Я не знаю, чего хочу...

Элен растерянно смотрела в его голубые глаза, что когда-то казались ей прекрасными и чистыми, как горные ручьи, а теперь напоминали ледяную гладь, под которой скрывается темная, невидимая глубина. Его рука на ее была тяжелой и властной. Что-то внутри нее надломилось с тихим, болезненным хрустом, но не сломалось полностью. Это была не любовь и не надежда. Это была последняя, хлипкая перегородка, отделявшая ее новое «я» от старой пропасти. — Спасибо, Элен. Она сидела, будто загипнотизированная, чувствуя, как ее воля растворяется в этом взгляде, в этом прикосновении, в сладком, удушливом яде ностальгии. Ее пальцы, все еще пахнущие антисептиком, судорожно сжались. «Это оказалось легче, чем я думал,» — надменно констатировал про себя Гийом, наслаждаясь ее немой борьбой. Каждая тень сомнения на ее лице была его победой. — «Теперь нужно завершить всё так, чтобы она думала об этом всю ночь. Весь день. В идеале – всю жизнь. Чтобы мой образ стал последним, что она видит перед сном.» Он уже открыл рот, чтобы излить очередную порцию медоточивой лжи о сожалениях, о шансе, о том, как он «понял всё», но произошло нечто не по сценарию. Элен вдруг резко дернулась, будто её ударило током. Она вскочила на ноги, вырвав руку из его цепких пальцев. Движение было порывистым, неловким, но в нём была отчаянная сила. Её лицо, секунду назад мягкое и растерянное, застыло в холодной, хрупкой маске. Она словно натянула на себя доспехи из последних осколков своего достоинства. — Тебе. Нужно. Уйти, — произнесла она, дробя слова, как удары молота по гвоздю. В её голосе не было ни теплоты, ни страха. «Хм… Интересно. Не просто истеричка, а с характером. Ты стала действительно занимательнее», — мысленно усмехнулся Гийом, медленно поднимаясь. Он оценил её взгляд, взвесил ситуацию. Давить сейчас значило рисковать сломать игру. — «Но я не спешу. Дорогу осилит идущий. Ты всё равно будешь моей. Будешь сидеть на коленях передо мной… но уже в другом контексте. С полным пониманием, кому ты принадлежишь.» В его воображении вспыхнули похотливые, властные картины, и от этого в уголках его губ дрогнул почти невидимый мускул. — Да, мне действительно пора, — согласился он с театральной лёгкостью, будто это была его идея. Он поправил штанину и встал со стула. — Ты выглядишь уставшей. Тебе нужно отдохнуть. Гийом двинулся к выходу, а Элен не сделала ни шага, чтобы проводить его. Она лишь бросила быстрый, острый взгляд в его спину, пока он с преувеличенной небрежностью натягивал пальто. Каждое его движение в её пространстве казалось новым вторжением. — До встречи… Элен, — бросил он с порога, обернувшись. Эти два слова прозвучали не как прощание, а как обещание. Как приговор, отсрочка которого только что закончилась. Дверь закрылась и мир рухнул. Тишина, наступившая после его ухода, была такой звенящей и давящей. И тогда Элен затрясло. Сначала мелкой, почти невидимой дрожью в кончиках пальцев, потом сильнее, пока вся её спина не выгнулась в немом судорожном спазме. Воздух, который она пыталась вдохнуть, словно загустел. Она схватилась за голову непослушными, дрожащими руками, впиваясь пальцами в волосы, как будто физической болью можно было заглушить кашу из эмоций, бурлящую в черепе. — Что. Черт. Возьми. Это. БЫЛО? — её голос, сначала шёпот, с каждым словом набирал громкость, срываясь на хриплый, животный крик. Он эхом отозвался в пустой квартире. Ей было жарко и холодно одновременно. Кожа горела там, где он касался, а внутри она леденела от ужаса перед самой собой. «Почему ты замерла? Почему позволила? Почему внутри что-то ёкнуло? Идиотка! Предательница! Он же… он же… Боже!» — внутренний голос винил и язвил, звуча как её собственная, израненная совесть. Ей нужно было остудиться. Срочно. Сбросить с себя этот липкий, отравленный слой. Она почти сорвала с себя свитер, джинсы, всё, что было на ней, оставив кучу ткани на полу как материальное доказательство своей слабости. Босиком, с бешено стучащим сердцем, она прошла в ванную. Ей нужно было смыть всё. Его прикосновение на своей коже. Его терпкий, навязчивый запах, въевшийся в ноздри. Искажённые воспоминания о «защите». Материнские визги, которые всё ещё звенели в ушах. Всю эту грязь, которая угрожала затянуть ее в трясину прошлого. Она резко открыла кран и подставила лицо под ледяные струи. Вода обожгла кожу, заставив вздрогнуть и перехватить дыхание, но это было хорошо. Это была настоящая, чистая боль, замещающая ту, мучительную и неясную. Она терла кожу, пока она не покраснела, пытаясь стереть невидимые следы. И тут её взгляд упал на запястье. На браслет. Инимбура. Металл был прохладным и твёрдым под её мокрыми пальцами. Он не сверкал, а тихо хранил свет, как и обещал. Защита от бури. И эта буря сейчас бушевала внутри неё. «Всё, кроме него, — пронеслось в голове с ясностью озарения. — Сегодняшнее утро… запах кофе и омлета… тихое посапывание на диване… тот невесомый, пугающий и нежный поцелуй…» Это она смывать не хотела, а должна была защитить любой ценой. Она выпрямилась, глядя на своё мокрое, покрасневшее от холода и трения отражение в зеркале. Глаза были огромными, полными боли и смятения, но в их глубине, сквозь панику, пробивалась крошечная, твёрдая точка. Точка решения. Она не позволит ему украсть у неё это. Не позволит прошлому отравить единственный лучик настоящего. Она ещё не знала как, но она будет бороться. За себя. За то утро. За солнце на своём запястье. Она медленно, уже без прежней суеты, вытерла лицо и, всё ещё держась пальцами за браслет, как за талисман, вышла из ванной. Предстояло убрать осколки. Не с пола, а из своей души, чтобы не дать им себя ранить. Гийом же шёл по промёрзлой улице, и каждый его шаг отдавался в воздухе чётким, уверенным стуком каблуков по тротуару. Холод его не пробирал, ведь внутри горело липкое, сладкое пламя самодовольства. Он мысленно перебирал каждый её жест, каждую микрореакцию. «Она замешкалась. Застыла. Её рука в моей на секунду стала мягкой, податливой.» — это был ключевой момент. Не её «уходи», а эта секунда молчаливого подчинения, когда её воля растворилась в его взгляде. Она отреагировала на старый, глубоко вшитый код, на смесь показной жертвенности и намёка на прощение. Значит, доступ к её психике был всё ещё открыт. Значит, рычаги давления, чувство вины, долга, ностальгическая привязанность, всё ещё работали. Он всё ещё имел над ней власть. Это было даже интереснее, чем полное подчинение старой Элен. Теперь это была игра, спортивная охота. «Мы скоро встретимся вновь, моя Элен», — мысленно прошептал Гийом, и на его губах расплылась тонкая, самодовольная улыбка. Он не просто предвкушал встречу, а уже проектировал её. В его воображении, подогретом холодным ветром, вспыхивали и таяли картины. Они были пошлы, животны и полны циничной власти. В них причудливо чередовались два образа: новая, дерзкая Элен, с её вспыхнувшим гневом и попыткой стоять прямо, и та, прежняя, знакомая до боли, покорная, благодарная, с глазами полными обожания и страха. В его фантазии первая медленно, неохотно, но неотвратимо превращалась во вторую. Он представлял, как эта дерзость гаснет в его объятиях, как сопротивление тает под напором его уверенности, как она, в конце концов, признаёт его господином. «Если ты будешь хорошей девочкой… — продолжал он мысленный монолог, смакуя собственную «щедрость». — …то, так уж и быть, исполню твою давнюю мечту.» Он прекрасно помнил её старые, наивные разговоры о семье, о ребёнке, о «связи навсегда». Силу ее желания сделать это явью. Тогда он смеялся над этим, находя удушающим. Теперь же видел в этом идеальную ловушку. Что может быть надёжнее, чтобы приковать к себе навеки даже самую строптивую женщину? Беременность, ребёнок. Это не дар, а пожизненный канал влияния, который намертво привяжет её к нему, даже если он сам давно потеряет интерес. Это была бы не любовь, а пожизненная связь с ним, ценой её свободы, тела и души. Гийом шёл, и ему даже стало немного жаль, что эта блестящая идея не посетила его раньше. Какой это был бы дивный, изысканно-жестокий подарок к Новому году! Вернуть себе свою бывшую жену, причём в новом, улучшенном качестве, да ещё и на таких условиях. Но, пожалуй, так даже лучше. Раньше она была скучна в своей предсказуемости. Теперь, после её попыток бунта, дерзости, попыток отстаивать личные границы, «одарение» её ребёнком стало бы высшей, финальной точкой его триумфа. Возможно, это даже стоит приурочить к чему-то более… символичному. Ко дню её рождения, чтобы она каждый год праздновала не свою жизнь, а день, когда окончательно стала его собственностью. Или ко дню их первой встречи для полной поэзии порабощения. Нет. Слишком долго. День всех влюбленных тоже звучит прекрасно для подобного подарка. «Да, это будет прекрасный подарок», — мысленно обратился он к образу Элен. — Тот самый, о котором ты так тщетно молила все эти годы. Тот, в котором я когда-то… не увидел смысла.» Зачем плодить наследников с существом, чья единственной функцией было быть удобным отражением его величия? Это действительно было бессмысленным для него. Его мысли о Камилле и морали были краткими и окончательными. Камилла? Она была удобна, красива, соответствовала статусу. Но она тоже начала требовать большего, считать себя законной хозяйкой. Она ошиблась. В его извращённой, нарциссической вселенной справедливость выглядела иначе. Это был закон компенсации, баланса сил. Она, Элен, посмела уйти, обрести какую-то там независимость, позволить другому мужчине касаться себя. Это был долг, который надо было вернуть с процентами. Теперь для восстановления справедливости Элен должна была занять место любовницы. Он глубоко вдохнул морозный воздух, чувствуя, как лёгкие наполняются холодной ясностью. План был кристален и безупречен. Осталось лишь воплотить его, шаг за шагом. Мужчина улыбнулся прохожему фонарю, как старому знакомому, и зашагал быстрее, уже планируя первый ход. Просто, чтобы напомнить о себе. Чтобы начать точить её волю, капля за каплей. «Брижит…» — мысль врезалась в его упорядоченный поток размышлений, напоминая что он чуть не упустил из виду важную пешку на доске. — «Сейчас не время терять её благосклонность. Она мой ручной мститель, мой бесплатный надзиратель. Если Элен взбрыкнёт, именно Брижит будет методично, с наслаждением, ломать ей хребет словом и делом. Она будет портить той жизнь день за днём, пока уставшая, затравленная Элен сама не поползёт в мои объятия, как в единственное убежище. И даже спасибо скажет.» Его план был прост и жуток. Он должен держать обеих женщин на разных концах одной верёвки, которую медленно будет подтягивать к себе. Брижит будет кнутом. А он, Гийом, должен предстать перед Элен… нет, не просто пряником. Шлемом и щитом. Защитником от этого самого кнута, который он же и направляет. Он достал телефон. Экран осветил его самодовольное лицо холодным синим светом. Его пальцы замерли над клавиатурой на секунду. Сообщение должно быть идеальным: покаяние, лесть, общая цель и намёк на тайный замысел, который льстит интеллекту Брижит. Гийом: «Брижит, мне невероятно жаль за сегодняшнюю сцену. Надеюсь, я не задел ваши чувства? У меня созрел план: чтобы выведать всё об этом… её новом увлечении, мне пришлось сыграть роль защитника. Войти в доверие. Разжалобить. Это единственный способ узнать врага в лицо. Простите мне эту маленькую хитрость, пожалуйста.» Он перечитал. Звучало убедительно и нажал «отправить», позволив себе лёгкую, презрительную усмешку. «Проглотит. Она обожает чувствовать себя посвящённой в тайные планы, особенно если они унижают Элен.» Он не стал ждать, убрав телефон в карман. Её тщеславие и жажда контроля сработают быстрее любой логики. И он не ошибся. Вибрация отозвалась почти сразу. Ответ был именно таким, как он предсказывал. Брижит: «Гийом, дорогой мой! Я сразу поняла, что ты не мог всерьёз встать на сторону этой неблагодарной девки! Ты снял камень с моей души. Узнай всё, что сможешь, об этом проходимце… Хотя, смешно даже думать, разве может она найти кого-то лучше, чем ты? Я ей никогда не прощу ей этот провал. Никогда.» «Отлично. Связь восстановлена.» — констатировал он про себя с удовлетворением. Брижит снова была его орудием, заряженным и направленным. Теперь, с чистой, в его понимании, совестью и чувством выполненного долга, он сел в свою машину. Двигатель завёлся с тихим рыком. Машина тронулась, увозя его с поля битвы, которое он сам спланировал и где уже расставил новые мины. Впереди был дом, ужин, жена. Красивые, бездушные декорации к его безупречной, как он считал, жизни. Элен лежала на кровати в неестественной, почти болезненной позе, свесив голову так, что волосы водопадом касались пола. Кровь прилила к вискам, пульсируя тяжёлым, навязчивым ритмом. В такт этому стуку перед её закрытыми глазами мелькали обрывки сцены. Не мать с половником. Её образ уже поблёк, отступив перед чем-то более коварным. Перед ним. Он заслонял её собой. Его спина, принимающая удар. Его глаза в тот самый миг они казались... нет, не казались. Они были такими же, как тогда, в самом начале: ясными, голубыми, полными какой-то сконцентрированной теплоты, обращённой только на неё. И этот взгляд прожигал память сильнее, чем крики Брижит. От этого воспоминания по спине пробежала странная, предательская дрожь. Смесь отвращения и чего-то тёплого, липкого, похожего на ностальгию. Было не понятно от чего она покраснела сейчас? От позы? От стыда? Или от этого внезапного, запретного проблеска «прежнего» Гийома в глазах нынешнего монстра? От этой мысли её вырвало из оцепенения. Элен резко села, как будто её ударили током. Воздух с силой ворвался в лёгкие. И прежде, чем сознание успело накинуть узду на хаотичные чувства, её рука взметнулась и врезала пощёчину по собственной щеке. Звук был сухим, звонким и болезненным. — Приди в себя! Элен! — выдохнула она, но легче не стало. Щека горела, но внутренний пожар это не тушило. Она похлопала себя ещё несколько раз, отчаянно, будто пыталась выбить из головы вирус, стереть картинку. «Уйди! Исчезни! Ты не имеешь права так на меня смотреть!» Но предательский разум, обученный годами искать в Гийоме опору, солнце, центр вселенной, возвращался к этому моменту снова и снова. Он прокручивал не оскорбления, не холодность, а этот единственный взгляд и тяжесть его руки на её руке. «Он защитил. Встал между. Пострадал за меня.» — Да что с тобой! — крикнула она в тишину комнаты, обращаясь к своему отражению в тёмном окну. — Вспомни всё! Каждую колкость! Каждый взгляд поверх головы! Смех над твоими мечтами! Его жену! Ребёнка! Даже если он искренен сейчас, это не стирает прошлого! Это не даёт индульгенции! Правда же? Последние слова прозвучали как мольба. Но где-то в самой глубине, в тёмном, израненном подвале её души, теплился крошечный, жалкий огонёк. Огонёк сказки. О том, что люди могут меняться. Что раскаяние возможно. Что её многолетняя боль и любовь не были совсем уж ошибкой, если их объект всё-таки смог увидеть свет. Это была сладкая, смертельно опасная отрава. И её часть так отчаянно хотелось сделать глоток. Она так старалась выстроить стену ненависти, кирпичик за кирпичиком. А он пришёл и одним жестом, одной хорошо разыгранной сценой, пошатнул фундамент. Это было нечестно. Подло. И от этого хотелось плакать от бессилия. И тут на подушке, рядом с её рукой, завибрировал телефон. Элен набросилась на него. Свет экрана ослепил ее в полумраке комнаты. Ишака: «Надеюсь, что у тебя дома всё хорошо?» Просто. Без давления. Но за этими словами она почувствовала всё: и память о вчерашних её слезах, и понимание, с чем ей предстоит столкнуться сегодня, и тихую, ненавязчивую готовность быть на другом конце провода. Слёзы, готовые пролиться из-за Гийома, отступили, сменившись другой волной эмоций. На её лице дрогнули уголки губ. Она улыбнулась телефону, этому кусочку пластика и стекла, который вдруг стал окном в другой мир. Мир, где её спрашивают не «почему ты такая?», а «у тебя всё хорошо?». Элен: «Да, всё хорошо. Твой подарок помог справиться с этой бурей. Спасибо.» Она послала это и коснулась браслета на запястье. Металл был прохладным и твёрдым. Таким реальным в отличии от ее переживаний. Ишака: «Я рад, что инимбура смог защитить тебя.» Она почти физически ощутила его облегчение в этих строчках. Расслабленные плечи, тёплую улыбку. Вспомнилась гравировка. Эта тайна. Она схватилась за неё как за интересную задачу, способную переключить мозг. Схватила телефон, полезла в переводчики, искала алфавиты… Тщетно. Интернет молчал. Переводчик выдавал абракадабру. Тайна оставалась тайной, запечатанной его волей. И в этом теперь была не досада, а сладость ожидания. У них будет ещё разговор. Ещё встреча. У неё будет причина спросить. А потом пришло следующее сообщение, и оно развеяло последние тени в ее сознании. Ишака: «Я открыл твой второй подарок. Он бесподобен. При следующей встрече угощу тебя домашним фастфудом собственного приготовления. Возможно, наггетсы будут чернее и более хрустящими, чем в Макдональдсе.» Элен фыркнула, и этот звук, такой живой и неуместный в её мрачной комнате, удивил её саму. Она представила его на кухне: сосредоточенного, могучего, сковородку в его руках, клубы дыма и решимость в глазах, борющуюся с куриной грудкой. Представила чёрные, обугленные кусочки и его смущённую, виноватую улыбку. И её сердце сжалось от чего-то щемяще-нежного. Элен: «Ты можешь начать с чего-то попроще. Там был рецепт молочного коктейля. Его не получится сжечь даже, если очень постараться.» Ишака: «Чёрный молочный коктейль… звучит интригующе. Я постараюсь. Хорошо, начнём с него.» Она положила телефон на грудь, чувствуя, как сквозь корпус исходит тепло. В комнате было прохладно, но внутри распространялось мягкое, умиротворяющее тепло, разливалось по жилам, расслабляя сведённые мышцы спины, смывая липкую паутину навязчивых мыслей. Образ Гийома, который всего несколько минут назад казался таким ярким и всепоглощающим, померк, отодвинулся, стал плоским картонным силуэтом на фоне чего-то настоящего. Он не исчез. Угроза не растворилась. Но сейчас, в этом тихом диалоге, в этой шутке про чёрный коктейль, Элен нашла точку опоры. Она закрыла глаза, уже не видя голубых глаз Гийома, а чувствуя на запястье вес браслета и представляя вкус странного, но такого желанного молочного коктейля. — Точно! – мысль пронзила ее, как луч света. Элен резко открыла глаза, схватила телефон, прижатый к груди. Экран осветил её лицо в наступающей темноте. Вдруг её осенило, что она так и не спросила о простых, человеческих вещах. Она знала его тишину, его терпение, его большие тёплые руки... но не знала его. И ей безумно хотелось это исправить. Не из вежливости, а от жадного, щемящего любопытства. Элен: «Я недавно поняла, что ничего толком о тебе не знаю… Кем ты работаешь?» Ишака прочитал её сообщение, и что-то тёплое и щедрое распахнулось у него внутри, почти счастье. Он сидел на диване в полумраке своей комнаты, освещённый только синевой экрана и тёплым, мерцающим светом новогодних гирлянд Он как раз думал о ней, прислушивался к тишине своего телефона, и вот её имя на экране. Простой, почти светский вопрос. Он стал ей интересен. Как человек. Это был подарок. Он улыбнулся, и улыбка эта была такой широкой и беззащитной. Его пальцы, замерли над клавиатурой. Хотелось ответить поэтично, но правда была простой. Ишака: «Я работаю в международной компании, думаю, что для упрощения меня можно назвать просто программистом. Ты можешь спрашивать меня обо всём, что тебе интересно.» Он послал сообщение и тут же пожалел о сухости формулировки. «Программист» — это так скучно, так не отражало сути. Он создавал системы, которые видели закономерности там, где другие видели хаос. Но сейчас важнее была не работа, а то, что она спрашивает. Элен прочитала ответ. «Программист». В её воображении возник образ: тихий офис, мерцающие мониторы, концентрация. Это так подходило ему. Такому спокойному, аналитичному, создающему что-то цельное из невидимых частей. Но ей хотелось большего. Не фактов, а отзвуков его души. И она спросила то, что казалось самым безобидным и самым личным одновременно: Элен: «А какую музыку ты любишь?» Вопрос застал его врасплох. Не «где учился?» или «есть ли у тебя братья?», а музыка. Такой простой, такой неважный в глобальном смысле и такой невероятно важный сейчас. Ей было интересно, что звучит в его наушниках, когда он едет в метро, что напевает он себе под нос, готовя завтрак. В его карих глазах отразилось тепло, смешанное с лёгкой растерянностью. С чего начать? Его плейлист был калейдоскопом: там были ритмы далёкой Африки, на которой он вырос, меланхоличный французский шансон, энергичный американский инди-рок. Выбрать одну песню было всё равно что показать лишь один кусочек мозаики. Но он хотел показать ей радость. Ту, что он чувствовал сейчас. Ишака: «Ты такое не слушаешь. Сейчас покажу.» Он пролистал плейлист, остановившись на треке, который всегда заставлял его улыбаться и чуть притопывать ногой. Песня-солнце. Песня-объятие. Спустя полминуты в переписку пришла песня. Ишака: «The ben, Meddy – Lose Control» Элен нажала на ссылку, прилегла на подушку, вставила наушники и закрыла глаза. Первые же аккорды ударили по ней волной непривычного тепла. Это действительно было не её. Не её меланхоличный инди-поп, не грустные баллады. Это был взрыв жизнелюбия: лёгкий, заводной ритм, тёплый, бархатный голос, звучавший так, будто певец улыбается. В музыке не было ни намёка на агрессию или тоску, только чистая, солнечная энергия. Как он. Песня была на английском, и Элен не понимала всех слов, но смысл был ясен без перевода: отпусти контроль, почувствуй ритм, позволь себе быть счастливой. Она слушала, и её губы сами растянулись в улыбку. Она представляла его: вот он на кухне, двигаясь в такт, пока жарит те самые «наггетсы». Эта музыка рассказывала о нём больше любой биографии. Песня закончилась, оставив в наушниках тишину и странное ощущение… праздника. Внутри неё. Тут пришло новое сообщение. Ишака: «Еще вот эта. Моя любимая.» И следующая ссылка. Она нажала на неё, ещё не зная, что это станет для неё открытием. Зазвучала «L’Écho des Étoiles». И это был уже не английский, а французский. Нежная, глубокая мелодия, голос, полный эмоциональной нагоны и мудрой грусти. Текст был поэтичным, он говорил о поиске света во тьме, о силе тихой любви, о том, чтобы оставаться собой. И Элен поняла. Поняла до мурашек. Это была не просто любимая песня. Это был его внутренний мир, обнажённый. Тот самый мир, где сочетались сила и нежность, радость и глубина. Она слушала, затаив дыхание, и чувствовала, будто он доверяет ей ключ от потаённой комнаты в своей душе. Это было прекрасно. И страшно. И бесконечно дорого. Ишака: «А что нравится слушать тебе?» Вопрос обрушился на неё, как внезапный порыв ветра. Элен тут же пришла в себя, и к щекам мгновенно прилила горячая кровь. Ей вдруг показалось, что он спросил о чём-то очень личном, интимном, будто попросил показать шрам на душе. Её музыка была дневником, который она никому не давала читать. «Love story»... Эта песня была её тайным гимном: о романтике, о которой она боялась мечтать вслух, о хрупкой надежде на свою историю любви. Это было признание в собственной сентиментальности, которую она так тщательно прятала. Она замялась, её пальцы зависли над экраном. А вдруг он посмеётся? Сочтёт наивной? Сравнит свои сложные, взрослые мелодии с её «девичьей» лирикой? Она сделала глубокий вдох и, преодолев стыд, ответила. Элен: «Мне нравится Indila… «Love story».» Она послала сообщение и тут же судорожно сжала телефон, как будто хотела забрать слова обратно. Сердце колотилось где-то в горле. Ишака увидел название. Он не засмеялся, напротив, его лицо стало очень внимательным, почти благоговейным. Он тут же нашёл песню и включил её и просто слушал. Зазвучал хрупкий, прозрачный голос Индилы. Текст о мечте, о полёте, о любви, которая стоит риска. И он увидел. Увидел не просто песню, а отражение Элен. Ту самую, что спрятана за тревогой и самокритикой: романтичную, верящую в чудо, хрупкую и бесконечно сильную в своей надежде. Эта музыка была такой же, как она: нежной, красивой, скрывающей глубокую эмоцию под кажущейся простотой. Он слушал, и в его груди разливалось щемящее чувство нежности и защиты. Она доверила ему это. Свой секретный сад. Ишака: «Она прекрасна. Как и вкус у той, кто её любит.» Он послал сообщение и откинулся на спинку дивана, глядя на мерцающие гирлянды. В комнате тихо звучала уже её песня, поставленная на повтор. Он улыбался. Между ними, сквозь километры ночного города, протянулась новая, невидимая нить. Теперь он знали не только ее боль, но и мелодию ее души. И это было началом чего-то гораздо большего, чем дружба. Это было начало понимания. Элен: «Расскажи мне больше о своем доме, о своей семье. Мне все интересно.» Ишака увидел её сообщение, и первым чувством стала не радость, а лёгкая паника, мгновенно сменившаяся глубокой нежностью. «Дом». Для него это слово было не географией, а запахом земли после дождя, криком неугомонных племянников, тяжестью и сладостью домашнего авокадо. С чего начать? Как описать небо, которое в Руанде кажется ближе, или звук ветра в эвкалиптовых рощах, не звуча как туристический буклет? Пока он подбирал слова, пришло ещё одно сообщение. Элен: «Ты видел, как растет кофе?» Вопрос был таким невинным, детским, чудесным. Конечно, он видел. Кофейные деревья с глянцевыми листьями и зелёными, потом алыми ягодами были частью пейзажа, как для парижанина были каштаны. Но для неё, выросшей среди бетона и супермаркетов, это, наверное, казалось экзотикой. Её любопытство, направленное на такие простые вещи его мира, вызывало в нём тёплую, щемящую волну. Она не спрашивала о стереотипах. Она спрашивала о кофе. Как ребёнок, открывающий мир. Ишака: «Да, видел. Хочешь тоже посмотреть?» Он почти физически представил, как стоит рядом с ней на склоне холма, показывает на ряды деревьев, а она щурится от непривычно яркого солнца… Он отогнал эту картинку и начал печатать, пытаясь быть проще, честнее. Ишака: «В Руанде очень красиво. У нас есть спящие вулканы. Почти всегда светит солнце. У моей семьи есть дом. В саду есть дерево, на котором растет авокадо. Ты никогда не пробовала такие авокадо. Они отличаются от магазинных. Мама часто делала на завтрак нам тосты с ним. Я четвертый ребенок в семье. У меня есть три брата и две сестры. Моя сестра хотела завести животное, но оказалось, что у меня аллергия на шерсть. И еще у нас нельзя держать их в доме. Только на улице.» Он перечитал. Вышло сбивчиво, как поток сознания: природа, дом, семья, детская аллергия. Но в этом был весь он и его корни, и тепло семейного гнезда, и даже маленькая уязвимость. Он послал, чувствуя странную наготу, будто показал ей старый, заветный фотоальбом. Элен получила его сообщения. Первое сообщение заставило её смущённо отпрянуть. Это звучало как приглашение в будущее, в путешествие, в его мир. Слишком смело, слишком… реально. Она была не готова. Но второе сообщение… Она начала вчитываться. Спящие вулканы. Всегда светит солнце. В её пасмурной жизни, в её душе, где бушевали свои извержения, это прозвучало как описание рая. Дом. Свой дом. Не квартира, отравленная воспоминаниями, а место с садом. Авокадо с дерева. Для неё авокадо был безликим плодом в сеточке из супермаркета. А у него они были личные, с историей, с вкусом детства. И семья… Шесть детей. Её сознание не могло даже охватить этот шум, эту любовь, эту… нормальность. Аллергия на шерсть… такая бытовая, человеческая деталь. Это было не описание страны, а рассыпанные кусочки пазла его счастья. И от этого её собственный мир показался ей убогим и серым. Элен: «Что ты, я бы не смогла уехать так далеко. И вообще… я была бы там белой вороной. Слишком много внимания.» Она написала это почти рефлекторно, защищаясь. Девушка представила как все взгляды будут прикованы к ней и ей стало дурно от одной этой мысли. Элен: «Ого, у вас у всех такие большие семьи? Я никогда не пробовала авокадо, хоть и видела их в магазине.» Слова вырвались как признание в какой-то ущербности. У неё не было ни авокадо с дерева, ни большой семьи. Только пустота. Ишака: «В Руанде ты не была бы белой вороной. Там достаточно белых людей, чтобы ты не привлекала лишнего внимания. А если бы тебя это смущало, то пару дней под руандским солнышком сделали бы тебя тоже довольно шоколадной.» Мужчина улыбнулся от собственной шутки, пытаясь представить Элен загорелой, с веснушками на носу и светлыми, выгоревшими на солнце прядями волосах. Ему казалось, что легкая смуглость подошла бы ей, сделала бы менее призрачной. Но тут же он мысленно поправился: она прекрасна любой. Ишака: «Да, у нас у всех довольно большие семьи.» Элен: «Ты всё пытаешься сделать подгорелым? И наггетсы и молочный коктейль и даже меня? Тебе так нравится черный цвет?» Она поймала себя на лёгком, почти кокетливом тоне. Это было ново и страшно. Элен: «А ты тоже хочешь большую семью?» Она отправила это до того, как подумала. Вопрос выскользнул из самых потаённых, запретных уголков её души, где до сих пор жила та девушка, что мечтала о детском смехе в доме. И тут же, как ледяной душ, привычная волна стыда накрыла её с головой. «Идиотка! Зачем спрашиваешь? Ты же знаешь, что для тебя это закрытая тема! Ты ставишь его в неловкое положение!» Удалять было поздно. Она сжала телефон и зажмурилась, ожидая его смущённого молчания или неловкой отговорки. Ишака прочел. Первый вопрос вызвал у него улыбку. Второй - остановил. Он понимал, что это не просто любопытство. Но он не знал, что еще скрывалось за ним. Поэтому решил быть абсолютно честным. Ишака: «Черный цвет правда красивый. Но нет. Мне нравится твоя белая кожа, видеть, как ты краснеешь, когда смущаешься. Она прекрасна. Ты прекрасна.» Он набрал это, не стесняясь. Она должна была это знать. Должна была слышать это от кого-то. Ишака: «Да, я тоже хочу большую семью. Думаю, что не меньше троих детей.» Элен прочла его ответ. Первая часть, про её кожу, заставила кровь броситься в лицо, подтверждая его слова. Ей стало тепло и не по себе. Но вторая часть… «Не меньше троих детей». Эти слова были светлыми, чистыми, какими должны быть мечты о семье. Она задумалась, и её руки снова оказались быстрее разума и стыда. Пальцы сами выстукивали следующий вопрос, логичный и убийственный: Элен: «А ты должен будешь жениться на женщине из Руанды?» Её вопрос был честным и оттого ещё более душещипательным. Она мыслила категориями, вбитыми в неё всей жизнью. Ведь ее учили, что она должна выйти замуж за француза, потому что француженка. Значит он как руандиец должен жениться на руандийки. Это звучало логично в ее голове. Ишака смотрел на её вопрос, и что-то внутри резко и болезненно кольнуло. Не обида, а острая жалость и досада. Она не видела себя рядом с ним. Она даже не допускала такой мысли. Ишака: «Нет, мы ж не в средние века живем. Когда родители подбирали идеальную пару.😁 Я сам выбираю, на ком мне жениться.» От его ответа Элен стало от чего тепло. Она не могла понять почему именно. Ишака: «А что насчет тебя? Он обязательно должен быть французом?» Такой ответочки Элен не ожидала. Ещё месяц назад она бы, не моргнув глазом, ответила: «Конечно. Кем же ещё?» Это было бы правдой. Но сейчас… Сейчас в её жизни появился Он. Человек, для которого национальность, цвет кожи, место рождения были просто деталями, а не пропуском в её будущее. Она думала так минут десять, лихорадочно ища ответ в себе. Все старые шаблоны рассыпались в прах. Элен: «Я не уверена. Думаю, что это не так важно. Просто, если он будет не французом, то ему будет сложно поладить с моей семьей.» Она не нашла красивого ответа. Поэтому сказала правду, горькую и циничную. Её главным аргументом против счастья был не закон или предрассудки, а её же токсичная семья, которая отравила всё. Ишака: "А что насчет семьи? Ты хочешь большую семью или маленькую?" Его вопрос, такой естественный и простой, обрушился на неё всей тяжестью неразрешённой травмы. Какая разница, чего она хочет? Её желания были предательским фантомом, игрой воображения, которую её собственное тело называло ложью. И отказывалось выполнять. Она почувствовала, как горячая, колючая волна подкатила к горлу, а к глазам поступила предательская влага. Она резко подняла их к потолку, закусив губу до боли, не давая себе заплакать. Не сейчас. Не из-за этого. Не перед ним. Немного успокоившись она ответила. Элен: "Раньше я хотела большую семью. Но сейчас я не знаю, чего хочу." Это была правда, выжженная дотла. Раньше, замужем, она мечтала о доме, полном смеха, о маленьких ручках, обнимающих её шею. Теперь… Пройдя через ад диагноза, предательства и развода, она разучилась хотеть. Желание причиняло боль. Гораздо безопаснее было ничего не хотеть, особенно того, что было для нее навсегда потеряно. Она послала сообщение и отбросила телефон на подушку, как раскалённый уголь, свернувшись калачиком и прижав ладони к горящим векам. Диалог, начавшийся с солнечных вулканов, закончился в холодных руинах её собственной несбыточной мечты. Тишина в комнате снова стала звенящей, но теперь она была наполнена эхом его безмятежного «троих детей» и её собственной, оглушающей пустотой.