Это не важно

Мужчина лежал на кровати неподвижно и всматривался в очертания комнаты, вырисовывающиеся в наступающем утре. Его взгляд с любопытством сканировал предметы, которые её окружали. Которые могли рассказать так много е ее душе. Он рассматривал книжную полку Элен. Классика, стоящая ровным, почти парадным строем: Гюго, «Отверженные». Конечно же, вечный «Маленький принц», плёнка на корешке говорила о частом чтении. Рядом стояла стопка потрёпанных женских романов с яркими обложками. И тут же стоял Достоевский. Он прищурился, напрягая зрение: «Преступление и наказание». В уголке рта дрогнула лёгкая, понимающая улыбка. Ему казалось, что Элен даже в литературе мечется между бездной страданий и хрустальной верой в сказку, между грузом вины Раскольникова и наивной мудростью Лиса. Он не читал Гюго, но одно название «Отверженные» говорило само за себя. Да и были ли у Гюго лёгкие романы? Нет, подумал он, все они, должно быть, полны борьбы и слёз. Как и её жизнь. Рядом с ним, свернувшись калачиком у самого его бока, прижавшись лбом к его ребрам, спала Элен. Её тёмные волосы растрепались по подушке живым, тёплым хаосом. Лицо, обычно такое напряжённое, сейчас было немного опухшим из-за слёз, что она проливала полвечера. Дыхание её было ровным, а лоб, прижатый к его коже, излучал доверчивое тепло. И из-за этого Ишака боялся пошевелиться. Боялся сдвинуть мышцу, глубоко вздохнуть, нарушить этот хрупкий, совершенный баланс. Разбудить её значило бы развеять волшебство этого момента. Ему оставалось только лежать и сознательно, капля за каплей, впитывать эти ощущения. Её вес на матрасе, тепло и беззащитность, что она доверила ему. «А это что?» — его взгляд упал на нижнюю полку. Среди книг там лежали несколько глянцевых томов по дизайну. Он напряг зрение, пытаясь разглядеть мелкий шрифт. Дизайну… чего? Интерьера? Одежды? Логотипов? Но не мог, не потревожив её сон, подняться и подойти ближе. Слишком далеко. Но сам факт осветил в нём новую искру интереса. Значит, у Элен есть какое-то тайное хобби, невысказанная мечта, о которой он ещё не слышал. От этой мысли стало и тепло, и любопытно. У него была вся жизнь, чтобы узнать обо всём. Так зачем же спешить? Пусть тайны раскрываются по одной, как лепестки цветка. Это ожидание было сладостно. Вдруг девушка сквозь сон издала короткий, забавный, прихрюкивающий звук. Нечто среднее между вздохом и храпом. Звук был таким неожиданно милым и человечным, что вывел мужчину из потока мыслей. Он опустил на неё взгляд, и всё его лицо осветилось такой нежностью и обожанием, что казалось, что он сиял ярче, чем мир за окном. Он тихо, одними губами, улыбнулся, глядя на её макушку, торчащую из-под одеяла, на этот беззащитный завиток волос на виске. Элен начала ёрзать сквозь сон. Она повернулась на спину, её рука бессознательно взметнулась и упала на подушку над головой, чуть не задев его подбородок локтем. Она приоткрыла рот, губы беззвучно шевельнулись, словно она о чём-то спорила во сне. А потом, резко, перевернулась на противоположный бок, отворачиваясь от него, унося с собой всё тепло и одеяло вместе с собой. Она по привычке укуталась в него чуть ли не с головой, не оставив ему даже маленький кусочек. Ишака не двинулся с места. Он лежал, чувствуя, как простыня рядом остывает, и продолжал смотреть на её спину, на очертания плеча под тканью. Смотрел всё с тем же выражением безмерной, терпеливой нежности. Она украла одеяло, отвернулась. Но для него по-прежнему была его личным, непредсказуемым, самым драгоценным чудом, которое просто… перевернулось на другой бок. Ишака помнил, что обещал ей какао. Может, сейчас, после всего, это уже и не было так важно. Но он дал слово. И, что куда важнее, он хотел сделать для неё что-то простое и доброе, создать ритуал утра после. В рюкзаке у него лежали запасённые со вчера хорошее какао и маленькая коробочка маршмеллоу. Он хотел предусмотреть всё, как мальчик, готовящийся к самому важному свиданию в жизни. Осторожно выбравшись из постели, он стоял, глядя на её спящую фигуру, закутанную в одеяло, и в его груди расправил крылья тихий, безмерный восторг. Мужчина взял с пола свои джинсы затем на цыпочках вышел в коридор, где на ходу натянул их. На кухне он стал тихо исследовать ее мир. Печку найти было легко. Но где тут у неё живёт посуда? Он аккуратно, почти беззвучно открывал шкафчики, и каждый из них был маленьким откровением. В одном был идеальный порядок в другом, лёгкий хаос, а в третьем, скромный набор посуды без излишеств. Наконец он нашёл небольшую кастрюльку с толстым дном, которая идеально подходила для какао. Достав свои запасы, мужчина приступил к своему волшебству, полному тепла: насыпал какао, осторожно влил молоко, стараясь, чтобы ложка не звенела о стенки. Пар поднимался к его лицу, неся с собой аромат детства, уюта и обещанного счастья. Тем временем Элен начинала медленно всплывать из глубин сна. Сознание возвращалось легкими волнами. Сначала появилась приятная тяжесть в мышцах, тепло внизу живота, расслабленность. Она неспешно потянулась, и ее тело выгнулось в дугу, как у котёнка. На лице, ещё не открывшем глаза, расцвела сонная, блаженная улыбка. Она перевернулась на другой бок, и нос уткнулся в наволочку. И тут обоняние, проснувшееся первым, нанесло первый, самый нежный удар. Сквозь тонкую ткань она вдохнула его запах. Запах, который теперь ассоциировался с безопасностью и страстью. Она прижалась лицом к ткани, впитывая его, как будто хотела вобрать это ощущение в себя навсегда. Но сон отступал, и за ощущениями пришло осознание. Медленно в памяти всплывали картины: тепло его груди под ее щекой, его тяжёлая, успокаивающая рука на ее спине, его дыхание у неё над головой. От этих мыслей лёгкий, стыдливый румянец залил щёки и шею. Эта нежность, эта близость смущали до глубины души. Элен стало неловко от самой себя, от эмоциональной наготы и резко перевернувшись на спину, она накрылась с головой одеялом, создав тёмную, душную крепость, и несколько раз, по-детски, стукнула пятками по матрасу. Девушка пыталась выбросить переполнявшие ее противоречивые чувства. Восторг, стыд, нежность. Перед закрытыми глазами в темноте под одеялом всплыл его образ. Карие глаза, полные такого бездонного тепла и принятия. И его слова, тихие, но чёткие, как клятва: «Я никуда не уйду.» «Он… он дал слово…» — пронеслось у неё в голове, и что-то дрогнуло в глубине, оттаяло. Но следом, как лавина, накатили другие воспоминания. Отчётливые, яркие, постыдные. Как она накинулась на него, как вела себя распутно, раскрепощённо, без тени привычной скованности. Как стонала прямо в его губы, теряя контроль над каждым звуком… От этой лавины сознание, привыкшее к самоедству, взбунтовалось. Она резко села, всё ещё будучи укутана одеялом с головой, как призрак. «Нет-нет-нет…» — забилась в панике мысль, запуская знакомую, убийственную схему. — «Теперь он точно думает, что я сумасшедшая. Непредсказуемая. Ненормальная. Я всё испортила!» Но… вслед за паникой, из-под слоя стыда, пробились другие чувства. Воспоминания о его прикосновениях, о шершавых ладонях на её бёдрах, горячих губах на шее, сильных руках, которые держали ее так уверенно. Эти воспоминания не обжигали стыдом, а согревали. Она вспоминала удовольствие. Не свою «распутность», а свою свободу. Не его возможное осуждение, а его ответный жар, то как он полностью уступил её воле. Девушка медленно протянула руку и прикоснулась к своей шее, месту, где, казалось, до сих пор тлели отпечатки его поцелуев. И на её губах, в темноте под одеялом, расцвела настоящая, лёгкая, почти озорная улыбка. Ей стало легче. Воздух под одеялом перестал быть давящим. Собравшись с духом она сбросила с себя одеяло. Прохладный воздух комнаты обжёг кожу. Элен быстро, не глядя на пустую половину кровати, накинула первую попавшуюся кофту и трусы. И, сделав глубокий вдох, вышла из комнаты навстречу утру, навстречу ему, навстречу последствиям своего вчерашнего безумия, в котором теперь было больше света, чем тьмы. Она застала его на кухне в самый ответственный момент. Ишака, склонившись над столешницей с сосредоточенно, пытался аккуратно выложить маршмеллоу на вспененную шапку сливом на какао. Между его бровей залегла лёгкая складка, губы были плотно сжаты. Его вид излучал серьёзность, несоразмерную простому утреннему ритуалу. Он хотел, чтобы всё было идеально. Он стоял в одних джинсах, с оголённым торсом. Утренний свет из окна ложился на его широкую спину и плечи, подчёркивая рельеф мышц. Такой естественный, сильный. На мгновение это смутило Элен, ударив волной стыдливой теплоты, но тут же она осознала свою собственную «экипировку», ведь на ней была только длинная, просторная кофта, и больше ничего. Они оба были хороши в этом состоянии утренней, домашней незащищённости. Заметив её тень в дверном проёме, мужчина повернулся. И в тот же миг всё напряжение с его лица растворилось, сменившись таким ясным, солнечным сиянием, что, казалось, в комнате стало светлее. — Элен, доброе утро. Его голос был низким, немного хриплым от сна, и прозвучал так тепло и интимно, что её сердце ёкнуло. Она улыбнулась в ответ, сначала неуверенно, а потом чуть шире. Открыла рот, чтобы ответить тем же, но… — И… — звук застрял у неё в горле. «Черт», — с внезапной, тоскливой досадой пронеслось в голове от осознания, что она не может ответить ему так же. — И тебя с добрым утром, — выпалила она наконец, стараясь звучать небрежно, и тут же внутренне сжалась в комок, молясь, чтобы он не заметил этой микро-заминки, не понял, что она хотела произнести его имя. Она скользнула на стул за кухонным столом, пытаясь стать как можно меньше. Он же, не проявляя ни тени смущения, пододвинул к ней кружку, что украшал с таким усердием. Пар поднимался от тёмной жидкости, увенчанной белым облачком зефира. Потом он поставил вторую кружку и сел рядом так, что его голое плечо оказалось в сантиметрах от её руки в рукаве кофты. — Ты выглядишь чудесно, — произнёс он, и его взгляд, скользнув по её лицу, был наполнен таким неподдельным, мягким обожанием, что ей стало не по себе. И тут её осенило. Она даже не взглянула в зеркало. Её волосы, должно быть, представляли собой эпическую гриву спутанных темный прядей, торчащих в стороны после сна и страстной ночи. Вечерняя дуля держалась из последних сил, где-то на затылке, стараясь удержать хоть что-то. Лицо было все еще немного опухшим. А он… он видел в этом красоту. Она неуклюже потянулась руками к голове, пытаясь пальцами собрать непокорные пряди в некое подобие порядка, пригладить их. Но волосы, будто заряженные её же смущением, отказывались слушаться и как только она убирала руки тут же так же хаотично и запутано падали на плечи, стояли торчком по бокам. Это жалкое, тщетное усилие только усиливало её ощущение нелепости. Спасаясь, она опустила глаза в свою кружку. В тёмной глади какао отражался её собственный смущённый силуэт и кусочек белого зефира. Ей отчаянно хотелось что-то сказать в ответ на его комплимент. Что-то тёплое, умное, достойное. «Спасибо?» — мысль промелькнула и была тут же отвергнута. Нет, это было не то. Совсем не то. Не выражало ее чувств. А она… она чувствовала, что он действительно чудесен. С его утренней щетиной, сосредоточенными бровями и этим абсурдно серьёзным отношением к какао. Но слова застревали комом в горле, скованные страхом показаться слишком навязчивой, слишком… нуждающейся. Телефон Элен, забытый со вчерашнего вечера, лежал на углу стола. Она не хотела о нём думать. В этом пузыре кухонного утра, в аромате какао и его близости, было неважно всё, кроме шепота этого момента. Элен сделала глоток. Напиток был не просто вкусным. Он был напитанным чем-то неуловимым, терпким, сладким, уютным. Потому что Ишака вложил в него нечто большее, чем какао-порошок и молоко. Он вложил своё внимание, своё обещание, своё тихое счастье от того, что она здесь. От этой мысли её лицо, ещё опухшее от сна, тронула лёгкая, почти невидимая улыбка. Это было так невообразимо просто и так бесконечно мило. Но даже самые сокровенные, сладкие моменты не могут длиться вечно. Её телефон завибрировал, нарушив тишину мерзким, настойчивым жужжанием. Она на автомате посмотрела на экран. Ишака, словно ведомый её внезапной настороженностью, повторил движение, и его взгляд тоже упал на вспыхнувшее уведомление. Гийом: «Здравствуй, Элен. Я никак не могу выкинуть то, что произошло вчера и хотел бы поговорить сегодня за обедом. Может, в нашей кофейне?» Ишака медленно перевёл взгляд обратно на Элен. И увидел, как исчезает чудо. Её лицо, только что расслабленное, с той самой призрачной улыбкой, окаменело. Мышцы вокруг рта и глаз напряглись, взгляд потух и ушёл внутрь, в какую-то тёмную кладовую страха. Она вся съёжилась, будто получила не сообщение, а физический удар. Мужчина не знал, кто такой Гийом, но в этот момент возненавидел его всей душой. Потому что тот заставил его маленькую, оттаявшую Элен снова спрятаться в ледяной панцирь. — Всё хорошо? — осторожно, как будто приближаясь к раненому зверю, спросил он. Девушка вздрогнула от его голоса, словно он выдернул её из глубокого, страшного транса. Она моргнула, пытаясь вернуться в реальность. — А? Да… — её ответ был пустым, эхом, в котором не было ни капли убеждённости. Она сама в него не верила, но отчаянно хотела, чтобы он поверил, чтобы не лез, не спрашивал, не разрушал хрупкое перемирие с собой. Она помялась, крутя кружку в руках, и её голос прозвучал так тихо: — А тебе не интересно… — девушка опустила глаза в тёмную гладь какао, — …моё прошлое? Элен затаила дыхание, ожидая его ответа и ужасаясь ему. Все вчерашние кошмары, все демоны сомнений вернулись одним махом, вызванные несколькими строчками на экране. — Интересно, — его голос был спокоен и мягок, как тёплое одеяло. — Но это не даёт мне права лезть в твою душу. Если ты захочешь мне что-то рассказать, то я буду рад. Если не захочешь, то не страшно. Он сделал паузу, глядя на её склонённую голову, и добавил, вкладывая в каждое слово непреложную истину своего мира: — Важно только настоящее и будущее. Его слова немного окутали её, как мягкий пар от какао, но не проникли внутрь, не растворили лёд. Внутренний голос не получил достаточно пищи, чтобы утихнуть. — А что… если бы ты узнал… что-то… — она замялась, ища слово, которое не резало бы так больно. — …нехорошее… ты бы продолжил… — она вновь впала в ступор. Как назвать это? То, что было между ними этой ночью, этим утром? Единственное, что пришло на ум, было предательски мелким, убогим словом, совершенно не подходящим к тому, что бушевало у неё в груди. — …дружить со мной? «Дружить…» — мысленно, с горькой усмешкой, повторил Ишака. Сердце его кровно укололо. — «После всего… после доверия в твоих глазах… Я для тебя всё ещё просто «друг»?» Боль была острой и мгновенной, но он подавил её. Сейчас речь шла не о его ранах. — Нет ничего, что заставило бы меня отвернуться от тебя, — сказал он твёрдо, наотрез отказавшись повторять её слово. Он не будет называть это дружбой. Не теперь. Она тяжело улыбнулась кривой, неверящей гримасой, словно его слова были красивой, но наивной сказкой, которую рассказывают детям. Словно её «грех» был таким чудовищным, что он просто не понимал масштабов катастрофы. — Ты можешь рассказать мне всё, что угодно, не переживая о таких вещах, — добавил он, и в его голосе звучала непоколебимая уверенность, которую она не могла постичь. Элен молчала, внутренне взвешивая его на невидимых весах. Искренен ли он? Не сломается ли его терпение? Не станет ли её правда непосильной ношей для него? Она подняла на него взгляд, и в его глубоких глазах она увидела не любопытство, а бездонное терпение. Не страх, а тихую мудрость. Готовность ждать столько, сколько нужно, и принять всё, что она даст. Поэтому она тяжело, с надрывом вздохнула, будто собираясь поднять неподъёмную плиту со своей души. — Я… — голос сорвался. Она зажмурилась, прикусила губу до боли. По её лицу прошла гримаса страдания, скулы напряглись, глаза наполнились блестящей, предательской влагой. Нижняя губа задрожала мелкой, неконтролируемой дрожью. Это было невыносимо тяжело. Она отвернулась, не в силах вынести его взгляд. Но слёзы уже потекли по щекам. Тихие, беззвучные, отчаянные. — Я… не… могу… — каждое слово давалось с мукой, она глотала воздух, ком боли, что рвался наружу вместе с признанием. Последнее слово висело в воздухе тяжёлым, ядовитым плодом. Произнести его в присутствии Ишаки значило вывернуть наизнанку самую сокровенную, самую кровоточащую часть себя. Ей нужны были силы. И он давал их ей просто молчанием, просто своим присутствием. Ишака смотрел на неё, и его собственная душа скрипела от боли. Он не знал, что она скажет, но её страдание было физически ощутимо, оно резало его по живому. Ему дико хотелось вмешаться, обнять, остановить, закричать «не надо!». Но она сама решилась. Она искала в себе силы довериться. И он должен был уважать этот невероятный, мучительный акт храбрости. Его собственное лицо стало напряжённым и суровым, а в уголках глаз заблестели ответные, беспомощные слёзы сострадания, которое разрывало его грудь. Элен сделала ещё один глубокий, сдавленный, прерывистый вдох и выдохнула своё проклятие: — …родить… Слово упало на тихую кухню, как приговор. И после него все силы, сдерживавшие плотину, покинули её. Она зарыдала громко, надрывно, всеми теми слезами, что копились годами. Потому что рана не зажила. Она просто прикрылась тонкой коркой, которую она добравольно сорвала, доверившись ему и обнажив сырую, пульсирующую боль. «Моя ж ты хорошая…» — его сердце сжалось так, что стало трудно дышать. — «Так вот что тебя грызло изнутри. Так вот почему ты не хочешь подпускать к себе слишком близко… считаешь себя недостойной…» Эмоции захлёстывали его с головой, ком подкатил к горлу. Он резко встал со стула. Девушка услышала скрип, её тело инстинктивно напряглось в ожидании, в предвкушении того, что он сейчас развернётся и уйдёт, как и должен поступить нормальный мужчина, узнав такую новость. Элен уставилась в пол, в противоположную от него сторону, уже готовясь к финальному одиночеству. — Это не важно! — его голос прозвучал прямо перед ней. Он опустился на колени, оказавшись ниже нее, взял её холодные, беспомощные руки в свои и заглянул в заплаканные, опустошённые глаза, которые она так отчаянно прятала. — Это не делает тебя плохим человеком. Ни капли. Его слова не вписывались в её реальность. Они были абсурдны. «Что?» — её глаза, полные слёз, широко раскрылись от непонимания. Губа задрожала ещё сильнее. — Ты не понимаешь! Я не смогу исполнить твоё желание! Не смогу родить тебе! Вообще не смогу! — она сорвалась на крик, полный такого отчаяния и ярости к самой себе, что, казалось, стены задрожали. Она пыталась донести до него чудовищность своей «поломки», своё клеймо «бракованного товара». Её затрясло мелкой дрожью. Она подскочила, вырвав руки, и повернулась к нему спиной, подняв их над головой в жесте беспомощной ярости, словно хотела вцепится в свои волосы. — Как ты не понимаешь?! — её голос срывался, дрожал, захлёбывался слезами. Она бессильно опустила руки. — Я сломана… — это уже был не крик, а тихий, страшный выдох, полный окончательной капитуляции. Ишака встал. Подошёл к ней вплотную. И она, ожидая холодности, отвращения, увидела в его глазах не это. Его лицо выражало глубочайшее, выворачивающее сострадание. Он сам ели сдерживал слёзы, она видела, как блестят его глаза. Мужчина мягко, большими тёплыми пальцами стёр с её щёк мокрые дорожки. А потом крепко, почти болезненно обнял её, прижал к своей груди со всей силой, на какую был способен. Чтобы донести до каждой её клетки, что она не одна. Что он здесь. И никуда не уйдет. — Это не важно! — повторил Ишака уже в её волосы, и в его голосе звучало твёрдое убеждение. — Не говори так! — ему было физически больно слышать, как она себя уничтожает. Он отодвинулся ровно настолько, чтобы увидеть её лицо, и поднял его к себе за подбородок. — Если ты захочешь, то мы найдём лучших врачей. Если захочешь, то возьмём приёмных детей! — его слова лились уверенным, спокойным потоком, выстраивая перед ней совершенно иную карту будущего, где её трагедия была не тупиком, а всего лишь одним из поворотов. — Прекрасных, как ты. Если захочешь. Он смотрел ей прямо в глаза, и его взгляд был чист и ясен. — Мне достаточно просто, чтобы ты была рядом. Она зажмурилась, не в силах выдержать этот шквал непривычной, безоговорочной любви. Новая волна слёз, уже от другой, щемящей боли… боли от надежды, хлынула из неё. Нос покраснел, глаза распухли, губы кривились в гримасе, где смешались непонимание, боль и первый робкий проблеск веры. — По…почему? — выдохнула Элен, потратив на этот единственный вопрос все оставшиеся силы. И, не дожидаясь ответа, который её разум сейчас всё равно не смог бы вместить, она обмякла и снова упала на его плечо, продолжив плакать. Но теперь это были слёзы не только боли, но и того чудовищного облегчения, когда с души снимают гирю, которую ты нёс в одиночку годами. Он не мешал. Не утешал пустыми словами. Просто был. Держал. Гладил по волосам. И своим молчаливым присутствием говорил громче любых клятв: «Я принимаю тебя целиком. Всю.» Все еще не в силах говорить ровно она решила ответить на его вопрос, что он задавал ей вчера: — Я... хочу большую... семью, — ее голос срывался на более громкие звуки на некоторых словах, Элен всхлипывала. — Хорошо, — тихо говорил ей в ухо Ишака, — Все будет так как ты хочешь. Он прижал ладонь к её спине, точно над сердцем, как бы запечатывая эту клятву прямо в источник её боли и надежды. Мужчина понял, что она знает, чего хочет, но просто считала это невозможным. И сейчас, в эту минуту, она позволила себе произнести свое желание, мечту в его присутствии, для него. И он ценил это доверие. И надеялся, что разогнал хотя бы это тучи на ее душе. Ишака ощутил, как она прижала его крепче к себе после этих слов. Как обняла, желая верить. В его слова. В его обещание. В то, что она правда достойна любви.