Глава 7: Музыка в пустоте

День выдался особенно тяжелым. Он начался с колющего взгляда Эйвери в коридоре, продолжился оглушительным грохотом упавшего рыцарского доспеха прямо у нее за спиной — отчего она чуть не взлетела до потолка, — и достиг своей кульминации на уроке истории магии, где профессор Биннс, сам того не ведая, завел речь о средневековых процессах над ведьмами. Элизабет сидела, вжавшись в парту, и ей казалось, что все смотрят именно на нее, на ее скрытые под тканью грехи и шрамы. Когда прозвенел последний звонок, она вырвалась из класса первой, словно преследуемая фуриями. Ей нужно было убежать. Не просто в свою спальню, где стены, казалось, тоже шептали, а куда-то дальше, в абсолютную, безмолвную пустоту. Ноги сами понесли ее по знакомым, но редко используемым переходам, в самое сердце северного крыла замка, где классы были больше и пыльнее. Она толкнула дубовую дверь с потускневшей табличкой, на которой едва угадывались скрещенные флейта и лира. Класс музыки. Заброшенный, по всей видимости, годами. Воздух здесь был густым и неподвижным, пахнущим воском для мебели, старым деревом и тишиной. Лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь высокие готические окна, подсвечивали мириады пылинок, танцующих в них, словно золотая пыль. И там, в центре комнаты, на возвышении, стоял Он. Рояль. Большой, массивный, из темного, почти черного дерева. Его крышка была закрыта, а поверхность покрыта ровным, бархатистым слоем пыли, как саваном. Он казался не музыкальным инструментом, а гробницей для давно умолкших мелодий. Элизабет медленно подошла, завороженная. Ее тень легла на полированную, тусклую поверхность. Она провела пальцем  по пыли, оставив за собой четкий след. Потом, почти неосознанно, откинула тяжелую крышку. Под ней обнажились клавиши — слоновая кость, пожелтевшая от времени, черное дерево, протертое до блеска в центре. Они ждали. Она села на жесткий, скрипучий табурет. Ее руки, обычно дрожащие, сжимающиеся в кулаки при малейшем стрессе, лежали на коленях безвольно. Потом, набравшись смелости, она подняла их и опустила кончики пальцев на холодные клавиши. Первый звук, который она извлекла, был тихим, глухим, приглушенным пылью и временем. Но он был. Второй — чуть громче. Третий... и вот ее пальцы, будто обладая собственной памятью, начали двигаться. Не было никаких нот, никакой знакомой мелодии. Это был поток сознания, изливаемый в звуке. Сначала музыка была хаотичной, полной диссонансов, кричащей, как ее собственный внутренний ужас. Резкие, отрывистые аккорды, похожие на удары ножа; быстрые, нервные пассажи, словно попытка убежать; длинные, гудящие басы, как набат тревоги. Она играла о том, как темно и холодно в той комнате на седьмом этаже. О том, как грубо рвут ткань и ломают душу. О том, как солнце кажется предательством, а смех — пыткой. Она вжимала клавиши так сильно, что фаланги белели, выдавая всю ярость и отчаяние, которые она так тщательно скрывала за маской апатии. Слезы текли по ее щекам беззвучно, капая на пыльные клавиши, оставляя темные, круглые следы. Она не сдерживала их. Здесь, в этой пустоте, ей не нужно было притворяться. Она могла быть сломленной. Она могла быть настоящей. И постепенно, по мере того как боль изливалась наружу, музыка начала меняться. Диссонансы смягчались, превращаясь в минорные, печальные, но уже не безумные гармонии. Это была музыка скорби, тяжелой, как свинец, но чистой. Музыка прощания с той, наивной девочкой, которой она была когда-то. Музыка оплакивания всего, что у нее отняли. В ней была бездна тоски, но исчезла ярость. Теперь это был не крик, а плач. Долгий, пронзительный и невыразимо красивый в своей искренности. Она не знала, не видела, что дверь в класс была приоткрыта на пару дюймов. И что за ней, прислонившись лбом к холодной древесине косяка, стоял Джеймс Поттер. ___ Он шел по коридору, услышав странные, призрачные звуки, и решил заглянуть. И замер. Он ожидал увидеть профессора Флитвика, разучивающего новую пьесу. Но вместо этого увидел ее. Он смотрел на ее спину, выпрямленную и хрупкую, на ее пальцы, порхающие по клавишам с силой и грацией, которых он не мог предположить в этой тихой, вечно напуганной девушке. И он слушал. Слушал, затаив дыхание, чувствуя, как по его спине бегут мурашки, а в горле встает ком. Он был спортсменом, хулиганом, душой компании, но он не был глух к красоте. А это было прекрасно. Не красиво, а именно прекрасно, как бывает прекрасна гроза над морем или закат в горах. Это была самая честная, самая прекрасная вещь, которую он когда-либо слышал. Он слышал в этой музыке боль, такую острую, что ему самому захотелось сжаться. Он слышал одиночество, которое было глубже, чем любое, что он мог представить. Но ближе к концу он услышал нечто еще — не надежду, нет, но невероятную, несгибаемую силу. Силу, которая позволяла пережить эту боль и все еще находить в себе способность создавать такую пронзительную красоту из самого ада. Когда последний аккорд прозвучал и растаял в тишине, повисшей еще более звенящей, чем до начала музыки, Элизабет сидела неподвижно, опустив голову, ее плечи слегка вздрагивали. Джеймс не посмел войти. Не посмел нарушить это священнодействие. Он чувствовал, что стал свидетелем чего-то настолько личного, настолько интимного, что сама мысль о вторжении была бы кощунством. Он тихо, на цыпочках, отступил от двери и ушел, унося с собой звук той музыки, врезавшийся в его память навсегда. Теперь он понимал. Загадка Элизабет Блайт была не в том, кто она такая. А в том, через какой ад ей пришлось пройти, и какая невероятная сила таилась в ее хрупкой, израненной душе. И его прежнее, легкомысленное любопытство сменилось чем-то гораздо более глубоким и серьезным — безмолвным, трепетным уважением и острой, щемящей потребностью... не завоевать, а защитить. Оградить этот хрупкий, стойкий огонек от любого нового дуновения ветра.