, умеет только рис с курицей. — На её губах дрогнула чуть заметная, самая настоящая улыбка при воспоминании. — Он наверняка думает, что я эгоистка, раз ничего о нём не спрашивала, — грустно закончила она. — Так это уже что-то! Целый психологический портрет! — воскликнула Мари, потирая руки. — И прекращай винить себя! Ещё успеешь всё узнать, подумаешь, спросишь позже. Он же терпеливый, сама сказала. Есть что-нибудь ещё? Элен задумалась ещё сильнее. И тут к её лицу, ушам, шее прилила новая, более густая волна краски. Она наклонилась через стол так близко, что почувствовала сладковатый запах лака для волос Мари. — Он… иностранец, — выдохнула она так тихо, что слова почти потерялись в шипении кофемашины. Глаза Мари вспыхнули, как у охотничьей собаки, учуявшей дичь. — Ооо! — она прошептала в ответ, втягиваясь в игру. — Это уже интересно. Американец? Или, быть может, прекрасный араб с глазами цвета ночи? Элен молча покачала головой, её пальцы судорожно теребили бумажную салфетку. Мари наклонилась ещё ближе, их лбы почти соприкоснулись. — Так кто он и откуда, а? Не томи. «Руанда». Это слово лежало у неё на языке, тяжёлое и чуждое. Она боялась его произнести, будто оно могло сглазить эту хрупкую связь, сделать её предметом обсуждения и стереотипов. — Он… из Африки. Из Руанды, —прошептала она, лишь шевеля губами, будто признаваясь в государственной измене. Наступила секунда тишины. Потом лицо Мари озарилось такой искренней, восторженной улыбкой, что Элен на мгновение оторопела. — Вот это моя девочка! — не сдерживая голоса, выдохнула Мари. — Я всегда думала, что ты у нас из тех, кто встречается максимум с соседом по лестничной клетке. А тут… — Она принялась энергично размешивать трубочкой давно остывший кофе, её кудряшки прыгали в такт движению. — У вас будут очень-очень красивые дети, — с абсолютной, неподдельной уверенностью заявила она и ткнула пальцем в свою грудь, явно намекая на собственную, безусловно, эффектную внешность. Для Мари, чья мать была из Кот-д’Ивуара, а отец — французом, это был высший комплимент, слияние культур и красоты. Для Элен же эти слова ударили, как обухом. Дети. Слово-призрак, слово-ножевое ранение. Оно вызвало внутри не сладкое смущение, а хаос из горечи, стыда и леденящего страха. Её лицо пылало так, что, казалось, могло расплавить лёд на окне. — Не говори так… — простонала она, не в силах объяснить всю бурю, поднявшуюся внутри. — Хорошо, хорошо, не буду, — Мари отступила, увидев настоящую панику в её глазах, но лукавый огонёк в её взгляде не погас. — Ладно, возвращаемся к подаркам. Так… любит готовить, но не умеет… Может, книгу? «Кулинария для чайников»? Элен слабо улыбнулась, представляя Ишакy с такой книгой. Слишком безлико. Слишком… как инструкция. — Или, — Мари понизила голос до конспиративного шёпота, и её глаза загорелись новым, более горячим и интимным огнём, — следующий год — год Тигра. А что, если подарить ему… ну, знаешь… трусы с тигриным узором? — Она приподняла бровь. — Это очень… сексуально. И уверена, ему подошло бы. Дико и стильно. — Что ты говоришь! Тише! — Элен инстинктивно оглянулась, ей почудилось, что все в кафе слышат их. Её мир с Ишакой, построенный на тишине в одно мгновение покрылся в её воображении дешёвым глянцем и вульгарными штампами. — Как скажешь, — Мари сдалась, откинувшись на спинку стула. — Видимо, вы ещё не в тех отношениях. Но на будущее можешь себе записать. — Она подмигнула. — Так… что же ещё… Она замолчала, на её лице появилось редкое для неё выражение задумчивости. Она смотрела на Элен, которая сидела, сгорбившись, будто ожидая приговора, и в её взгляде что-то смягчилось. — Слушай, если хочешь, мы можем завтра после работы рвануть в ТЦ, там распродажи, что-нибудь присмотрим. — Я… я хочу сходить сегодня, — тихо сказала Элен. Нетерпение и страх смешались в один клубок. Мари вздохнула, но не с раздражением, а с чем-то вроде усталой нежности. — Тогда не переживай так. Главное, чтобы подарок был от души. От твоей души. — Она сделала паузу, подбирая слова. — Смотри, он ведь тёплый и терпеливый, да? Значит любая вещь, которую ты выберешь, если ты выберешь её по-настоящему, глядя на неё и думая о нём… он это поймёт. Он поймёт, что это твоё. Часть тебя. А это… это и есть самый ценный подарок. Она сказала это не пафосно, а почти просто, как констатацию факта. И в этой простоте была странная, неожиданная мудрость. Мари, со всей своей поверхностностью и любовью к сенсациям, вдруг попала в самую суть. — Но! — она резко встряхнула пальцем, возвращаясь к своей привычной роли. — Обязательно потом расскажешь, что выбрала! И если будут сомнения — звони. Я всегда на связи. А теперь давай закажем чего-нибудь. Элен кивнула, глядя в свою чашку. Камень на душе не исчез, но тревога потеряла свою острую, режущую форму. «Часть тебя» — повторила она про себя. Слова Мари немного успокоили ее, хоть и не дали конкретных ответов. Девушки приступили к обеду уже в совершенно другом настроении. Напряжение спало. После работы Элен брела по переполненному предпраздничному торговому центру как лунатик, отравленный собственной нерешительностью. Яркие витрины сливались для неё в одно ослепительное, тошнотворное пятно. Тело двигалось на автопилоте, а разум буксовал в замкнутом кругу. «С душой. Главное выбрать… — она не совсем понимала, что имела в виду Мари, но очень старалась. — Он поймет.» Она надеялась, что ответ, идеальный, очевидный, как удар молнии, свалится ей на голову с какой-нибудь полки. Но чуда не произошло. Только нарастающая паника, сжимающая горло тугой петлёй, и ощущение собственной глупости, раздувающееся с каждой минутой. Слова Мари о готовке засели в голове жужжащей, назойливой мухой. Почти бессознательно, спасаясь от ослепительного хаоса бутиков, она свернула в книжный. Здесь было тише. Запах свежей бумаги, клея и типографской краски действовал успокаивающе, как запах старой библиотеки. Она бродила между высокими стеллажами, машинально перебирая пальцами толстенные, пафосные тома: «Подарок шеф-повару», «Высокая кухня Франции от А до Я». Они были пугающими. Тяжёлыми, буквально и метафорически. Они не предлагали, а требовали. Требовали от Ишаки сразу стать виртуозом, гением у плиты. Не то. Совсем не то. И тут её взгляд, скользивший по полкам в полуотчаянии, зацепился за яркий, почти мультяшный корешок. Ядовито-красный, с кричащими желтыми буквами: «ГОТОВИМ КАК В МАКДОНАЛЬДСЕ! СЕКРЕТЫ ФАСТФУДА У ВАС ДОМА!» Элен замерла. Потом неуверенно, как будто книга могла ударить её током или обжечь стыдом, протянула руку. Взяла. Полистала. Страницы пестрели фотографиями неестественно идеальных, сочных бургеров, воздушных пончиков, облившихся глазурью, золотистых, хрустящих картофельных драников. И что-то внутри щёлкнуло. Напряжённые мышцы её лица дрогнули. В уголках губ, привычно поджатых, заплёлся непривычный, лёгкий изгиб. Это было… забавно. Глупо. Мило до слёз. Это не было про изысканность или достижение. Это было про простую, земную радость. Про их общую, непритязательную вселенную, где существовали лапша быстрого приготовления и мороженое, купленное посреди зимы просто потому, что захотелось. «Это… это ведь про нас, — робко, как хрупкий росток, пробилась мысль. — Это не для «мужчины». Это для него.» Лёгкое, почти невесомое облегчение коснулось её плеч. Она крепче прижала книгу к груди, чувствуя под пальцами гладкость обложки, и направилась к кассе с чувством маленькой, но важной победы. Хоть что-то. Она уже шла к выходу, теряясь в людском потоке, почти позволив себе выдохнуть, когда периферийным зрением поймала вспышку. Не просто цвет, а вопль цвета. Ярко-оранжевый, дикий, не вписывающийся в сдержанные бежево-серые тона торгового центра. Что-то кричащее, дерзкое. Элен инстинктивно замерла, замедлила шаг. Потом, против воли, медленно повернула голову, как загипнотизированная. На витрине небольшого, уютного магазинчика домашней одежды стоял манекен. На нём была пижама. Не просто пижама, а буйство. Сочно-оранжевый фон, и по нему рисовались угольно-чёрные, чёткие полосы тигра. Рисунок был смелым, словно из детской книжки, но качество ткани говорило о мягкости и тепле. Не вульгарная, а… игривая. Рубашка-поло и свободные штаны. Элен застыла, уставившись. И случилось чудо. Внутренний шум, треск самокритики, вой тревоги, гул сомнений, разом стих, поглощённый этой немой оранжевой вспышкой. Перед её внутренним взором, как на экране, возник образ Ишаки. Но не того солидного мужчины, что она обычно видела. Другого. Того, что закатывал глаза, шутя про налоговые отчеты. Большого, тёплого, с руками, которые могли быть невероятно нежными. Она представила его в этой дикой, нелепой пижаме. Представила, как он, возможно, надел бы её с нарочито серьёзным, деловым видом, подняв одну бровь, а потом его губы дрогнули бы, и раздался бы тот самый тихий, грудной смех, от которого становилось тепло. Контраст между его врождённым достоинством, смуглой кожей и этой детской, звериной несерьёзностью был настолько ярок, настолько… правильным, что страх не накатил. Сердце не сжалось в ледяной ком. Вместо этого её грудь наполнилась сладким, щемящим теплом. Широкая, беззащитная, по-детски искренняя улыбка озарила её лицо, отразившись в стекле витрины поверх оранжевых полос. Это была не мысль, а чувство. Чистое, интуитивное, сильнее всех внутренних запретов. — Ему ведь правда пойдёт, — прошептала она не себе, а тому отражению в витрине, и в её собственном голосе она с удивлением услышала нежность и твёрдую, неоспоримую уверенность. Теперь уйти было нельзя. Это был не выбор разума. Это был зов. Она вошла в магазин, где пахло ванилью и новой тканью. Её пальцы, будто сами зная дорогу, нашли на полке нужный размер, как она полагала. «XL… Он же высокий… широкие плечи… должно быть впору…» На кассе, расплачиваясь, она ощущала лёгкое головокружение, как после небольшого, но важного безумства. В пакете лежало два её смелых решения. Дома, в тишине своей квартиры, она разложила покупки на кровати: весёлую книжку-комикс и штурм яркой, мягонькой ткани. Она купила самую нарядную бумагу, с серебристыми ёлочками, и широкую атласную ленту. Процесс заворачивания превратился в эпическую битву. Она трудилась сосредоточенно, но чем отчаяннее старалась, тем комичнее получалось. Бумага мялась и рвалась на сгибах, углы упрямо отказывались совпадать, бант висел не пышным цветком, а унылым, кривым заячьим ухом. В конце концов, она сдалась, откинулась на спинку стула и, запыхавшись, взглянула на результат. Два кривоватых, небрежных свёртка. Бумага топорщилась, скотч блестел там, где его не должно было быть. И вдруг, глядя на это несовершенство, её охватило не раздражение, а странное, щемящее понимание. В этом был смысл. Ничего идеального. Ничего выхолощенного, купленного по инструкции. Живое. Настоящее. С изъяном. Как она сама. Она сидела и смотрела на них, и поначалу на душе было непривычно светло и спокойно. Она нашла свои подарки. Свои. Не «правильные», а свои. Но тишина комнаты, лучший союзник и усилитель любой тревоги. Волна нахлынула внезапно, сметая хрупкое спокойствие, как ураган карточный домик. «БОЖЕ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛА! Ты купила взрослому, солидному, УМНОМУ мужчине ДЕТСКУЮ ПИЖАМУ! — прозвучал в голове визгливый возглас Брижит, — Ты что, ему в подарок на три года?! Он откроет этот свёрток, и у него на лице будет не улыбка, а МАСКА ПОЛНОГО НЕПОНИМАНИЯ.» «Он будет стараться не рассмеяться тебе в лицо от жалости. — последовал следом холодный голос Гийома, — Он подумает, что ты инфантильная, неадекватная дура, не способная на взрослый поступок! Он увидит в этом тигровом ужасе всё твоё убожество и незрелость!» Стыд обжёг её изнутри, жарче и болезненнее любого огня. Он поднялся от живота к горлу, горьким комом. Она резко вскочила, сердце колотилось как сумасшедшее. Её пальцы впились в шуршащий свёрток с пижамой. Одно движение и можно швырнуть его в самый тёмный угол шкафа, завалять старыми вещами, сделать вид, что этого позора никогда не было. Она сжала бумагу, готовая к броску… Но… другой голос. Тот самый, тихий, только что рождённый её тёплой улыбкой у витрины, прошептал в самой глубине, под грудой страха: — Но… главное же, что с душой?.. — она выдохнула эти слова вслух, в пустоту комнаты, ища в них хоть какую-то опору. — Мы же будем смотреть «Маленького принца» … мультик… В такой пижаме… это же… это нормально. Правда? Это же будет… весело? Это была мольба. Отчаянная попытка ухватиться за свою же, только что найденную истину, которую уже пытались затоптать набежавшие демоны. Руки дрожали. Она медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, опустила свёрток. Не швырнула. А положила. Аккуратно, рядом с книгой. Да, это был не идеальный, возможно неправильный подарок, но был её. Часть её странной, робкой, только просыпающейся души. Она быстро, почти бегом, отвернулась и побежала в ванную, к шуму воды, к зубной пасте, к любым рутинным действиям, которые могли заглушить новую, назревающую бурю сомнений. Но два свёртка остались лежать в свете ночника на краю кровати. Кривые, нелепые, искренние. Как маленькие, хрупкие маяки в ночном море её страхов. Маяки её зарождающегося, пугающего и бесконечно важного умения дарить не то, что надо, а то, что хотелось от всего её израненного, но живого сердца. Настал день. Не просто Нового года, а того самого дня. С утра в квартире Элен стояла непривычная тишина. Никакой суеты, только сосредоточенные движения. Она была на кухне. Она готовила, пытаясь вложить в еду то, чего не могла выразить словами: заботу, благодарность, надежду. Она долго думала и решила: никаких сложностей. Никаких изысков, которые могут смутить или не получиться. Все должно быть просто, тепло, по-домашнему. Как объятие. Она выбрала то, что ставят в духовку и забывают до звонка таймера: мясо по-французски. Слоями: сочный фарш, тонкие ломтики картофеля, колечки лука, специи, сметана, а сверху шапка из расплавленного сыра и алые дольки помидора. Идеально. Надежно. Безопасно. К этому блюду она решила сделать еще легкий, но сытный салат. Что-то хрустящее и свежее. Сельдерей, отварная куриная грудка, яблоко, горсть грецких орехов и легкий йогуртовый соус. «Магия» на кухне была полна волшебства. Она была той волшебницей, что пыталась вложить всю свою душу в каждое блюда, в каждый нарезанный овощ. Во все. Запах лука, щедро поперченного мяса и свежего сельдерея медленно наполнял квартиру. Подготовив все ингредиенты, противень оставалось только отправить в духовку, салат только заправить на месте, она отправилась готовиться сама. Это был еще более сложный квест. Она стояла перед зеркалом в ванной. Обычно ее волосы были стянуты в тугой, небрежный пучок. Но сегодня она распустила их. Они лежали на плечах тяжелой волной. Она взяла плойку и, к своему удивлению, сделала несколько мягких, небрежных завитков на концах. Одежда должна была быть комфортной. Мягкий свитер из толстой шерсти, нежного кремового цвета, с вышитыми по груди маленькими коричневыми оленями. И удобные, теплые штаны. Никаких платьев, каблуков, намеков. Только тепло, только удобство. Последний взгляд в зеркало. Зеленые глаза смотрели на нее полные тревоги, но где-то в глубине, под слоем страха, теплилась искра предвкушения. Нервное, леденящее, но живое. Она собрала все необходимое в сумку: противень, завернутый в фольгу, контейнеры, подарки в кривой упаковке. Каждый предмет казался непосильной тяжестью. На пороге она замерла, прислушиваясь к стуку собственного сердца. Оно билось где-то в горле, гулко и громко. «Так. Дыши. Просто иди. Ты идешь смотреть мультик. Все просто. Все нормально», — пыталась она заглушить внутреннюю бурю, но голос в голове звучал хрипло и неубедительно. Она вышла на лестничную клетку, щелкнула замком и сделала первый шаг. Холодный воздух подъезда обжег щеки. Каждый шаг по ступенькам вниз отдавался эхом в ее черепе. Она шла не просто в гости. Она шла сдавать экзамен на право быть собой. Странной, несущей детскую пижаму и верящей в «Маленького принца». И от результата этого экзамена, как ей казалось, зависело все. Ишака стоял посреди своей преображенной гостиной, и в его обычно спокойной груди билось сердце, похожее на барабан перед выступлением. Все было готово. Точнее, все, что можно было приготовить без нее. На столике у дивана стояла тарелка с нарезкой. Гирлянды излучали ровное, теплое свечение, наполняя комнату уютным полумраком, в котором даже знакомые очертания мебели казались другими, праздничными. И венцом этой тихой подготовки стояла на краю стола роза. Одна-единственная, в простом стеклянном стакане. Он долго выбирал в магазине. Не самую идеальную, а ту, у которой один внешний лепесток был чуть помят, что придавало ей характер. За ней нужен был уход. Понимание. Именно такая. Он вышел, чтобы встретить Элен у метро. Потому что хотел сократить расстояние, которое ей предстояло пройти одной. Увидев ее с громоздкой сумкой, он просто молча взял ее, его пальцы едва коснулись Элен и в этот мимолетный контакт он вложил всю свою готовность нести ее тяжести. Когда они вошли в квартиру, он с затаенным дыханием наблюдал за ее реакцией. И увидел то, на что и надеялся: ее зеленые глаза широко распахнулись, в них мелькнуло изумление, а потом теплота, растапливающая остатки утренней паники. Она осмотрела гирлянды, елку, нарядный стол… и ее взгляд упал на розу. Она замерла. На ее лице промелькнула целая буря чувств: узнавание, потрясение, нежность. Она подошла ближе, и Ишака увидел, как ее рука осторожно, почти благоговейно протянулась и коснулась лепестка. Нежно, как касаются спящего ребенка. «Боже… — с нежностью подумала она. — Он так старался…» Она процитировала почти беззвучно, глядя на цветок: — …люди выращивают в одном саду пять тысяч роз и не находят того, что ищут. А ведь то, чего они ищут, можно найти в одной-единственной розе… Этот шепот, эта цитата, произнесенная над его розой, ударила Ишаку прямо в сердце. Сильнее любого признания. Она не просто поняла жест, а она прочла его душу, написанную этим цветком. Он стоял в дверном проеме, боясь пошевелиться, боясь спугнуть эту хрупкую, совершенную минуту, когда она была наедине с символом его чувств. Он молчал. Просто смотрел, впитывая картину: ее согнутую спину, нежные пальцы на бархатном лепестке, тихое волнение в ее позе. Элен взяла себя в руки, глубоко вдохнула, словно набравшись смелости, и обернулась. И тут же встретилась с ним взглядом. С мужчиной в дверном проеме, который дал ей пространство и время. — Ну что, начнем готовить? — выдохнула она, и на ее лице расцвела улыбка. Не та сдержанная, натянутая улыбка, которую он видел раньше, а заразительная, яркая, чуть смущенная, от которой в его душе что-то сладко оборвалось. Он даже не успел кивнуть, как она, захлебываясь волнением, продолжила: — Нам нужно запечь мясо, которое я принесла! Они переместились на кухню. Здесь она преобразилась. Робость куда-то испарилась, уступив место сосредоточенной деловой энергии. Она раздавала указания четко, почти по-командирски: — Духовку разогрей до 200. Мясо ставь на средний уровень. На 45 минут, я по таймеру. Ишака, обычно сам принимающий решения, послушно и даже с радостью выполнял ее распоряжения. Ему нравилась эта ее уверенность, это временное переключение ролей, когда она чувствовала себя на своей территории. Но под этой внешней слаженностью бушевали внутренние бури. «Правильную ли температуру я выставил? Не слишком ли громко работает вытяжка? А вдруг сыр подгорит? Она так старалась…» — не смотря на внешнее спокойствие мысленно Ишака переживал, что может сделать что-то не так. Он поставил противень в духовку. Пока Ишака возился у духовки, прислушиваясь к ее шипению, Элен поспешила в гостиную. Сумка с подарками стояла у стены. Она наклонилась, чтобы достать свертки, и в этот момент ее нога запуталась в другой. Неловкий пируэт, тихий вскрик и она едва не совершила полет под елку, обняв на полпути вазу с розой. Сердце упало в пятки. «Идеально. Просто идеально. Разбить его розу до начала вечера. Претендент на звание королевы неуклюжести.» Но все обошлось. Свертки, кривые и шуршащие, были водружены под смилостивившуюся елку. Она отряхнулась, покраснев до корней волос, и украдкой посмотрела на его спину в дверном проеме кухни. «Надеюсь, ему понравится… — молилась она про себя, глядя на его широкие плечи, склоненные над духовкой. — Он же не будет смеяться надо мной? Да? Он… он ведь искренний…» Ей отчаянно хотелось верить. Верить в его искренность. В то, что ему правда интересно смотреть мультик. В то, что он рад ее видеть не из вежливости. И что ее подарки, этот крик ее души в виде ткани и бумаги, будут встречены не снисходительной улыбкой, а… тем же теплом, что светилось в его глазах, когда он смотрел на нее у двери. Этого было бы достаточно. Больше, чем достаточно. И вот все наконец-то было готово. Ишака, с торжественностью провел лопаткой по румяной корочке сыра на горячем блюде. Края чуть подгорели, образовав кружевную темную кайму. — Ой, прости, — пробормотал он, но Элен лишь широко улыбнулась, и в ее глазах вспыхнули искорки. — Так даже вкуснее, — сказала она уверенно, и для Ишаки это прозвучало как высшая похвала. Любой изъян, который она принимала, становился частью их общей, неидеальной, а потому настоящей вселенной. Они отнесли тарелки в гостиную, поставили на столик и, наконец, опустились на диван. Плед ждал на спинке. Гирлянды мерцали. Роза на столе будто кивала. Наступила тишина, густая и сладкая от ожидания. Ишака запустил фильм. «Маленький принц» действительно был прекрасен. Но Элен была куда прекраснее. Из-за чего Ишака то и дело отвлекался, украдкой переводя взгляд с экрана на ее профиль. Она смотрела с искренним, неподдельным восторгом, который он, казалось, никогда раньше не видел на взрослом лице. Ее глаза, обычно полные тревоги или усталости, теперь горели. В них плясали отражения анимации, но свет шел изнутри, чистый, детский, забытый. То и дело она шептала знакомые цитаты вслед за персонажами: «Зорко одно лишь сердце…», «Мы в ответе за тех, кого приручили…». Он готов был наблюдать за ней вечно. Эта Элен, не сломленная жизнью женщина, а та самая маленькая девочка, чью душу она так тщательно прятала, вышла наружу. И если для этого нужны были мультфильмы, он был готов пересмотреть все мультфильмы мира. Лишь бы этот свет в ее глазах не тух. Лишь бы она чувствовала себя в безопасности настолько, чтобы позволить себе это. И вот, в самый пронзительный момент, где-то на середине мультика, Элен резко подскочила, словно ее ударило током. — Совсем забыла! — выдохнула она с таким ужасом, будто оставила на плите включенный газ. «Я же хотела подарить подарок ДО просмотра мультика!» Она поставила фильм на паузу. Тишина стала звонкой. — Что-то случилось? — спросил Ишака, искренне не понимая. Его сердце на секунду сжалось: не испортил ли он что-то? Она замялась. И он увидел, как по ее шее, ушам, щекам разливается волна алого румянца, медленная и неудержимая. Она стала пунцовой, как маков цвет. — Я… я хотела… — она запуталась в словах, ее пальцы сами собой нашли прядь волос и начали нервно ее теребить. — …подарок. Ишака повернул взгляд туда, куда бежали ее испуганные глаза — под елку. И увидел их. Два кривоватых, обильно заклеенных скотчем свертка. Упаковка кричала о титанических усилиях, отчаянной борьбе с бумагой. Его лицо озарила мягкая, теплая улыбка, которая начиналась где-то глубоко в груди. В этой небрежности было столько души, что его собственное сердце забилось чаще. — Ты хочешь, чтобы я открыл подарок сейчас? — спросил он тихо, не заставляя ее повторять невысказанное. — Угу, — выдохнула она, больше похожее на стон. Она подошла к елке, присела на корточки и выбрала тот сверток, от которого, казалось, исходили волны самого сильного смущения. Сунула его ему в руки. Он уже собрался поддеть край скотча, как она снова вскрикнула: — Подожди! Элен метнулась обратно на диван, схватила кашемировый плед и укуталась в него с головой, совершив несколько лихорадочных оборотов. На поверхности остался только нос. Два темных, испуганных зрачка, мелькнули в прорезе для дыхания и тут же скрылись. Она хотела видеть, но ей нужно было спрятаться. Быть одновременно и участницей, и зрителем из безопасного укрытия. Ишака смотрел на этот пушистый, бесформенный треугольник на своем диване и на торчащий из него маленький, вздрагивающий носик. Это было до смешного, до боли мило. Такой жест могла совершить только она. Полное отступление перед стыдом и непреодолимое желание участвовать. — Теперь можно? — спросил он, улыбка не сходила с его губ, а взгляд был прикован к этому «собеседнику». — Угу, — прозвучало из-под пледа, и носик пару раз дернулся вверх-вниз, изображая кивок. Он принялся за дело. Разворачивать было сложнее, чем он думал. Скотч оказался везде. Ему пришлось проявлять терпение и аккуратность, что лишь усиливало интригу. И вот бумага отпала. Перед его глазами предстало оранжево-черное буйство. Он ожидал что угодно: книгу, инструмент, что-то элегантное и нейтральное. Но не это. Пижама. С тигром. Яркая, детская, нелепая и совершенно гениальная. Он не сдержался. Из его груди вырвался негромкий, грудной смешок, не насмешка, а звук чистого, беззащитного умиления. Это было настолько её, этот жест, балансирующий на грани абсурда и пронзительной нежности. Он достал пижаму, развернул, рассмотрел принт. На эти дикие полоски на мягкой ткани. И видел, как в ответ на его действия плед на диване шевелился, менял форму, выдавая ее нервную дрожь. Не говоря ни слова, Ишака встал и отошел в дальний, темный угол комнаты. Элен, едва видящая краем глаза, уловила лишь мелькание его обнаженной спины, на которую упал свет гирлянды, и залилась новым, пожаром румянца, чувствуя, как горит все тело под пледом. Спустя пару минут он вернулся. Преображенный. Высокий, серьезный мужчина в дикой, детской пижаме с тигром. Контраст был настолько комичным и в то же время трогательным, что у него самого расплывалась в улыбке душа. Он был невероятно счастлив в этот момент. Счастлив ее доверием, ее безумием, ее попыткой. Он наклонился к пушистому комку на диване. — Тук-тук, к вам можно? — его голос звучал мягко, с игривой ноткой. Он аккуратно, не спеша, раздвинул плед возле того места, где должен был быть ее лоб, расширив «смотровое окошко». Перед ним открылось ее лицо — алое, с широко раскрытыми глазами, полными ужаса и надежды. Она не могла смотреть на него прямо, ее взгляд бегал по сторонам. Он не стал вытаскивать ее. Он уважал ее укрытие. — Спасибо, — сказал он очень тихо, с такой теплотой, что слова казались осязаемыми. И, наклонившись, поцеловал ее в лоб. Это был знак принятия, благодарности и какой-то бесконечной нежности. Потом он так же аккуратно вернул плед на место, восстановив ее крепость. — Хочешь какао? — спросил он, уже отходя к кухне, давая ей время прийти в себя, оставаясь в этой нелепой и прекрасной пижаме. Элен не ответила сразу. Она сидела, завернутая в ткань, и чувствовала на лбу жгучее, сладкое пятно от его прикосновения. Его поцелуй горел, как маленькое солнце. Ее разум медленно переваривал произошедшее: он не засмеялся. Он надел. Сказал «спасибо». Он… поцеловал. Из-под пледа наконец донеслось тихое, чуть хриплое: — Угу. Ишака скрылся в кухне, и прислонился к столешнице, позволив себе расслабиться. Широкая, беззвучная улыбка озарила его лицо, такое непривычное в одиночестве. Он снова посмотрел на рукав пижамы, на яркие черные полосы, контрастирующие с темной кожей его предплечья. «Это… идеально, — подумал он, и его сердце сжалось от нежности. — Совершенно, до абсурда идеально.» Он представил ее в магазине: смущенную, краснеющую, сжимающую эту дикую ткань в руках, борющуюся саму с собой. «Она выбирала это. Думала обо мне. Думала о том, что это могло бы мне… подойти? Рассмешить? Согреть? Моя же хорошая…» Последние слова он мысленно произнес с такой теплотой, будто гладил испуганного котенка. Он заставил себя отвлечься и взялся за какао. Каждое движение он совершал с ощущением легкой, приятной нереальности. Он спешил. Ему не терпелось вернуться к ней. К их комнате, к их мультфильму, к их новой общей реальности, где он теперь был человеком в тигровой пижаме. Элен все еще сидела в своем пледовом коконе. Темнота была уютной, сквозь ткань пробивался лишь рассеянный свет от замершего экрана и гирлянд. «Ему понравилось? — мысль билась, как мотылек о стекло. — Не может быть…» Она снова увидела его наклоненное лицо, почувствовала мимолетное прикосновение его губ. Новая волна смущения обожгла ее изнутри. Но сквозь стыд пробилось другое. «Он… он надел ее.» Осознание пришло с запозданием, и на ее губах, спрятанных в темноте, расцвела легкая, робкая улыбка. Она захотела увидеть. Увидеть его таким…нелепым, своим, настоящим. Но для этого нужно было покинуть убежище. Она глубоко вдохнула, вбирая запах шерсти и его едва уловимого парфюма, оставшегося на ткани, и сбросила плед. Воздух комнаты показался прохладным на разгоряченной коже. Она встала на цыпочки и, словно разведчик на вражеской территории, подкралась к дверному проему. Наклонилась, вытянула шею и выглянула одним глазом. И увидела. Он ходил по кухне, доставая кружки, его движения были плавными и уверенными. И на нем была та самая пижама. Оранжево-черная клетка идеально оттеняла его темную кожу, делая образ одновременно абсурдным и невероятно… милым. Да, именно милым. Как она и представляла. Сердце у нее екнуло от чего-то сладкого и щемящего. В этот момент он, будто почувствовав взгляд, повернул голову в ее сторону. Элен резко дернулась назад, прижалась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле, бешено и громко. «Не видел, не видел, не видел, пожалуйста…» Однако не заметить мелькнувшую в проеме половину испуганного лица и развевающиеся темные волосы было невозможно. Ишака повернулся спиной к тому месту, где она только что была, и прижал ладонь ко рту. Из его груди вырвалось несколько беззвучных, счастливых подергиваний, он подавлял смех. Это было до смешного, до боли мило. Она подглядывала за ним! Как ребенок! Он решил поддержать игру. Сделав вид, что ничего не заметил, он громче загремел ложкой об кружку, открыл и закрыл холодильник с преувеличенным стуком. Элен, услышав шум и не обнаружив погони, осторожно выдохнула. «Пронеслось.» Она снова, еще более осторожно, выглянула. Кухня казалась пустой. Он, наверное, отвернулся к раковине. Она сделала два неуверенных, крадущихся шажка сперва в коридор, но его все равно не было видно. Еще пару в вглубь кухни, пытаясь расширить обзор. И в этот момент из-за угла, из «слепой зоны» возле холодильника, на нее напали. Сильные руки обхватили ее сзади и легко приподняли над полом на секунду. Она вскрикнула от неожиданности. — Сегодня тигр — я, — прозвучал у нее над ухом его низкий, смеющийся голос. — И тиграм полагается подкрадываться к жертве, а не наоборот. — Он аккуратно поставил ее на пол и отпустил, но его широкая, счастливая улыбка была видна даже боковым зрением. Она замерла, пунцовая до корней волос. Мозг лихорадочно искал оправдание. — Я… я… я пришла помочь! — выпалила она, стараясь вложить в голос убедительность, но получался лишь визгливый писк. Мужчина не стал спорить или прижимать ее к стенке вопросами. Он видел, как она готова провалиться сквозь пол от стыда. — Раз так, — сказал он, кивая с преувеличенной серьезностью, — то помоги мне отнести вазу со сладостями в комнату. — Он указал на стол, где стояла фарфоровая вазочка с печеньем и мармеладом. Элен, словно получив приказ к отступлению, схватила вазу, прижала ее к груди, как щит, и стремительно ретировалась обратно в комнату, делая вид, что ничего особенного не произошло. А Ишака позволил себе остаться еще на минуту. Он прислонился к дверному косяку, скрестил руки на груди, от чего оранжево-черные полосы растянулись, и тихо, счастливо рассмеялся. Негромко, про себя. Его душа была переполнена до краев. Умилением. Нежностью. И диким, почти детским восторгом от этой странной, прекрасной, абсолютно искренней женщины, которая подарила ему тигровую пижаму и подглядывала из-за угла. Он никогда не чувствовал себя таким живым и таким нужным, как в роли этого самого «тигра». Элен вошла обратно в комнату, и тишина встретила ее громовым стуком собственного сердца. Оно колотилось так сильно и громко, что, казалось, эхо отдавалось в висках и звенело в ушах. Она прижала ладонь к грудине, как бы пытаясь удержать его на месте. «Успокойся!» — приказала она себе мысленно, делая глубокий, дрожащий вдох. — Все хорошо. Мир не рухнул. Ты вела себя как полная идиотка… а он…» — Она обернулась к пустому дверному проему, где только что стоял он. — «Он даже поддержал мою глупость. Он поиграл.» Раньше ей подобное казалось немыслимым. Любая ее неловкость, любое отступление от «правильного» сценария встречалось Гийомом либо холодным раздражением, либо ядовитым снисхождением. А здесь… ее поймали на подглядывании, подняли на руки как ребенка и все это обернулось смехом и просьбой помочь с вазой. Не упреком. Не насмешкой. Игрой. И до нее начало медленно доходить, как теплый свет зари. Так… так, наверное, и должна выглядеть настоящая близость. Дружба. Доверие. Легкость. Возможность быть нелепой, детской, уязвимой и не быть за это наказанной. Это было прекрасно. И именно тем, чего ей так мучительно не хватало всю жизнь. — Тигр… — пробормотала она себе под нос, ставя вазу на стол. И, несмотря на остатки смущения, ее лицо озарила улыбка, широкая, чуть глуповатая от счастья. Ей впервые после подобного «позора» не хотелось убежать, спрятаться, исчезнуть. Наоборот, ей хотелось, чтобы он поскорее вернулся. Это было так странно и так ново. Она устроилась на своем месте на диване, накрыла ноги пледом и, подобрав их под себя, устремила взгляд на дверь. Ждала. Не с тревогой, а с нетерпеливым, сладким предвкушением. Ишака вошел, неся две большие кружки. От них валил густой, сладкий пар, пахнущий какао и ванилью. И тут Элен расхохоталась, звонко, искренне, заливисто. Потому что на голове у ее «тигра» красовался новогодний ободок с милыми светящимися рожками оленя. — Что это? — сквозь смех выдохнула она. — Ну, раз я теперь тигр, — сказал он с деловой серьезностью, ставя кружки на стол, — то тебе положено быть моей прекрасной… жертвой. Но поскольку жертва должна быть праздничной… — Он снял ободок со своей головы и, не давая ей опомниться, аккуратно надел ей. Пластиковые рожки встряхнулись, замигали мягким светом. — …тебе очень идет, — закончил он, и его темные глаза улыбнулись еще шире, чем губы. Элен почувствовала, как ободок давит на волосы, как мигают огоньки на периферии зрения. Она представила, как нелепо и по-детски выглядит. И… не сняла его. Позволила себе широко улыбнуться в ответ, чувствуя, как рожки смешно болтаются при каждом движении головы. Это был ее ответный жест отступления. Она отступила перед счастьем и возможностью быть глупой и принятой. Они снова погрузились в мультфильм. Тепло какао разливалось по телу, смешиваясь с теплом от гирлянд и от его присутствия в полуметре. Ишака сидел максимально близко, как только мог, не касаясь ее. Он чувствовал исходящее от нее тепло, видел, как она в такт музыке слегка покачивает головой с этими дурацкими рожками. И ему безумно хотелось обнять ее. Нежно, крепко, притянуть к себе, чтобы ее спина уперлась в его грудь, а он мог бы положить подбородок ей на голову между рожками. Но он сдерживался. Дышал ровно, держа руки на коленях. Он помнил ее панику, ее барьеры. Он решил приручать медленно. Не торопясь. День за днем, жест за жестом. Чтобы однажды она сама, без страха, прижалась к нему. И этот момент, он знал, будет стоить всех сил ожидания. Где-то в этот же самый момент другой мужчина взял в руки телефон. На его лице не было ни улыбки, ни тепла, только холодная, сосредоточенная ярость, тщательно спрятанная под маской светской любезности. Он предвкушал разрушение. Гийом набрал номер, который знал наизусть. Знал, какой эффект произведет этот звонок. — Здравствуйте, Брижит! — его голос зазвенел фальшивой, медовой сердечностью. — С наступающим Новым годом! Извините, что беспокою в такой вечер… Он сделал паузу, давая ей проникнуться его «искренним» беспокойством. — Я… просто не знал, к кому обратиться. Беспокоюсь за Элен. — Он вложил в голос дрожащую нотку заботы и ужаса. — Вы знаете, она… она вчера пришла ко мне. В состоянии, Брижит, в ужасном состоянии. Что-то с ней явно не так. Она… она ударила меня. Без причины! А потом начала кричать, угрожать… Говорила, что разрушит мой брак, мою жизнь… Он тщательно выбирал слова, выворачивая наизнанку правду, делая из ее отчаянной самозащиты картину неконтролируемой агрессии. Он знал Брижит. Знавал ее потребность в контроле, ее стыд за «неидеальную» дочь. Он бросал семя в самую благодатную почву. — Я просто в шоке, — продолжал он, притворно вздыхая. — Она всегда была такой ранимой… Но сейчас это похоже на срыв. Я очень боюсь за нее… Он закладывал мину, зная, что механизм уже запущен. Брижит, с ее властностью и критикой, сама довершит дело. Тихий, семейный ад был для Элен страшнее любой его прямой атаки. И пока она смотрела мультик в рожках оленя, ядовитый туман уже начал стелиться к порогу ее мира. Спектакль, как и планировал Гийом, был далек от завершения.