Защита от бури

Ей безумно захотелось сделать что-нибудь. Именно для него. Пускай мелочь. Не важно. Элен, затаив дыхание, начала медленно вылазить из-под пледа. Затем с преувеличенной осторожностью начала вставать с дивана. Пол под босыми ногами оказался прохладным, заставляя её вздрогнуть. Но она не остановилась. Девушка на мгновение замерла, смотря на Ишаку. При свете утра, пробивавшемся сквозь шторы, его лицо казалось ещё более молодым и беззащитным. Она наклонилась к нему и аккуратно, кончиками пальцев, накинула на мощные плечи кашемировый плед. Она ощутила его запах, такой теплый и… родной. Запах манго, сандала и чего-то древесного ударил в нос, смутив её. Ее лицо тронула легкая улыбка и она, выпрямившись на цыпочках пошла на кухню. На кухне царила тишина и относительный порядок. На столе стоял какао с ночи в упаковке, а в раковине стояла вчерашняя посуда. Она открыла холодильник. Внутри были свежие овощи в контейнерах, аккуратные упаковки с сыром, йогурты, яйца и закрытое фольгой вчерашнее блюдо и салат. Никаких полуфабрикатов, никаких следов спешки или равнодушия к себе. Эта организованность тронула её. Она стала изучать шкафчики, стараясь открывать их беззвучно, чтобы решить, что приготовить. «А вдруг ему не понравится?» — знакомый хор сомнений запел в голове, но сегодня к нему примешался новый, робкий голос: «Сделай хоть что-нибудь. Просто. Искренне.» И тут её взгляд упал на небольшую чугунную сковороду. Омлет. Просто, сытно, невозможно безнадёжно испортить. Решение принесло облегчение. Она взяла яйца, сыр, нашла пучок зелени и молоко. И начался её тихий, но эпичный бой с кухонной утварью. Каждая её попытка быть бесшумной оборачивалась мелкой катастрофой. Дверца шкафчика, которую она пыталась придержать, соскользнула и захлопнулась с глухим «бум». Она вздрогнула, замерла, прислушиваясь к тишине из комнаты. Тишина оставалась нерушимой. Ободрённая, она взяла миску для взбивания яиц. Металлический венчик, коснувшись стеклянного дна, издал пронзительный «дзинь», от которого она чуть не выронила всё из рук. «Тихо, тихо, надо быть как мышь…» — мысленно уговаривала она себя, чувствуя, как на лбу выступают капельки пота от напряжения. Самым громким эпизодом стало падение крышки от маслёнки. Пластиковый круг, выскользнув из мокрых от воды пальцев, с грохотом покатился по кафельному полу, подпрыгивая. Элен аж присела от неожиданности, схватившись за сердце. «Всё. Теперь точно разбудила», — с ужасом подумала она, представляя, как Ишака входит на кухню, сонный и смущённый её активностью. Но из комнаты по-прежнему не доносилось ни звука. Лишь лёгкое, ровное посапывание. Облегчённо выдохнув, она подобрала крышку и, наконец, приступила к готовке. Разбивая яйца, она мысленно представила, как он попробует её омлет. Надежда, что ему понравится, смешивалась со страхом разочаровать. Но даже этот страх был другим, не парализующим ужасом, что был раньше, а тихим сожалением, если её дар окажется неудачным. Ишака проснулся от ощущения что что-то изменилось в атмосфере дома. Он открыл глаза, и первое, что ощутил была пронзительная, тупая боль в шее. Каждый позвонок напоминал о ночи, проведённой, скрючившись у дивана. Но он не жалел об этой ночи ни на секунду. Мужчина услышал звуки. Приглушённый, но яростный стук ножа по разделочной доске, лёгкое шипение чего-то на сковороде. Он принюхался. Воздух из кухни приносил с собой божественный аромат: масло, нагретое до лёгкого орехового оттенка, сливочные ноты яиц и… петрушку? Его желудок тихо заурчал, но не это заставило его сердце сжаться странной, щемящей нежностью. «Она готовит завтрак. Для меня.» Это был тихий, неуклюжий, но абсолютно искренний подарок. Активная забота. После вчерашней ночи после того, как она выплакала перед ним всю свою душу, она не сбежала, не закрылась в стыде, а встала и попыталась что-то дать ему в ответ. Это был её язык, способ сказать «спасибо». Ишака едва сдержал порыв немедленно вскочить и войти на кухню, помочь ей, взять на себя часть её забот. Но более глубокое понимание остановило его. Сейчас, в этот момент, она была в процессе даяния. Для человека, которого всю жизнь учили, что она обуза, это был акт невероятной силы и уязвимости. Ворваться туда значило бы смутить её, прервать этот хрупкий ритуал, сделать её снова должницей. Поэтому он сделал самое трудное и остался неподвижным. Он лишь чуть прикрыл глаза, сделав вид, что всё ещё спит, и позволил блаженной улыбке тронуть уголки его губ. Он сосредоточился на звуках, превращая каждый грохот и вздох в частицу утренней симфонии. «Пусть роняет. Пусть шумит. Пусть будет такой, какая есть. Неловкой, старающейся, живой.» Он лежал, притворяясь спящим, и слушал, как на его кухне девушка с израненной душой, шаг за шагом, создаёт первый кирпичик в фундаменте чего-то нового. И в его сердце расцвело новое чувство. Глубочайшее, безмолвное благоговение. Аромат свежесваренного кофе, смешиваясь с запахом омлета, создавал ощущение не просто завтрака, а настоящего начала. Начала дня, начала чего-то нового. Элен, держа в каждой руке по чашке, на цыпочках вернулась из кухни. Она поставила чашки на столик, затем так же осторожно принесла две тарелки. На пышном, золотистом омлете лежала яркая россыпь мелко нарезанной зелени, трогательная попытка украсить его. Всё было готово. И тогда она оказалась перед дилеммой. «Как его разбудить? Толкнуть? Позвать?» — Каждый вариант казался слишком грубым, слишком внезапным. Её охватила привычная нерешительность и она опустилась на корточки на пол, рядом с ним, и уставилась на его лицо. «Бантик» на губах исчез, лицо было спокойным и глубоким во сне. И в этот момент у девушки возникло непреодолимое физическое желание. Ей захотелось поцеловать его. Не задумываясь, подчиняясь этому импульсу, который был сильнее всех её страхов, она наклонилась. Её дыхание смешалось с его ровным, тёплым выдохом. И прежде, чем она успела испугаться, её губы мягко, с почти невесомой осторожностью, коснулись его. Ишака, утонувший в сладкой игре притворства, был к этому абсолютно не готов. Его мир, состоявший всё это время из одних звуков и запахов, внезапно взорвался чистым, тихим сенсорным шоком. Прикосновение было таким лёгким, словно на губы села бабочка. Но оно несло в себе целую вселенную: доверие, шалость и нежность. Его глаза распахнулись от искреннего изумления. В тёмных зрачках на долю секунды отразилась она, близко, с расширенными от собственной смелости зелёными глазами. Но удивление тут же сменилось чем-то другим. Более глубоким. Более жаждущим. Он закрыл глаза снова, полностью отдаваясь ощущению. Его губы ответили ей мягко, тепло, так же нежно. Это крошечное движение его губ под её собственными, стало для Элен сигналом тревоги. Осознание нахлынуло, как ледяная волна. Она это сделала. Сама. Наяву. Девушка отпрянула так резко, будто коснулась раскалённого металла, и плюхнулась на пол рядом. Щёки запылали таким жарким, густым румянцем, что ей показалось, они вот-вот задымятся. Взгляд её отчаянно искал спасения и нашёл его в столике. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. — Я… я… — голос её был едва слышным хрипом. Мозг лихорадочно искал оправдание в привычном арсенале: «Извини, я не хотела», «Это случайно», «Ты же спал…». «Я испортила всё. Я перешла черту.» Но он не дал договорить. Его голос, низкий, немного хриплый от сна, но невероятно тёплый, разрезал паузу: — Доброе утро, Элен, — сказал он просто, как будто в этом утре не было ничего, кроме утра. Он медленно сел, с лёгким стоном выпрямляя затекшую шею, и его взгляд перешёл с её пылающего лица на стол. — Ты приготовила завтрак? — Он видел её труд, и он его отмечал. Этот нормальный, спокойный тон был спасительным кругом. Девушка была ему безмерно благодарна за это. Элен сделала глоток воздуха, будто вынырнув. — Доброе утро… — выдохнула она, всё ещё не в силах поднять на него глаза. — Да… — Спасибо, — прозвучало следующее. И в этом «спасибо» была не просто вежливость. Была благодарность. За завтрак. За пробуждение. За тот миг, который они не стали обсуждать, но который теперь висел в воздухе между ними. Такой тёплый, живой и принадлежащий только им двоим. Он мягко улыбнулся и они принялись за еду. Молчание было насыщенным. Элен ела, украдкой наблюдая, как он отламывает кусочек омлета вилкой, пробует. Он ел с видимым удовольствием, и это удовольствие на его лице было для неё лучшей похвалой, чем любые слова. В этом простом совместном действии что-то невыразимо целительное. Границы, стёртые ночью слёз и утренним поцелуем, не исчезли, но стали прозрачными и тёплыми, как солнечный свет на оконном стекле. После завтрака Элен умылась прохладной водой, пытаясь смыть с лица следы вчерашних слёз и утреннего смущения, собрала волосы в свой привычный небрежный пучок. Каждый взгляд на отражение в зеркале над раковиной возвращал ей образ той Элен, которой предстоит столкнуться с матерью. Легкое спокойствие от утра начало уступать место знакомому, холодному предчувствию. Она уже собиралась надеть своё простое пальто, когда его голос остановил её. — Я бы хотел, чтобы ты открыла свой новогодний подарок перед тем, как уйдешь. Ишака, наблюдавший за её сборами с дивана, уже в обычном повседневной одежде, поднялся и подошёл к ёлке. Свет гирлянд, теперь дневной и не такой волшебный, всё же играл на его спине, когда он наклонился. Из-под пушистых ветвей он достал маленький мешочек из мягкого, плотного полотна цвета земли, перевязанный тонким кожаным шнурком. Элен замерла. Новый год. Подарки. В хаосе вчерашнего вечера она полностью забыла о том, что они открыли не все. Но он помнил. Мужчина подошёл к ней вплотную. Его близость, запах кофе, фруктов и сандала, всё ещё ощущался давая ощущение спокойствия и безопасности, которую она вот-вот покинет. Он молча развязал шнурок и вытащил содержимое. Там был неброский и удивительно изящный браслет. Тонкое серебро, сплетённое как прочная, но гибкая нить судьбы. В центре лежала небольшая пластина с матовым чернением. На ней было выгравировано стилизованное палящее солнце с округлыми, плавными лучами, словно восходящее или заходящее. В самом его центре, вместо точки, горел маленький, тёмный, почти чёрный камень. Он не сверкал, а поглощал свет, храня его в себе. — Это инимбура, — сказал Ишака, и его голос приобрёл особую, почти ритуальную мягкость. — Амулет, который защищает от бури. Он взял её руку, кисть выглядела такой хрупкой в его широкой ладони. Его пальцы, тёплые и уверенные, приоткрыли застёжку. Металл был прохладным, но не ледяным, когда коснулся её кожи. — Он будет защищать тебя, поэтому носи его. И в этот момент она действительно почувствовала что-то. Не магический жар, а глубокое, внутреннее тепло уверенности. Теперь ей было не так страшно идти домой. Этот кусочек металла был частицей его спокойствия, его силы, которую он подарил ей. Её пальцы сами потянулись к пластинке, чтобы ощутить узор. И она поняла, с обратной стороны тоже есть гравировка. Поверхность под подушечкой большого пальца была шероховатой, испещрённой знаками. Она аккуратно перевернула браслет. На внутренней, скрытой от чужих глаз стороне пластины, там, где металл соприкасался с кожей, были вырезаны слова. Не на французском. Строгие, непривычные для глаза символы, сплетённые в таинственную фразу: «Inyenyedwi yanjye» — И-ньень-едви… уанджье? — Она попыталась озвучить это, и у неё получилось неуверенно, с запинками — Что значит эта надпись? — спросила она, подняв на него глаза, полные искреннего любопытства. Ишака лишь улыбнулся. Это была тёплая, глубокая улыбка человека, хранящего сокровище, которое он пока не готов вручить, но хочет, чтобы о его существовании знали. — Когда-нибудь я расскажу тебе, — сказал он тихо. Раньше такая недоговорённость, такой секрет вызвали бы в ней тревогу или подозрение. Сейчас она почувствовала лишь сладость ожидания. Это была не закрытая дверь, а запечатанное письмо, которое вскроют в нужный момент. Она кивнула, принимая его условия. Она подождёт. Элен снова посмотрела на браслет, на солнце, сжимающее в себе тёмную звезду. Это был самый личный, самый продуманный подарок в её жизни. Он не был куплен для галочки. Он был заговорён. Заговорён специально для нее. — Хорошо, спасибо, — сказала она. Слова казались слишком простыми для того, что бушевало у неё внутри. Она не бросилась ему на шею, её тело, хоть и исцелённое на шаг, ещё не привыкло к такой спонтанной нежности. Но она посмотрела на него, и её улыбка, настоящая, чуть застенчивая, но светлая, коснулась её глаз и губ. И этого, как она увидела по тому, как смягчился его взгляд, для него было более чем достаточно. Их праздник подошел к концу слишком быстро. Ишака хотел, чтобы она осталась еще. Хотел забрать все ее тревоги. Но Элен приняла решение. Она шла сражаться со своим прошлым и возможно настоящим. Он мог лишь проводить ее до метро. Свет в окне её квартиры стал для Элен приговором. Тонкая нить надежды, что буря миновала и мать уехала умерла. Её рука судорожно сжала браслет на запястье. Прохладный металл впился в кожу, напоминая о солнце в центре бури, о тёплом плече, на которое можно опереться. Она сделала глубокий вдох, ощущая, как в лёгкие врывается не воздух, а ледяная сталь решимости, и вошла в подъезд. Каждый шаг по лестнице отдавался в висках тяжёлым боем. Она не знала, к чему готовиться, но знала, что готова. — Явилась! Да ты, я смотрю, не торопилась! Не стыдно тебе заставлять меня ждать столько времени?! Голос Брижит врезался в тишину прихожей, как зазубренный нож. Элен тяжело, с усилием выдохнула, ощущая, как стены её собственного дома смыкаются вокруг неё, возвращая в старую, тесную клетку. — Привет, мам, — выдавила она, начиная расстёгивать пальто. Её движения были нарочито медленными, демонстративно спокойными. Она не оборачивалась, отказываясь встречаться взглядом с этим вихрем негодования. И тут периферийным зрением она уловила движение. В проёме, ведущем в спальню, стояла вторая тень. Высокая, подтянутая, в идеально сидящем свитере. Гийом. Мир на миг запрыгал перед глазами. Это было уже вторжение. Её самое личное пространство было захвачено двумя самыми токсичными людьми в её жизни, объединившими силы. Он улыбнулся ей слегка кривой, самоуверенной улыбкой, что когда-то заставляла её таять, а теперь вызывала лишь тошноту. Махнул рукой, как старому приятелю. — Здравствуй, Элен. — А он что здесь делает?! — её голос сорвался, потеряв всю нарочитую выдержку. Это был крик загнанного в угол животного. — Я позвала его, — с триумфом в голосе заявила Брижит. — И он, в отличие от тебя, пришёл сразу. За это я его и люблю. Элен увидела, как лицо матери преображается, глядя на Гийома. Черты, обычно заострённые злобой, размягчались, в глазах появлялась почти что нежность. От этой метаморфозы у Элен скрутило желудок. Он её союзник. Её любимый инструмент. Её идеальный зять. — Это. Моя. Квартира, — проговорила Элен, вкладывая в каждое слово всю свою накопившуюся ярость. Лицо её исказила не гримаса, а холодная, чистая злоба. Она просверлила Гийома взглядом, желая, чтобы её ненависть физически его обожгла. — Ему здесь не рады. Пошёл вон. Гийом не дрогнул. Напротив, он сделал шаг навстречу, его взгляд стал проникновенным, полным мнимой боли. — Я здесь, вообще-то, только ради тебя, — сказал он тихо, нарочито интимным тоном, рассчитанным только на неё. И, как хозяин, прошёл мимо неё на кухню, к Брижит. «Ради меня?» — Мысль пронеслась в её голове с ледяным, ясным бешенством. — «Он в жизни не делал ничего для или ради меня! Да что уж там! Даже для меня!» Она сбросила сапоги, стараясь, чтобы ее лицо оставалось каменной маской, но внутри всё горело. Она последовала за ними. Кухня, залитая ярким, безжалостным светом, выглядела чужой. Брижит восседала на её стуле, как королева на троне, Гийом прислонился к столешнице, приняв позу снисходительного арбитра. — Ну и? — Брижит окинула её взглядом, каким смотрят на испорченный продукт в магазине. — Рассказывай! — Что ты хочешь знать? — голос Элен был плоским, безжизненным. Она стояла у порога, отказываясь входить полностью, сохраняя дистанцию. — А то ты не знаешь! Где тебя носило? С кем? Как хватило наглости заставлять мать ждать? И главное, почему ты ещё не просишь прощения? Каждый вопрос был ударом хлыста. Но сегодня кожа будто загрубела. Элен чувствовала тяжесть браслета на запястье. — Моя жизнь тебя не касается. Ты хочешь, чтобы я извинилась за то, что не бросила все свои дела и не побежала к тебе? Или за то, что не терпела молча твои оскорбления? Извини! — последнее слово она выбросила, как плевок. Ни капли сожаления. Брижит аж подпрыгнула на стуле. — Ах ты маленькая дрянь! Ты как с матерью разговариваешь?! — Если ты пришла говорить об этом, то говорить не о чем. Лучше сходи к внукам на праздник. Они наверняка соскучились. «Невероятно.» — Гийом с наслаждением наблюдал за этой «незнакомкой», что так отличалась от той Элен, что он знал. — «Я хочу познакомиться по ближе с этой дикой Элен. Я сделаю ее своей. Снова.» Удар пришёлся ниже пояса, и Брижит это почувствовала. Её лицо побагровело. — Не смей мне указывать! А ну отвечай, где шлялась всю ночь? Элен молчала, скрестив руки на груди. Она не собиралась отвечать. — Наверняка с той девкой с работы была, — с отвращением выдохнула Брижит. — Она всегда на тебя плохо влияла. Всё из-за её негодных генов. Тьфу! — Не всем так везёт в жизни как тебе, мама, — иронично, с холодной усмешкой ответила Элен. — Как жаль, что мне не досталось твоих идеальных генов. Не трогай Мари. Она прекрасный человек. Хочешь кого-то оскорблять, так оскорбляй меня. В воздухе повисла тишина, звонкая от изумления. Брижит смотрела на дочь, будто видя её впервые. Эта покорная тень дерзнула не только огрызаться, но и защищать другую. «Знала бы ты, как меня заводит твоя дерзость», — Гийом продолжал наблюдать со стороны за происходящим. Его глаза сузились от извращенного удовольствия, что он получал, смотря на эту картину. — «Надеюсь, что ты покажешь мне ее во всей красе.» — он сделал мысленную паузу. — «Интересно, в постели ты тоже теперь непокорная, дерзкая девчонка? Я обязательно проверю это.» — его лицо тронула легкая улыбка, не обещающая ничего хорошего. — «Не разочаруй меня, Элен.» — Да ты, я смотрю, совсем страх потеряла! Значит, не с ней. Кто он? Надеюсь, что он не из тех озабоченных с твоих сайтов? Католик? Француз? Красивый? Как с работой? Атака сменила направление. Теперь целью было найти и обезвредить «другого». Элен почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Мысль о том, что её мать и Гийом будут обсуждать, оценивать, плевать на Ишаку, была невыносима. «Та-а-ак, а это уже интересно. Да, Элен, кто он? Кто смеет занимать твои мысли?» — взгляд Гийома стал пристальнее, словно он пытался разглядеть в девушке ответы на свои вопросы. — «Касаться тебя? Расскажи.» — Тебя не касается, где и с кем я вчера была. «Черт, Элен, выходит это и правда был мужчина…» — Гийом отвел от нее взгляд и стал смотреть куда-то в сторону. — «Ничего. Я напомню тебе о том, что это я единственный мужчина твоей жизни. Только я.» — Как не касается? Ещё как касается! Я должна знать, что ты не натворишь глупостей! Я должна лично одобрить его! О тебе же переживаю! Часики-то тикают, Элен! У тебя нет времени, чтобы тратить его не на правильных мужчин! Пойми ты уже! Этот старый, измусоленный аргумент! «Часики тикают», навязчивая идея о внуках как единственном оправдании женского существования, вдруг переполнил чашу. Что-то в Элен надломилось, и наружу вырвалась голая, не прикрытая больше страхом правда. — Почему ты так хочешь, чтобы я поскорее родила?! — её голос сорвался на крик, хриплый и надрывный. — Зачем внушаешь мне эту мысль и желание с юности?! Хочешь травить душу так же, как и мне, моим детям?! Да я лучше умру в одиночестве, чем позволю этому случиться! Брижит застыла на секунду, её лицо исказила такая гримаса ярости и боли, что она стала почти нечеловеческой. Глаза метнулись по сторонам в поисках орудия. И нашли его. Маленький половник, лежавший возле раковины. «Идеально», — Гийом наблюдал за тем, как разворачивается картина, его лицо было довольным, он смотрел на резкие движения женщины. — «Спасибо, Брижит.» Всё произошло за долю секунды. Брижит подскочила, с диким криком замахнулась. И Элен… Элен отреагировала как в детстве. Её тело, помнящее каждое подобное унижение, сработало на автомате: она съёжилась, втянула голову в плечи, зажмурилась, подняв руки в беспомощном, жалком жесте защиты. Она замерла в ожидании знакомого жгучего удара по голове или спине, ожидая боли и нового витка стыда. Но удара не последовало. Вместо него раздался глухой шлепок по плотной ткани и тихий, сдержанный выдох. Элен открыла глаза. Перед ней стоял Гийом. Он принял удар половника на себя. Его широкие плечи заслонили её от матери. Она увидела его лицо, глаза. Они были почти такими как, когда давно в прошлом. Теплыми… Она замерла в полном недоумении. Мозг отказался обрабатывать информацию. «Что? Он… защищает меня?» Она инстинктивно вдохнула, и в нос ударил его одеколон, дорогой, терпкий запах, который когда-то ассоциировался с «любовью», с «избранностью», а потом с предательством и болью. Сейчас, в этом абсурдном контексте, он показался ей странно ностальгическим, обманчиво-безопасным. «Да, Элен, правильно. Смотри на меня именно так. Как смотрела всегда.» Он слегка наклонил голову, и его голос, тихий, предназначенный только для неё, прозвучал прямо у уха: — Я не дам тебя в обиду… Не повторю свою ошибку снова… — Отойди от неё, Гийом! Она заслужила порку! — вопила Брижит, замахиваясь снова. — Нет, Брижит, вы перегибаете палку. Я не позволю вам её бить, — ответил он твёрдо, оставаясь неподвижным щитом. — Да ты сума сошёл! — новый удар, новый шлепок по спине. — Отойди от неё! Но он стоял. Принимал удары. За неё. «Зачем? Что происходит?» — мысль металась в голове Элен, не находя логики. В поступке Гийома не было никакого смысла. В тот момент, глядя на него, принимающего удары, которые предназначались ей, вся её злость и ненависть дали трещину. Они не растворились, а лишь отступили, застилаемые новой, стремительной лавиной чувств. Благодарность за спасение и острейшее чувство вины за то, что из-за неё его бьют. И странная, щемящая надежда. А вдруг? Вдруг он действительно изменился? Вдруг он увидел свет и хочет всё исправить? Эти чувства, ядовитые и обманчивые, переплелись в её израненной душе, создавая новую, головокружительную эмоцию, на которую и рассчитывал Гийом: смесь зависимости и долга, сфокусированную исключительно на нём. Он снова стал центром её вселенной. Героем её маленькой драмы. Его голос у её уха, его одеколон были слишком громкими, слишком плотными. Они затопили сознание, вытеснив всё, что наполняло его ещё час назад: запах сандала и спящего дыхания, тепло пледа, вкус неловко приготовленного, но такого своего омлета. — Гийом! — визжала Брижит, и её крик был словно разрыв снаряда в этой новой, сюрреалистичной реальности. — Не мешай! — Я понимаю ваши эмоции, Брижит. — Его голос звучал как голос разума посреди хаоса, тихий, уставший, но непоколебимый. — Но я не позволю вам бить Элен. Если вам станет легче… — он сделал крошечную, идеально рассчитанную паузу, бросая на Элен взгляд мученика, в котором смешались боль и решимость, — …то вы можете бить меня. Он медленно, демонстративно развернулся к разъярённой женщине, подставляясь под удары. Брижит, ослеплённая яростью, злобно швырнула половник. Он с глухим стуком ударился об пол, но облегчения не принёс. Её взгляд метнулся по кухне, выискивая новую мишень. И нашёл. Кружка, простая, белая, из которой она пила чай в ожидании. Женщина смахнула её со стола одним резким движением. Хруст фарфора был коротким и звонким. Осколки, сверкая на свету, разлетелись веером. Один, острый как бритва, отскочил от кафеля и чиркнул по икре Гийома, разрезав дорогую ткань брюк и кожу под ней. На мгновение показалась тонкая алая линия, прежде чем её скрыла ткань. «Надеюсь, что ты видишь и чувствуешь это, Элен,» — пронеслось у него в голове, и где-то в глубине души, в самой её тёмной и самовлюблённой части, вспыхнуло холодное, почти эстетическое удовольствие. — «Ты ведь всегда мечтала о принце на белом коне, что будет защищать тебя от «дракона». Какая жалкая, детская сказка.» Он лишь слегка поморщился, изобразив сдержанную гримасу боли. Достаточную, чтобы это заметили, недостаточную, чтобы выглядеть слабым. — Чёрт с вами! Тоже мне голубки! — Брижит выдохнула, и в её голосе уже звучала не только ярость, но и оскорблённая обида преданного союзника. — Она там с другим где-то ночи проводит, а ты, дурак, защищаешь эту потаскуху! С этими словами она обиженно, почти по-детски, скрестила руки на груди и вышла с кухни. Из коридора донёсся звук шубы, что она надевала, звон ключей, тяжёлые шаги. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стекла. И только тогда Гийом медленно, с видом человека, пришедшего в себя после битвы, повернулся к Элен. — Прости… — начал он, и его голос дрогнул. Это была идеально подобранная, микроскопическая трещина в его броне. — Я не должен был приходить. Ты права, мне здесь не рады. — Он печально опустил взгляд на пол, на осколки кружки, на вещественные доказательства его «жертвы». — Я… я лишь хотел защитить тебя от матери. — Он произнёс это так просто, так искренне, словно не он несколько часов назад нашептывал Брижит отравленные версии правды, словно не он был тем, из-за кого начался этот кошмар. «Ну же, Элен,» — мысленно подгонял он её, опускаясь на корточки и начиная с театральной осторожностью собирать осколки. — «Где она, твоя щенячья, идиотская жалость к раненому зверю? Смотри. Я в крови. Из-за тебя.» Мозг Элен был перегруженным действия Гийома не укладывались в голове. Были нелогичны. Логика кричала об одном. Но перед ней был физический факт: он стоял между нею и ударом, истекал кровью, выглядел виноватым и усталым. Это сбивало все настройки. — Спасибо… — слово вырвалось у неё само, тихое, неуверенное, как эхо из прошлой жизни, где «спасибо» Гийому было её ежедневной молитвой. Она машинально опустилась рядом, и их пальцы почти соприкоснулись среди осколков. — Тебе не за что меня благодарить… — он сказал это с такой горечью, с таким грузом искусственно выращенного раскаяния, что это могло бы обмануть кого угодно. — Ведь это я во всём виноват. Из-за меня Брижит… Он не договорил, оставив фразу висеть в воздухе. Она молчала, собирая осколки в ладонь, чувствуя, как острые края впиваются в кожу. Эта боль отвлекала от хаоса внутри. — У тебя кровь, — наконец сказала она, глядя на тёмное пятно на его брюках. — Нужно обработать рану. — Это пустяки, царапина. — Он махнул рукой, изображая пренебрежение к собственной боли. — Я рад, что тебе не досталось. После уборки она почти на автомате, движимая старой, вбитой в подкорку привычкой зализывать раны того, кто её ранил, указала ему на стул. — Сядь. Элен ушла и вернулась с аптечкой, опустилась перед ним на колени, поза, в которой она чувствовала себя и уместно, и униженно одновременно. Закатала штанину. Его икра была сильной, мускулистой. Над резкой, неглубокой, но кровавой царапиной уже выступали капельки. «Узнаю мою девочку,» — с прохладным удовлетворением думал Гийом, наблюдая, как она склоняется над его ногой. Её сосредоточенный профиль, дрожь в пальцах, всё это было знакомо, родно, его. — «Смотри. Чувствуй. Ты обязана. Ты в долгу. Я пострадал из-за тебя.» Она намочила ватный диск антисептиком. Холодная жидкость касалась раны, и он инстинктивно дёрнул ногой. Пожалуй, это была единственная не наигранная им реакция. — Потерпи, — прошептала девушка, и её голос прозвучал так, как звучал сотни раз прежде. С заботой, смешанной с робостью. И тут в ней что-то взбунтовалось. Над её согнутой спиной будто сошлись два призрака. «Приди в себя! Такие как он не меняются!» — кричал ей голос разума. — «Он нарцисс, эгоист и бабник!» «Но он стоял передо мной. Он мог уйти, но защитил и получил порезы.» — звучал следом израненный, но такой отчаянный голос ее сердца. — «Он сказал «прости». А что, если... один единственный шанс на искупление?» Она подняла на него взгляд, ища в его глазах правду. И нашла там то, что он хотел, чтобы она нашла: тень боли, усталости, и ту самую, давно забытую теплоту, с которой он смотрел на неё в самом начале, когда она ещё была его блестящим, но уже треснувшим трофеем. От этого взгляда в её груди ёкнуло. Не любовью. Ностальгией. По тому времени, когда боль ещё можно было объяснить случайностью, а не системой. По иллюзии, что она может быть кому-то нужна просто потому, что существует. «Не смей!» — завопило внутри неё всё существо, выстрадавшее свободу. — «Он ужасен! Вспомни его холодные глаза, когда ты плакала! Вспомни его смех над твоими мечтами о ребёнке! Он не достоин и пылинки с твоего браслета!» Но психологические раны, привычные нейронные пути, протоптанные годами унижений и последующих ложных примирений, оказались сильнее. Они были как старое, выученное наизусть стихотворение, тело помнило его, даже когда разум пытался забыть. Её пальцы, будто сами по себе, потянулись к пластырю. Она наклеила его аккуратно, стараясь, чтобы края легли ровно. Этот простой, бытовой жест заботы о нём. Это стало первой, самой опасной трещиной в стене, которую она с таким трудом начала строить с Ишакой. Гийом наблюдал за этим, и в глубине его холодных голубых глаз вспыхнула едва заметная искра победы. Он положил свою руку поверх её, всё ещё лежавшей на его ноге, и слегка, благодарно сжал. — Спасибо, Элен, — сказал он тихо. И в этом «спасибо» был не яд, а мёд. Сладкий, липкий, парализующий. Первая ложка того противоядия от свободы, которое он приготовил для неё. Они сидели так в тишине опустевшей, разгромленной кухни: он на стуле, она на коленях перед ним, с его рукой на своей. Картина, достойная старой, горькой семейной фотографии. Картина, которую он уже мысленно вставлял в новый, исправленный альбом их отношений. Где-то глубоко в сознании Элен понимала, что Гийом не защищал ее по-настоящему. Он был согласен с Брижит во всех обвинениях и оскорблениях. Был так же ужасен. Но… но он встал между ними… она смотрела на него пытаясь понять ту бурю эмоций, что он вызвал в ней и машинально держалась за браслет, пытаясь спастись от нее и не дать ей поглотить себя.