Чудо размером с кружку какао

От ее ответа веяло таким холодом и выжженной пустотой, что физическая тоска, острая и глухая, пронзила бы любого. Ишака откинулся на спинку дивана, закрыв глаза. Он ощущал это отчаяние каждой клеточкой своего тела, будто оно было его собственным. Ее слова «не знаю, чего хочу» звучали не как растерянность, а как окончательное принятие чего-то тяжелого. «Что же случилось в твоей жизни, что ты перестала мечтать, верить в сказки и бояться любви?» — пронеслось у него в голове. Горькая, безответная мысль. Он горько усмехнулся про себя, понимая, что немалую, чудовищную часть в лепке этой «незнающей» Элен сыграла её мать. Та самая, что в праздник звонила дочери выяснять отношения вместо того, чтобы поздравить ее. Но что-то глубже подсказывало ему, что это ещё не всё. Рана была сложнее, страшнее. Не думал он, что человек может паниковать от простого человеческого тепла, съёжиться от прикосновения, пытаться сразу убежать, только из-за материнской критики. «Моя маленькая, хрупкая девочка… кто посмел разбить твои мечты?» Мысль была нежной и яростной одновременно. В ней была жалость, переходящая в гнев, и бессилие оттого, что он не знал врага в лицо. Не знал всего. Не мог изменить ход времени и все события, что привели к этому. Он снова перечитал ее сообщение. Каждое слово было кирпичиком в стене, которую она возводила вокруг себя. Ишака думал, как ответить. Как найти слова, которые не упадут в эту бездонную пустоту, не отзовутся гулким эхом, а станут… тонким, прочным мостиком обратно к жизни. Те, что не нанесут больше урона, не вскроют случайно раны. Подбирать слова было мучительно сложно. Он боялся, как бы неосторожным, слишком ярким словом не обжечь ее, привыкшую к холоду. Не спугнуть, не заставить уйти в себя. И тогда он решил взять ее же слова. Ишака: «Мы все порой не знаем, чего хотим. Это нормально. Ты можешь начать с чего-то простого.» Создать новую мечту с нуля было чем-то неподъёмным. Но можно начать с одного шага. С одного желания размером с ладошку. Он посмотрел на свое сообщение. Оно было безопасным, но… чего-то не хватало… Сердце его сжалось от страха быть навязчивым, но Ишака все-равно набрал новое сообщение, пальцы чуть дрожали. Это был риск. Но игра стоила свеч. Ишака: «Может, сейчас ты хочешь, чтобы я просто приехал и сварил для тебя какао?» Он послал и… замер. Шум города за окном, тиканье часов, всё исчезло. Всё его сознание было сосредоточено на ожидании ответа. Он предложил ей свое присутствие. Создать маленький островок тепла и нормальности посреди ее хаоса. Мужчина был согласен даже просто сидеть рядом и охранять ее кокон из одеяла или пледа, чтобы ни одна дурная мысль не пробралась к ней. Просто видеть, что с ней все хорошо. Элен могла не знать, чего хочет в глобальном смысле, от жизни, от будущего, от себя. Но он отчаянно надеялся, что она хочет хотя бы этого. Хочет видеть его рядом. Чтобы он просто был. И если сейчас в ее израненном сердце для него найдется место даже размером с ту самую кружку для какао, то этого будет более, чем достаточно. Он сидел в темноте, прижав телефон к груди, будто через него мог уловить биение ее сердца на другом конце города. Он ждал. И надеялся. Как никогда в жизни не надеялся ни на что.

***

Девушка лежала на кровати, отбросив телефон в сторону и уткнулась лицом в холодную наволочку. Только глаза, широко раскрытые и невидящие, торчали из этого укрытия, уставившись куда-то в стену, а может, и за неё. Куда-то в густой мрак собственных мыслей. «Какая же я дура…» — с горькой печалью пронеслось в ее голове. Слова были усталые, смирившееся. — «Ну и что, что он может жениться на девушке, которую выберет сам? Причём здесь я… ведь… я не смогу исполнить его мечту…» Такое простое осознание обрушилась на неё всей своей неоспоримой тяжестью. Его слова о свободе выбора, такие светлые и правильные, в ее реальности обернулись приговором. Он говорил о праве жениться на любой. А она слышала, что «на полноценной». На той, которая сможет дать ему тех самых «не меньше троих детей», о которых он писал. А она… К глазам с предательской быстротой подкатили горячие, солёные слёзы. Она зажмурилась, но это только выдавило их из-под век, и они двумя жгучими дорожками побежали по щекам, впитываясь в ткань. Подбородок напрягся в судорожной гримасе, сдерживая рыдание, а в горле встал тяжёлый, болезненный ком, сгусток всей её невысказанной боли, годами копившейся тишины. И тогда ее накрыло. Ощущениями, которые вырвались из самой глубины памяти ее тела. Она вновь ощутила ту боль, что преследовала её годами. Она вспомнила ту себя. Такую наивную, верящую в сказки, в любовь как в волшебство. Ту, что с таким трепетным, детским нетерпением ждала чуда. Из месяца в месяц. Из года в год. Она выстраивала целые ритуалы надежды: ложилась спать в определённой позе, пила особый чай, шептала глупые заговоры на растущую луну. «Всё это не страшно, — твердила та Элен себе, вытирая слёзы разочарования. — Просто ещё не пришло время. Да, именно поэтому. Просто ещё не время.» И она снова и снова заставляла свое измученное, преданное тело пытаться. Снова надеялась. Снова верила. А чудо не происходило. Оно упрямо молчало, оставляя ее наедине с нарастающим ужасом осознания. Руки опускались. Надежда умирала тихо, просто переставая дышать. Вера в чудо угасала, как свеча на сквозняке. А любовь… А была ли та любовь вообще настоящей? Или это тоже была часть сказки, иллюзия, построенная на песке её отчаянного желания? Элен глубоко, с усилием вдохнула, и воздух застрял где-то в груди, наткнувшись на невидимый пресс, сжимающий лёгкие. Ей было тяжело дышать от этой внезапно нахлынувшей давней агонии. И тут, сквозь слёзы и боль, прорвался самый страшный, самый уязвимый вопрос, который она боялась задать даже самой себе: «Если бы он знал об этом… то… остался бы?» Картина возникла перед ее закрытыми веками с ответом. Вот она говорит ему. Говорит эти слова. И видит, как тепло в его карих глазах медленно угасает, сменяясь сначала шоком, потом жалостью, а потом… потом той самой практической, разумной грустью, с которой люди отступают от слишком сложной проблемы. Она видела, как уголки его губ опускаются вниз, как брови слегка сводятся вместе. Она чувствовала кожей как все его тепло резко переменилось бы и стало чем-то холодным. Ей отчаянно хотелось верить, что Ишака другой. Что его доброта не поверхностная, а из самой глубины. Что он увидел бы в ней личность, которую можно полюбить. Что он всё равно остался бы рядом… Но горький, выстраданный годами опыт, пропитанный солью ее слёз, подсказывал ей другую, безрадостную правду. Чудес не бывает. А если в них верить, то будет больно. Слишком больно. Больнее, чем от удара половником. Больнее, чем от измены. Это боль тихого, медленного умирания надежды, которое длится годами и съедает тебя изнутри. Она лежала неподвижно, слёзы текли уже беззвучно, оставляя на наволочке тёмные пятна. Ее сердце, только что оттаявшее от его тёплых слов, снова сжималось в ледяной комок страха. Быть отвергнутой. Не нужной. У нее не было сил пережить ещё одно разрушение. Элен сама не знала, как долго лежала неподвижно, пока внутренняя буря вытаптывала в ее душе последние островки надежды. Она переваривала яд собственных выводов, и он разъедал всё изнутри. За окном давно стемнело, и комната погрузилась бархатный мрак, который идеально совпадал с ее состоянием. Стараясь отшвырнуть прочь эти грызущие душу мысли, как ненужный хлам, она села на кровати. Тело затекло, кости ныли. Нужно было встать, сделать что-то простое, например, просто попить воды, вернуть себе ощущение реальности, а не этого кошмарного внутреннего театра. Она спустила ноги с кровати, и ее босые ступни коснулись прохладного пола. И тут взгляд, все еще полный боли, скользнул в темноте к телефону. Он лежал экраном вниз на кровати, немой и таящий в себе целый мир, который существовал, пока она занималась саморазрушением и казнью собственных надежд. Девушка потянулась к нему и взяла с собой. При тусклом свете вытяжки, она сделала глоток ледяной воды, стоя посреди тихой кухни. Ей нужно было набраться мужества, чтобы посмотреть, что происходило там, снаружи, пока она добровольно окунала себя в пучину страданий и боли. Она разблокировала экран. Свет ударил в глаза, заставив щуриться. И ее ждало несколько сообщений. От Ишаки. Непрочитанное. Её сердце ёкнуло. То ли от страха, то ли от надежды. Гийом: «Хотел ещё раз поблагодарить за сегодня… и извиниться. Мне правда жаль.» Слова будто были пропитаны его терпким одеколоном. Они вызывали тошнотворную смесь злости, растерянности и той предательской ностальгической щемящей боли. Неизвестный номер: «Ну что там? Как прошла операция «Новый год»? Мне все-все интересно! Не томи!» С первыми двумя всё было понятно. Но последнее сообщение вогнало ее в полный ступор. Кто? Она открыла чат, и следом, как будто отгадав ее мысль, пришло ещё одно. Неизвестный номер: «Только не говори мне, что так и не сохранила мой номер! Боже, Элен! Так можешь только ты!» Неизвестный номер: «Мисс Рено, не могли бы вы снизойти и сохранить номер Мари? А ещё лучше не игнорировать её!» Мари. Имя ударило, как глоток шампанского. Такое же щиплющее, бодряще, возвращающее к жизни. Сообщения вызвали у Элен сначала смущение, жгучее и детское, ведь та была совершенно права, она так и не сохранила номер. А следом слабая, но настоящая улыбка тронула её пересохшие губы. Мари как всегда была… собой. Но сначала… сначала нужно было разобраться с другим. С тем, что щемило в груди. Элен открыла чат с Ишакой. Перечитала его последние сообщения: «…приехал и сварил какао». От этих слов, таких простых, веяло таким теплом и безопасностью, что ей даже показалось, будто она сквозь экран чувствует лёгкий, сладковатый аромат манго и сандала. Его запах. Это было так заманчиво, так… нормально. «Нет, — безнадежно, как заклинание, шептала её израненная душа. — Если подпущу его слишком близко… если позволю себе это… то потом, когда он всё узнает, будет только больнее. В тысячу раз больнее. Лучше сейчас. Лучше тишина.» Но тут поднял голос другой, едва живой, но не сдавшийся внутренний голос. Голос ее сердца, который она давно считала уснувшим навсегда. «А что, если…» — робко, но настойчиво заговорило оно. — «Что, если быть дурочкой, которая верит в чудеса… не всегда плохо? Что, если возможная будущая боль не должна отравлять настоящее? Что, если именно этот момент это и есть маленькое чудо, доступное тебе прямо сейчас? И ты имеешь на него право, даже если завтра мир рухнет.» Она помялась, все еще стоя посреди кухни, теряясь в собственной неуверенности, как в густом тумане. Пальцы дрожали над экраном. Сделать этот шаг было всё равно что шагнуть с обрыва в темноту, не зная, что внизу. Но оставаться здесь, в этой ледяной пустоте, было уже невыносимо. Она набирала сообщение, стирала, набирала снова. Наконец, выдохнув, она отправила то, что было правдой, без прикрас и брони: Элен: «Прости, что так долго. Оказывается, я хотела немного тишины. Но… если ещё не поздно и ты не передумал, то я очень хотела бы выпить какао, который варишь ты.» Она нажала «отправить» и, словно испуганный зверёк, обжёгший лапу, резко вышла из чата, погасив экран. Сообщение от Гийома она проигнорировала, оставив его висеть немым укором, который она сегодня не была готова трогать. Теперь она сидела за кухонным столом, сжимая в ладонях пустой стакан, и ждала. Ждала с волнением, которое перехватывало дыхание, и с ужасом, который леденил душу. Она ждала ответа от мужчины, который предлагал ей такие простые ответы на такие невероятно сложные, запутанные вопросы всей ее жизни. И в этой тишине, разрываемой только стуком собственного сердца, она впервые за долгое время не просто существовала, а жила в ожидании. Страшном, мучительном и бесконечно прекрасном. Если бы она только видела, как он облегченно выдохнул, увидев ее ответ, если бы только могла почувствовать, то тепло, что обволокло его душу просто от осознания, что в ее есть место ему. Возможно, тогда она была бы смелее. Буквально через час у ее порога стоял Он. Элен открыла дверь, всё ещё полная противоречий, как осеннее небо, где солнце борется с тучами, и дикого, щемящего волнения. Ишака запыхавшийся, будто бежал, а не ехал. Его тёмные волосы и широкие плечи были усыпаны хрупкими, тающими белыми снежинками, словно сама зима пыталась его украсить, но не могла удержаться на его тепле. В его карих глазах, когда он увидел ее, вспыхнуло что-то такое простое и такое огромное как чистая, безудержная радость. Словно они не виделись годами. Словно он преодолел не городские кварталы, а целое море сомнений. Он молча, с лёгкой, почти мальчишеской неловкостью, прошёл в коридор. Ему было безумно интересно увидеть ее мир. Ее дом, где каждый предмет, каждая пылинка могли рассказать о ней больше тысячи слов. И, если повезёт… прикоснуться к ее душе, не навредив. Он стоял в ее прихожей. Такой большой, такой живой, такой настоящий, что его присутствие, казалось, раздвигало стены. Он неловко, с какой-то трогательной серьёзностью, разматывал со своей шеи тёплый шерстяной шарф, который в его руках казался гигантским, больше его самого. Снял рюкзак, чтобы стянуть с плеч объёмную синюю куртку-пуховик. Его движения, обычно такие плавные и уверенные, сейчас были лишены всякой пластики, угловаты и оттого невероятно человечны, живы. Элен наблюдала. Не просто смотрела, она любовалась, затаив дыхание. Следила, как холодный синий отблеск от куртки ложится на его тёплую, кофейную кожу, делая ее на мгновение холоднее, почти бронзовой. Ее взгляд скользил по выступающим венам на его сильных запястьях, по резкому движению кадыка, когда он сглотнул, по этим прекрасным, упрямым кудряшкам, которые немного отросли с их первой встречи и теперь вились над его лбом маленьким, тёмным, живым облачком. Она изучала его лицо, немного растерянное, сосредоточенное на борьбе с молнией на куртке, и от этого невероятно открытое. Когда он, наконец, сбросил куртку, Элен увидела, как кожа на его шее и запястьях вновь обрела свой родной, согревающий оттенок, тёплый, как то самое какао, что он ей обещал. На нём был простой белоснежный свитер из плотной шерсти и тёмные джинсы. Ей нравилось, как белый цвет подчёркивал его. Выявлял эту тёплую, земную сущность, делал его ещё более… Ишакой. Она слишком сильно утонула в этом созерцании, рассматривая его так, словно видела впервые. Каждую деталь, которая складывалась в целое под именем Ишака. Она осознала, что раньше, скованная страхом и болью, была слепа. Не замечала этих мелочей, что делали его уникальным, живым, неповторимым. — Ну что, пойдём делать какао? — его голос, низкий и немного хриплый от холода, вывел ее из транса. Она подняла взгляд и утонула в его глубоких карих глазах, которые сейчас казались целыми вселенными, полными незнакомых ей, но манящих созвездий. — Я постараюсь его не сжечь, — неловко улыбнувшись, добавил он, проводя рукой по затылку. Но девушка словно не слышала его шутки. В ней что-то щёлкнуло, отцепилось, освободилось. Все страхи, вся горечь отступили перед одним простым, ясным, как удар колокола, чувством. Она сделала два маленьких, неуверенных шага в его сторону. Воздух между ними зазвенел от напряжения. — Я… знаю, чего хочу… — прошептала она так тихо, что это было скорее движение губ, чем звук. Но он услышал и замер, перестав дышать. «Пускай сегодня я буду дурой. Пускай завтра мой мир рухнет, разобьётся вдребезги о жестокую правду. Но сегодня… сегодня, прямо сейчас, я позволю ему стать моим чудом. Одним-единственным. Моим.» Она сделала последний, решающий шажок, сократив расстояние до нуля. И просто… обняла его. Позволила рукам, дрожащим от смелости, обвить его торс, уткнуться ладонями в плотную шерсть свитера. Позволила лицу зарыться в его грудь, ощутить тепло, исходящее от него целым потоком. Позволила себе вдохнуть полной грудью этот сложный, родной, целительный запах. Мороз, манго, сандал и что-то неуловимо своё, ишакино. Она просто позволила себе чувствовать. Позволила вырваться на свободу, пусть лишь на одно это мгновение, той маленькой, затравленной девочке внутри, которая отчаянно верила в сказки и которой так не хватало просто крепких, безопасных объятий. Ишака замер. Всё его тело оцепенело, будто он боялся, что любое движение, даже вздох, разрушит этот хрустальный, невозможный миг. Он не верил. Это было слишком похоже на сон, за который его душа молила все эти недели. Он чувствовал, как она сжимает его с силой, в которой была вся её накопленная боль и вся ее новая, хрупкая надежда. Чувствовал, как ее дыхание, горячее и прерывистое, прожигает свитер и касается его кожи, оставляя невидимый, но пылающий след. «Инимбура… работает.» — с теплом пронеслось в его голове. Осторожно, с благоговением, он позволил своей большой ладони лечь ей на спину, между лопаток. Она не вздрогнула. Не отпрянула. Ее тело, обычно такое напряжённое, обмякло, доверилось. Тогда, больше не в силах сдерживаться, Ишака позволил себе ответить. Разрешил своим рукам обнять ее в ответ, прижать к своей груди так крепко, как мечтал всё это время, но боялся даже в мыслях. Он опустил лицо, уткнувшись носом в ее тёмные волосы, пахнущие простым шампунем и чем-то неуловимо ее. В этот момент она казалась ему такой маленькой, такой хрупкой, такой беззащитной. Его девочкой. Которая, преодолев все внутренние бури, разрешила себе на мгновение поверить в чудо. И этим чудом, по какому-то невероятному везению, был он. — Не уходи… — прошептала она ему в грудь, в плотную шерсть свитера, и в этом шёпоте была вся ее вселенская тревога, эхо тех мыслей, где он, по ее же чёрному сценарию, просто должен был её оставить. Она подняла голову, не размыкая объятий, и вновь встретилась с ним взглядом. В его карих глазах она не увидела ни тени того отступления, которое так ясно рисовало ее воображение. Там была только теплота и что-то еще такое нежное и поглощающее. И в этот миг в ней, где-то глубоко в ее душе, что-то окончательно открылось. Она позволила себе делать то, чего хотела. Ее рука, почти невесомая, поднялась к его лицу. Подушечки пальцев коснулись щеки, такой тёплой, с лёгкой шероховатостью после холода. Потом скользнули к уху, нащупав его сложную, хрящеватую форму. И наконец, утопились в его волосах. В этих упругих, пружинистых, живых кудряшках, которые у корней ещё хранили прохладу улицы, а сверху уже согрелись. Она позволила себе это. Просто наслаждаться тактильной реальностью его. Его теплом, его объятиями, этим удивительным ощущением под ладонью, которое доказывало, что он здесь. Ей настолько нравилось всё, что делало его Ишакой, текстура его кожи под ее большим пальцем, когда она провела им по скуле, тёплый ворс свитера под ее другой ладонью, даже то, как он чуть замер, когда ее пальцы углубились в его кудри, что ей было всё равно, если он подумает, что она странная. Ее пальцы блуждали по его голове, запоминая каждый завиток, ей хотелось оставить это ощущение от прикосновения на пальцах как можно на дольше. — Я никуда не уйду. — Его слова прозвучали прямо над ее головой, тихим, вибрирующим басом, который отозвался во всем ее существе. От этих слов в груди распахнулось что-то тугое и скованное. Ее рука спустилась с его волос к мощной шее, ощутив пульс под кожей, а затем снова поднялась к щеке. Теперь она приложила к ней нежно всю ладонь, почти благоговейно. Облегчение, острое и сладкое, волной накатило на неё. Где-то в глубине глаз защекотало, захотелось слёз от этих новых, незнакомых, обжигающе тёплых чувств, которые не помещались внутри. Ей казалось, что ее переполняет что-то огромное, сильное и горячее, вырывающееся из всех клеток. Что-то, что она больше не могла и не хотела держать в узде. Она поглаживала его скулу большим пальцем, не отрывая взгляда от его глаз. И не видела там ни намёка. Ни на ложь, ни на ту катастрофу, которую с таким мастерством выстраивала в своей голове всего пару часов назад. Видела только его. Только правду этого мгновения. — Поцелуй меня… — снова выдохнула она, и в этом шёпоте уже не было мольбы, а было тихое, уверенное повеление, рождённое полным доверием. Ишака на мгновение растерялся, затем улыбнулся, не широко, а так, что только глаза его засветились изнутри этой ее смелой просьбе. Медленно, давая ей время отступить, он положил свои тёплые ладони ей на шею и щеки. Его пальцы ощутили весь жар, пылавший на её коже, ее стыдливый румянец смелости. Он наклонился, и его губы коснулись ее. Этот поцелуй был другим. Он не вписывался ни в какие рамки их изначального, хрупкого договора. Потому что были напитаны чувствами, которые всё это время были под строжайшим запретом. Теми самыми чувствами, которые сегодня, в этой тёплой прихожей, наконец получили шанс вырваться наружу. Элен чувствовала всё с обострённой чёткостью. Шершавые подушечки его пальцев на коже, ласкающие ее. Его губы, на удивление мягкие, уверенные, движущиеся с почтительным, но жадным вниманием. И своё собственное тело, которое отвечало ему без спросу, без сомнений. Она сама задала более глубокий ритм, первой приоткрыв рот и пригласив его войти. Их языки сплелись в медленном, исследовательском танце, где вкус кофе и снега смешивался с ее собственным. Она обвила его шею руками, позволила себе расслабиться и полностью утонуть в этом океане новых ощущений, где не было страха, а было только жгучее, живительное сейчас. От ее искренней, пропитанной желанием инициативы у Ишаки в жилах взорвался салют. Он не мог сдерживаться. Его руки скользнули ниже, обхватили ее под бёдра, и он легко приподнял ее, чтобы их лица оказались на одном уровне, чтобы поцелуй стал ещё глубже, ещё безраздельнее. Элен позволила ему это. Сегодня можно было всё. В какой-то момент она отстранилась на сантиметр, их лбы соприкоснулись, кончики носов цеплялись друг за друга. Дыхание смешалось, горячее и прерывистое. В ее зелёных глазах, обычно полных тревоги, теперь плясали шаловливые, дерзкие искорки. Она внезапно, быстро и легко, провела кончиком языка по его нижней губе, снизу вверх, короткий, обжигающий штрих. И улыбнулась ему в губы, широко, по-детски, во все свои тридцать два зуба, обнажив ту самую, скрытую, счастливую Элен. От этой совершенно неожиданной, игривой дерзости Ишака вздрогнул всем телом, как от лёгкого удара током. Разум на секунду отключился. Он был настолько ошеломлён, что машинально, почти неловко, поставил ее обратно на пол. Мужчина смотрел на неё, пытаясь понять: что это за женщина? Та же, что утром готовила омлет? Или кто-то совсем другой, спрятанный под слоями боли? Ощутив твёрдый пол под ногами, Элен не растерялась. Она встала на цыпочки, поднявшись к нему, и повторила свою шалость, ещё один быстрый, крадущийся поцелуй-облизывание. А затем, прежде, чем он успел опомниться, ловко выскользнула из его объятий и, бросив через плечо взгляд, полный этого нового, смеющегося вызова, скрылась за дверью в комнату, безмолвно приглашая его последовать за ней. Она оставила его одного в прихожей, одурманенного, сбитого с толку и безумно, до головокружения, заинтригованного. Та Элен, что только что целовала его с такой жаждой, что играла с ним, как кошка с клубком, была самым захватывающим открытием в его жизни. И, сделав глубокий вдох, он шагнул за ней, навстречу этой загадке. Открыв дверь, Ишака увидел, как Элен стоит недалеко от кровати и ждёт его. В ее глазах, обычно таких настороженных, всё ещё плясали те самые дерзкие, весёлые чертики, которые звали его подойти, ввязаться в эту игру, суть которой он пока только угадывал. — Включи свою музыку, — попросила она. Голос её был тихим, но в нём не было и тени прежней неуверенности. Просьба была неожиданной, не «выключи свет», не «закрой шторы», а «включи свою музыку». Как будто она хотела, чтобы его мир, его ритм, его душа звучали фоном к тому, что должно было случиться. Это было легко и невероятно глубоко. Он достал из кармана телефон, нашёл свой плейлист, смесь солнечного афробита и глубинного шансона, и включил. Звук, тёплый и живой, наполнил комнату. Элен подошла, забрала телефон из его рук и положила на тумбочку у кровати. А потом вернулась к нему. Не бегом, а тем медленным, целенаправленным шагом, от которого у него перехватило дыхание. Она вновь прижалась к нему всем телом, и теперь ее прикосновения были не робкими, а жаждущими. Она изучала его, так словно пыталась утолить голод и жажду, которых никогда прежде не признавала. Ее руки, уже не дрожащие, залезли под толстый свитер, найдя его кожу. Пальцы начали поглаживать его спину, такую широкую, гладкую, с упругими мышцами, играющими под ее ладонями. Она сделала ещё один глубокий, шумный вдох у самой его шеи, почти уткнувшись носом в впадину у ключицы, впитывая его запах, смесь морозной улицы, его шампуня и чего-то неуловимого, древесного и мужского. Для Ишаки это было невыносимым испытанием. Ощущать ее горячие, смелые руки на своей коже, ее прерывистое, влажное дыхание на шее, этот немой, но кричащий голод и желание, исходящие от неё. Он не мог больше оставаться просто пассивным наблюдателем. Всё его тело, всё существо взревело в ответ. Он прижал ее к себе, легко приподнял и она даже не пискнула от неожиданности, а лишь крепче обвила его, и несколькими большими шагами пересёк комнату. Осторожно, но без промедления, он прижал ее к матрасу, оказавшись над ней. Его собственная рука, уже не сдерживаемая, залезла под ее кофту, и его ладонь сжала ее тонкую талию, ее кожу такую мягкую и нежную, что, казалось, он мог оставить след от одного прикосновения. Его губы впились нежно в ее шею, но с непреодолимой силой, и он начал целовать ее, позволив наконец внутреннему зверю, который всё это время томился в клетке терпения, вырваться наружу. Всё происходило быстро, спонтанно, по нарастающей волне. Ими двигала не холодная логика договора, а живая, пьянящая страсть, которая, казалось, копилась в них обоих с момента первой встречи. Одежда полетела в разные стороны, ее простая кофта, его белый свитер, штаны, джинсы, наконец, бельё. Никто не стеснялся, не прикрывался. Стыд и страх сгорели в этом пожаре. Ритм их движениям задавала музыка из его телефона, то игривая и энергичная, то глубокая и чувственная. Она была их саундтреком, их общим дыханием. Элен не просила выключить свет. Не пыталась спрятаться под одеялом или отвернуться. Она впервые выглядела так, словно ни о чём не думала. Ни о прошлом, ни о будущем, ни о своих несовершенствах. Она была здесь и сейчас, полностью погружённая в момент, в него, в эти ощущения. Девушка снова вплела пальцы в его волосы, притянула лицо к своему, пока ее ноги, обвившие его бёдра, притягивали его ближе, требуя единения. Она хотела поцеловать Ишаку, но вместо этого из ее приоткрытых губ прямо в его рот вырвался низкий, сдавленный стон. Звук чистейшего, беззащитного наслаждения. Ишака с блаженным изумлением наблюдал за этой Элен. За своей маленькой, дикой, прекрасной Элен, которая раскрывалась перед ним, как ночной цветок. Когда всё закончилось, и он откинулся на спину, всё ещё тяжело дыша, сердце колотилось где-то в горле, а по жилам разливалась сладкая, густая усталость, случилось ещё одно чудо. Элен, на мгновение замешкавшись, как бы проверяя разрешение, легко и плавно легла на его грудь, положив сверху руку и прижавшись щекой к его потной коже. Он так мечтал об этом, не о страсти, а об этой тихой, доверительной близости после. Чтобы она позволила ему быть не только любовником, но и тем, кому она может довериться и расслабиться после. И вот чудо произошло. Она лежала на нём, ее дыхание постепенно выравнивалось, погружаясь в полудрёму, и позволяла ему не только трогать ее волосы, но и прижимать к себе, гладить голые, хрупкие плечи, ощущая под ладонью всю хрупкость и всё доверие этого момента. А она, лёжа на нём, ощущала под своей рукой и щекой его мускулистое, всё ещё горячее тело. Только сейчас, в этой близости, она заметила, что у него на груди есть лёгкий пушок темных волос, такой же упругий и курчавый, как на голове. Она попыталась вспомнить, но искренне не помнила, чтобы замечала их раньше. Мысль пронеслась тихо и щемяще: «Может, он их убирал… для меня? Чтобы не смущать?» От этой догадки, полной его тактильной, немой заботы, внутри у неё стало ещё теплее. Он не знал, что именно сегодня произошло в ее душе, какой внутренний демон был усмирён, а какая надежда была взращена. Но он надеялся, что все её бури если не утихли, то хотя бы отступили, давая ей передышку. А если нет… то он был готов быть рядом и усмирять их сколько понадобится. Ишака прижал ее чуть крепче, чувствуя, как ее тело полностью расслабляется в его объятиях. В комнате звучала его музыка, а на груди у него спало его самое большое и неожиданное чудо. Ишака, чувствуя, как ее тело постепенно остывает в прохладном воздухе комнаты, аккуратно, одним плавным движением натянул на них одеяло, укрыв её плечи и спину. Ее кожа под его ладонью была прохладной и мягкой как хлопок, и ему захотелось согреть её всем своим теплом. Стараясь не шелохнуться, не потревожить её хрупкий сон, он осторожно потянулся к тумбочке, где лежал его телефон. Музыка всё ещё звучала тихим, задумчивым треком. Он коснулся экрана, и комната погрузилась в глубокую тишину, наполненную глухим, мерным стуком его собственного сердца где-то у неё под ухом. И ее лёгким, ровным посапыванием, таким беззащитным и доверчивым, что от этого сжималось сердце. Этот звук был для него самой прекрасной музыкой. Он лежал на спине, в темноте, чувствуя вес её тела на своей груди, тепло ее кожи под своей рукой. И не мог не улыбаться. Он улыбался потолку, ночи за окном, тёмным очертаниям комнаты. Улыбался этому моменту, этой тишине, этой неправдоподобной реальности. Всё его существо было переполнено тихой, сияющей благодарностью и глубоким, животрепещущим облегчением. Ведь она, наконец, подпустила его чуть ближе. Как человека, рядом с которым можно быть уязвимой, можно заснуть, можно перестать контролировать каждый вздох. Это было больше, чем страсть. Это было дарование доверия, и для него этот дар значил больше всего. Он прикрыл глаза, вдыхая аромат ее волос, смешанный с запахом их близости и чистого постельного белья. Впервые за долгое время он чувствовал мир. Хрупкий, новый, рождённый сегодня. И он клялся себе беречь его, как самое драгоценное сокровище. Даже если завтра ее стены снова вырастут, даже если страх вернётся, ведь у него теперь был этот миг, эта память о том, как она доверилась. И этого было достаточно, чтобы продолжать ждать, продолжать надеяться, продолжать быть ее тихой гаванью в любой буре. Вот так Элен хотела сделать его на один вечер своим чудом, своей временной сказкой, которую можно будет утром, сгорая от стыда, аккуратно сложить в дальний угол памяти. Но оказалось, что настоящее, тихое, дышащее чудо — это она сама. И возможно, глядя на свою отвагу, на эту хрупкую, внезапно расцветшую нежность, она постепенно научится верить в чудо под названием «я сама».