Глава 12. Грань

***

      Несколько дней в Секторе Эхо пролетели в напряжённом, почти лихорадочном ритме. Абсолютно все были поглощены раскопками древней деревни викингов. С утра до вечера воздух оглашался лязгом лопат о каменистую землю, приглушёнными возгласами археологов, фиксирующих очередную находку, и монотонным гулом переносного бензинового генератора, питавшего георадары и приборы. Из-под вековых наслоений дёрна и земли медленно проступали очертания каменных фундаментов домов, очагов, мастерских. Все археологические находки – будь то обломок керамики, или меч, или костяная подвеска – бережно извлекались и каталогизировались.       Астрид работала с удвоенной энергией. Она рыла, скребла, расчищала, зарисовывала схемы расположения артефактов, маркировала и упаковывала их… – и всё делала с таким рвением, будто пыталась физическим трудом сжечь терзавшие её изнутри страх и неопределённость. Предложение Дагура, как дамоклов меч, висело над ней, а холодность Иккинга и натянутые отношения с командой заставляли её искать спасение в работе. За всё время на Олухе она заметно похудела, под глазами залегли тёмные тени. Но сейчас, когда она касалась древних камней, в её глазах появилась искра – азарт исследователя, ради которого она и приехала на этот остров.       Иккинг, как всегда, был сосредоточен и эффективен, координируя работу топографов и археологов. Его палатка, которую он перенёс за пределы лагеря, стала своеобразным штабом, куда постоянно носили схемы и отчёты. С Астрид он общался строго по делу; его взгляд был ясным и непроницаемым – стена, выстроенная из правил и профессиональной дистанции.       Хедер наслаждалась своей новой ролью капитана. Она раздавала указания Сморкале и Рыбьеногу с лёгкой, почти барской снисходительностью. Такое поведение не могло не раздражать её друзей, но они терпели, видя в ней непосредственного начальника.

А потом пришёл суховей

      Сначала это был всего лишь тёплый порыв ветра с юга, принёсший с собой непривычный запах сухой пыли и нагретой хвои. Но уже к полудню следующего дня небо очистилось от привычной облачной пелены, обнажив ослепительно-синюю высь, по которой плыло беспощадное, раскалённое солнце. Воздух был густой и знойный. Температура, ещё вчера не поднимавшаяся выше десяти градусов, резко перевалила отметку в тридцать пять градусов. — Да что же это такое?! — Сморкала, сняв рубашку и оставаясь в промокшей насквозь футболке, вытирал со лба градом катившийся пот. — Ещё вчера зубы стучали от холода, а сейчас как на раскалённой сковородке! — А я предупреждал, — напомнил Иккинг, с видимым усилием передвигая тяжёлый камень. Он выглядел уставшим и измученным жарой и физическим трудом, но его движения оставались чёткими. — Летний суховей. Добро пожаловать на Олух.       Жара меняла всё. Жёсткая трава, утром ещё сохранявшая следы ночной влаги, к вечеру превращалась в хрустящий, легковоспламеняющийся трут. Ветер то стихал, то снова налетал порывами. Он выжимал последние силы из людей, высушивал губы, заставлял мириться с вездесущей пылью, которая забивалась под одежду и так и норовила попасть в глаза.       К вечеру пятого дня суховея лагерь погрузился в измождённое, липкое оцепенение. Работы свернули раньше – в такую жару невозможно было ни думать, ни работать. Дагур, понимая опасность, подписал официальный приказ о соблюдении мер противопожарной безопасности – ввёл полный запрет на разжигание костров и курение. Усталость, накопившаяся за недели экспедиции, усугублялась изматывающим зноем; нервы были на пределе.       Астрид ворочалась на спальнике, не в силах уснуть. Духота не отступала даже ночью, а тяжёлые мысли вихрем крутились в голове. Словно призрак, её преследовал образ Иккинга – тот, каким он был в Глимренделе: улыбчивый и открытый, а не этот ледяной начальник, каким он стал здесь. А ещё вспоминались и собственное унижение, и слова Дагура...       Она тихо выбралась из палатки, стараясь не разбудить соседей. В центре лагеря, у засыпанного кострища, сидел Хакон – дежурный этой ночью. На портативной газовой плитке тихо шипел котелок с водой. — Не спится? — тихо спросил он, заметив её.       Астрид лишь молча кивнула, опускаясь на бревно рядом. — Я понимаю, — с болезненным вздохом сказал Хакон, потирая виски. — Эта жара... Голова раскалывается! — Астрид снова кивнула. — Слушай, не могла бы ты посидеть тут минут десять? Я быстро к ручью схожу – освежиться, умыться. И таблетку от головы в палатке возьму.       Она снова кивнула, не видя в просьбе ничего страшного. Хакон поблагодарил и, растворяясь в ночной темноте, быстро зашагал в сторону ручья.       Астрид осталась одна в тишине, нарушаемой лишь шипением горелки и шумом ветра в кронах деревьев. Пламя под котелком колыхалось ровными синими язычками. Она смотрела на него, и глаза сами начали слипаться от усталости и тихого монотонного звука. Голова клонилась всё ниже...       Порыв шквалистого ветра, столь характерного для суховея, налетел внезапно. Огонь под котелком яростно заколебался, разбрызгивая искры. Язык пламени сорвался с горелки, отлетел в сторону и приземлился на сухую траву рядом с кострищем.       Тишину ночи разорвал резкий треск. Астрид вздрогнула и открыла глаза – ужас сковал её. В двух шагах от неё полыхал огонь, стремительно расходившийся веером по всей поляне. Неутихающий ветер отрывал целые клочья пламени и швырял их дальше. Новые пятна огня вспыхивали одновременно в нескольких местах, сливаясь в сплошную стену. Огонь двигался к палаткам, пожирая сухую траву с пугающей скоростью. — Пожар! Пожар! — вскочив с бревна, завопила Астрид, но её крик потонул в вое пламени и ветра.       Первым на крик отреагировал Дагур: выскочил из своей палатки, словно и не спал в столь поздний час. Быстрый взгляд – и он мгновенно оценил ситуацию. — Подъём! Тревога! — его командный голос, громовой и властный, прокатился по спящему лагерю.       После этого начался настоящий хаос: люди повысыпали из палаток кто в чём – в одних штанах, босиком, с перекошенными не то ото сна, не то от страха лицами. Кто-то метался по лагерю, не зная, что делать; кто-то застывал на месте, завидев, как огонь перекидывается с травы на кусты, деревья и палатки; кто-то вытаскивал из горящих палаток снаряжение, одежду, припасы. Воздух разрывали громкие крики, вопли отчаяния, истеричные призывы о помощи – всё это сливалось в оглушительный гул всеобщей паники.       Только более опытные участники экспедиции, уже видавшие полевые пожары, не впали в оцепенение от страха. Не сговариваясь, они бросились к палаткам, которые были ближе к огню, – нужно было спасать инвентарь и оборудование. Двое штурмовиков принялись срывать растяжки и вышвыривать наружу снаряжение. Иккинг и Задирака, схватив лопаты, спешно продвигались вдоль линии огня: они отгребали от пламени сухую траву и забрасывали кромку пожара землёй, создавая минерализованную полосу. Кто-то сообразил отрезать кусок брезента и, намотав его на палку, принялся сбивать пламя на подступах к уцелевшим палаткам. — Помогите-е! Не могу выбраться! — из дальней палатки, уже охваченной огнём, раздался перепуганный крик Рыбьенога.       Услышав зов о помощи, Задирака бросил лопату и, не раздумывая, рванул к горящей палатке. Его силуэт мгновенно исчез внутри багрового зарева пламени и дыма. И в этот момент раздался оглушительный металлический треск. Раскалённые докрасна стальные балки каркаса не выдержали чудовищной температуры. Сначала прогнулась одна из несущих арок двухскатной крыши, затем, с воем сгибаемого металла, рухнула вся конструкция. Горящий брезентовый тент весом почти в семьдесят килограммов, искорёженные стальные трубы и обломки переходников с грохотом обрушились внутрь, похоронив под собой и того, кто звал на помощь, и того, кто бросился на выручку.       Иккинг подбежал к тому месту, где был вход, и его обдало волной невыносимого жара. Он замер, прислушиваясь. Языки пламени лизали брезент. Вдруг он услышал приглушённый стон.       Парень бросился на звук, к краю горящей груды, и сквозь завесу дыма увидел: длинная стальная арка каркаса не сломалась, а прогнулась дугой, придавленная сверху горящим брезентом. В одном месте Иккинг заметил неровный бугор под полотнищем тента, неестественно натянутый и подрагивающий – именно оттуда доносились стоны.       На помощь прибежали ещё несколько мужчин. — Режем! Быстро! — скомандовал Иккинг.       Один из мужчин, не раздумывая, воткнул нож в плотный брезент – острое лезвие с трудом резало ткань. Другие, обжигая ладони, вцепились в край тента и из последних сил оттягивали его вверх и в сторону, создавая небольшой проход внутрь. Из-под ткани вырвался густой едкий дым.       Под завалом, в двух метрах от стены палатки, угадывались две фигуры: Рыбьеног лежал ничком, а Задирака, стоя на коленях, нагнулся над ним дугой, принимая на свою спину всю тяжесть рухнувшей балки. Раскалённый металл впился в его плечи.       В этот момент подоспел Бодвар. Времени искать ломы или подпорки не было. — Держись! — крикнул Бодвар Задираке и, сжав зубы, впился пальцами в раскалённую балку. Раздалось короткое, яростное шипение – это горела кожа на его ладонях. Мускулы на шее и плечах вздулись от нечеловеческого усилия, лицо побагровело. Издав рык боли и ярости, он оторвал металл от спины Задираки и приподнял всего на несколько сантиметров – но этого хватило.       Иккинг нырнул в образовавшуюся щель. Дым выедал глаза, дышать было нечем. Он схватил обездвиженного Рыбьенога за подмышки и потащил его к выходу, чувствуя, как обугленная ткань одежды осыпается у него в руках. Передав его подоспевшим Дагуру и нескольким охотникам, он вновь бросился под горящий брезент. — Иккинг, быстрее! — прошипел Бодвар, из последних сил удерживая балку.       Парень присел рядом с Задиракой, который с трудом оставался в сознании, навалил его на себя и, удерживая за плечо, поволок его наружу. Едва они вырвались из-под завала на свежий воздух, давясь кашлем, как Бодвар со стоном разжал обугленные ладони. Балка с оглушительным лязгом рухнула на то самое место, где только что были люди.       Только когда Иккинг спас друзей, он почувствовал боль. Голые руки, кисти были покрыты вздувшимися багровыми волдырями.       Рыбьенога уложили в стороне. Он был в тяжёлом состоянии. Без слёз невозможно взглянуть. Вся передняя часть тела – грудь, живот, лицо – представляла собой сплошной ожог. Там, где не было огромных пузырей, кожа была обугленно-чёрной, местами отслаивалась, обнажая кровянистые участки плоти. Он дышал коротко, поверхностно и хрипло, находясь на грани болевого шока.       В критическом состоянии был и Задирака. Огромная рана на спине – жуткое зрелище: сочащееся кровью месиво из обугленной ткани и запёкшейся кожи, от которого тянуло сладковато-тошнотворным запахом палёного мяса. От раны расходились лучи багровых волдырей, почерневшей плоти и трещин. Он лежал на боку, не в силах повернуться, и его тело время от времени сковывала судорога.       Бодвар стоял на коленях, стиснув зубы, стараясь стерпеть боль. Он смотрел на свои руки. Ладони и внутренние стороны пальцев были обуглены до черноты. В нескольких местах виднелись глубокие трещины, из которых сочилась сукровица. Он понимал, что его руки уже никогда не восстановятся.       Борьба с огнём заняла два часа, показавшиеся вечностью. Сначала это была отчаянная, почти безнадёжная схватка с огненным штормом. Пламя перескакивало через минерализованные полосы быстрее, чем их успевали расширять. Лишь когда основные силы людей удалось организовать в единую систему: одни сносили палатки на пути огня, другие непрерывной цепью таскали воду из ручья, третьи землёй и песком душили уже отсечённые очаги, – пожар начал сдавать. Когда последний устойчивый очаг был наконец задавлен мокрыми брезентами и засыпан землёй, в лагере воцарилась не тишина, а гробовая, истощённая тишь, нарушаемая лишь потрескиванием остывающих углей и сдавленными стонами раненых.       Картина была ужасающей. Три палатки сгорели дотла – от них остались лишь груды оплавленного нейлона и искорёженного металла. Ещё две были сильно повреждённые, с прожжёнными боками. Повсюду валялись обгоревшие обломки снаряжения, почерневшие ящики с инструментами, расплавленные канистры, обугленные рюкзаки.       Медик экспедиции, бледный и уставший, метался между пострадавшими, лежащими на земле, оказывая первую помощь. Раненых оказалось много. Помимо Иккинга, Задираки, Рыбьенога и Бодвара с их страшными ожогами, ещё несколько человек получили менее серьёзные, однако болезненные травмы: опалённая кожа, ушибы от падающих обломков, отравление дымом. Двое рабочих, которые на момент пожара находились в самой дальней палатке и пытались вытащить запчасти для генератора и георадаров, не смогли выбраться из огненной ловушки. Их обугленные тела нашли позже, когда расчищали завалы.       Именно в этот момент, когда люди, покрытые сажей и потом, в изнеможении опустились на землю, их взгляды – уставшие, шокированные, полные горя и гнева – начали искать виноватого. И все они устремились на Астрид. — Она! Это всё из-за неё! — внезапно раздался резкий злобный крик. Это был Хакон, тот самый дежурный, который уходил к ручью. Его лицо было бледным от осознания собственной вины, которую он пытался переложить на девушку. — Я видел!.. Я видел, как она сидела у плитки и дремала! Она заснула! Я всего на пять минут отошёл, а она уже спала!       Слова Хакона ударили Астрид с такой силой, что у неё перехватило дыхание. «Но это же твоя смена… твоя плитка…» — пронеслось в её помутневшем сознании. Она стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как земля уходит из-под ног. «Нет… это не так… Я просто…» — но мысли путались. Да, она чувствовала, как глаза закрываются, но она же не уснула! Или уснула? На секунду? Эта мысль вонзилась в сознание как нож, смешивая ужас произошедшего с горечью предательства и отчаянием от несправедливого обвинения. — Слышали?! — закричал один из охотников, вскакивая на ноги. — Заснула на посту! Это из-за неё люди погибли! — Да! Сначала артефакт разбила! Теперь лагерь подожгла! — подхватил другой. — Чтоб ты сдохла! — раздался уже откровенно агрессивный возглас из толпы.       Люди поднялись с земли и начали окружать девушку, сжимая кулаки. Астрид машинально попятилась назад, выискивая взглядом хоть кого-то, кто не был настроен враждебно. Но все смотрели на неё с ненавистью. Девушка в надежде на поддержку и сочувствие посмотрела в сторону друзей: Сморкалы и Хедер не было видно, Иккинг сидел опустив голову, Рыбьеног и Задирака лежали без сознания.       И тут её взгляд встретился со взглядом Забияки. Та не кричала, не рвалась вперёд. Она просто сидела на коленях рядом с братом, сжимая его уцелевшую руку, и смотрела на Астрид. Смотрела с такой немой, абсолютной ненавистью, что у девушки похолодело внутри. В этих глазах не было ни капли прежней дружбы, ни тени сомнения – только обещание, что этому никогда не будет прощения.       «Я всего лишь хотела помочь… просто посидеть пять минут…» — мысли панически бились в голове Астрид, пока она пятилась перед наступающей толпой. Её воля, её сопротивление были сломлены не только пожаром, но и этим всеобщим осуждением. В очередной раз она была абсолютно одна. — Довольно! — раздался резкий, как удар хлыста, голос Дагура.       Он встал между Астрид и толпой, развернувшись к людям лицом, закрывая девушку собой. Его поза была прямой и непоколебимой, как каменное изваяние, а взгляд, брошенный поверх голов, – ледяным. — Вы совсем ебанулись?! Решили тут самосуд устроить?!       Толпа на мгновение замерла, сбитая с толку его появлением и тоном. — Но она… — начал Хакон. — Что она?! — Дагур резко повернул голову в сторону говорящего. — Я, блять, видел, как ты – дежурный по лагерю – съебался с поста, оставив плитку включённой!       Все взгляды мгновенно переметнулись на бледного Хакона, который попытался было протестовать. — Я всего на пять минут… — вновь попытался возразить мужчина. — Ебало завали! — Дагур тыкал указательным пальцем в грудь Хакону.       Казалось, даже Рыбьеног и Задирака, лежавшие без сознания, дёрнулись от его рёва. Иккинг, отрешённо сидевший на земле, резко вскинул голову и посмотрел на начальника. Он никогда не видел Дагура в таком состоянии: не холодного и расчётливого, а яростного… воистину остервенелого! Это было… неожиданно. И страшно! — Ты мне тут в уши не ссы про свои «пять минут»! — продолжал орать Дагур, не давая Хакону и рта раскрыть. — Я видел, как ты свалил! И видел, как она первая заорала про пожар! — он повернулся на девяносто градусов в бок и показал рукой на Астрид. И тут же обратился к толпе: — Да вы все вообще сгорели бы к хуям собачьим, если бы не она! Она ваши грёбаные жизни спасла, а вы её прям тут распять захотели? Да вы вообще ей сапоги целовать должны!       Все замерли, гул сменился на гробовую тишину. — Ещё, сука, раз хоть кто-то выкинет что-то подобное – получит чёрную метку в личное дело и хер на воротник вместо зарплаты! Я здесь начальник, блядь! Я решаю такие вопросы! Запомнили, долбоёбы!? — закончил орать Дагур. Он развернулся к Астрид и обратился к ней по-отечески снисходительно, но сохраняя командный тон: — Хофферсон, за мной!       Дагур развернулся и тяжёлой походкой, не оглядываясь, направился к своей палатке – одной из немногих, что смогла уцелеть в этом аду. Астрид, словно на автомате, поплелась за ним, чувствуя на спине жгучие чужие взгляды. Ненависть, злоба, недоверие – всё это повисло в воздухе густым смогом, едким и удушающим.       Внутри палатки царил спартанский порядок. Дагур молча указал ей на складной табурет, а сам опустился на край походной кровати. Вздохнул, потирая переносицу. Повисла тяжёлая неловкая тишина. — Почему? — наконец выдохнула Астрид. Голос её дрожал. — Почему вы это сделали? Ведь они все теперь будут думать, что…       Она не смогла договорить. Слёзы подступили к горлу, горькие и беспомощные. Дагур поднял на неё усталый взгляд. Его ярость куда-то испарилась, оставив после себя лишь опустошённость. — Думают? Пусть думают, что хотят. Я заступился за своего сотрудника, которого толпа готова была разорвать за ошибку, которую он, возможно, даже не совершал. Или совершил по глупости, а не со зла. Я здесь начальник экспедиции, Хофферсон. Моя работа – поддерживать порядок.       Астрид сжала руки в кулаки, чтобы они не тряслись. — Но мы же оба знаем, что ваши слова там… — она на мгновение замолчала, опустив голову, и потом прошептала так тихо, что он едва расслышал: — …неправда. Я ведь действительно задремала.       Дагур внимательно посмотрел на неё, его взгляд стал пристальным, оценивающим. — Знаю. Заметил по твоим глазам, когда всё началось. Я вину за версту вижу. Но, — он сделал паузу, подбирая слова, — я не преследовал никаких корыстных целей, если ты об этом. Решение было сиюминутным и единственно верным. Хакона травить никто не будет: он свой, старый кореш, так сказать. А вот тебя… на тебя повесить всех собак было проще всего. Я просто восстановил баланс. Так что… так было правильно.       Он говорил спокойно, почти отстранённо, и в его словах не было и тени того предложения, что он делал ей раньше. И это сбивало её с толку.       Астрид глубоко вздохнула, пытаясь совладать с дрожью. — Я… я не могу вернуться в свою палатку. Она сгорела. И… я не могу идти к ним. Я боюсь… — она мотнула головой в сторону, где располагались уцелевшие палатки её команды. — Останешься здесь, — коротко бросил Дагур, вставая. — Я организую себе другое место. Спи и постарайся об этом не думать.       Следующие несколько дней тянулись в каком-то тягучем, кошмарном полусне. По приказу Дагура работы на раскопках были полностью остановлены. После пожара осталось чёрное пепелище, голые обугленные стволы деревьев; в воздухе повис запах гари; при малейшем дуновении ветерка с земли поднимались облака сажи; в горле першило и невозможно было дышать. Поэтому первоочередной задачей стало передислоцирование лагеря и обустройство на новом месте. Дагур сформировал рабочие группы и поставил перед ними конкретные задачи. Необходимо было привести в порядок уцелевшее снаряжение и оборудование, починить палатки, пересчитать археологический инвентарь, провести инвентаризацию продуктов питания и медикаментов; похоронить погибших. Трое человек ухаживали за ранеными. Рыбьеног и Задирака находились в тяжёлом, но стабильном состоянии. Бодвару ампутировали три пальца на правой руке; его карьера охотника на Олухе висела на волоске.       Астрид стала призраком. Она, словно робот, выполняла порученную ей работу – таскала воду, помогала расчищать территорию от обгоревших обломков и сортировала уцелевшее снаряжение, – но делала это молча, не встречаясь ни с кем взглядом. А взгляды, которые бросали на неё, были разными: одни – с открытой неприязнью, другие – с холодным любопытством, третьи – с жалостью, которая была ничуть не лучше ненависти. Слова Дагура предотвратили расправу, но не смогли остановить осуждение. Она чувствовала себя прокажённой.       Ночью, когда лагерь погрузился в тревожный сон, ноги сами понесли её к большой палатке, где разместили раненых. Астрид остановилась у входа, не решаясь войти: боялась увидеть в глазах друзей ту самую неприкрытую ненависть. Она услышала приглушённые знакомые голоса.       Астрид замерла, сердце заколотилось где-то у горла. Она прислушалась. В палатке были все: и близнецы Торстон, и Хедер, и Сморкала, и Рыбьеног, и Иккинг… — …просто не понимаю, как он мог её так отмазать, — это был голос Сморкалы. — Двое парней мертвы, Задирака и Рыбьеног нехило поджарились, а она не виновата? — А что тут понимать? — флегматично, с придыханием от боли, ответила Забияка. — Всё очевидно. Дагур её крышует. И я сильно сомневаюсь, что из-за её научных талантов. — Точно! — подхватила Хедер, и в её голосе звучала обида. — Я и раньше замечала, как он на неё смотрит. Да по-любому она с ним трахается, иначе он не стал бы так вступаться. — Ну вы и догадки строите, — проворчал Рыбьеног. — Может, он действительно правду сказал? — Какую правду? — вспылила Хедер. — Что она всех спасла? Да вы видели, в каком она была состоянии, когда пожар начался? Я её видела – она стояла как столб, пока Дагур её не растолкал!       Астрид стояла поникшая, опустив голову, и слушала их разговор. С каждым произнесённым словом по её коже будто ползли ледяные мурашки. И это были её друзья… Друзья, с которыми она прошла через столько трудностей. И сейчас они, не зная и половины правды, выносили ей приговор. Гнев, горькая обида и жгучее разочарование подкатили к горлу. Они должны были быть на её стороне несмотря ни на что! Должны были защитить её! Вдруг скрипнули пружины раскладушки, и по полу палатки раздались тяжёлые, мерные шаги. Кто-то шёл к выходу. Астрид тихо нырнула в сторону, в густую тень между палатками, стараясь остаться незамеченной. Раздался звук расстёгивающейся молнии – и на входе появился Иккинг. Он был бледен, а на лице застыла гримаса отвращения; его руки были забинтованы по локоть. Он смотрел на тех, кто был внутри. — Да заткнитесь вы уже, — тихо, но очень чётко проговорил он. — Это их личное дело. Вас это не касается.       На секунду в палатке воцарилась тишина. А потом снова раздались возмущённые голоса, но Иккинг уже не слушал. Он застегнул молнию на двери и медленно пошёл в сторону ручья. Для Астрид эти слова стали последней каплей. «Их личное дело». Значит, он... он тоже так думает? Он верит в эту грязную ложь? В его устах это прозвучало не как защита, а как констатация неприятного факта. Как последний, смертельный приговор.       Она больше не могла здесь оставаться. Ни минуты. Она резко развернулась и, из-за слёз не разбирая дороги, побежала прочь из лагеря, от этих людей, от их взглядов и перешёптываний. Она бежала куда глаза глядят, и лишь одно слово отдавалось в такт её бешеному пульсу: «Предали! Все предали!»       Несколько часов спустя       Иккинг сидел на обугленном бревне у чёрного пепелища, бесцельно ворочая палкой горстку пепла. В ноздри бил едкий запах гари – смесь сгоревшей травы, пластика и того, что когда-то было палатками. В голове снова и снова звучала фраза: «По-любому она с ним трахается…» От этих слов ему становилось тошно. Он пытался отогнать навязчивую мысль – а вдруг это правда? Неужели Астрид и впрямь могла пойти на сделку с Дагуром, чтобы спасти свою шкуру? Мысль казалась чудовищной, ядовитой, но выбросить её из головы не получалось.       Его размышления прервал дежурный, делавший обход по лагерю. — О, Иккинг, ты тут. А ты Хофферсон не видел? Она ещё не вернулась?       Иккинг медленно поднял на него взгляд, с трудом переключаясь. — В смысле? — Да я её часа два назад видел, — дежурный кивнул в сторону выхода из лагеря. — Она убежала в лес. Вся в слезах. Думал, просто успокоится и вернётся… Но я у ребят поспрашивал, её никто не видел. Думал, что, может, хоть ты знаешь, где она.       У Иккинга похолодело внутри. Он вскочил, бросив палку на землю. — Куда именно она побежала? Ты видел? — Вон туда, — дежурный показал рукой на юг.       Иккинг замер на месте, не в силах пошевелиться. Куда?! Куда она рванула, дура? Совсем с ума сошла? Юг… Сектор Дельта… Иккинг больше не стал ничего спрашивать. Он бросился вслед за девушкой с одной лишь мыслью: «Хоть бы ещё не было поздно!»       Он нёсся по едва заметной тропе, ветви хлестали по лицу. Его грудь разрывалась от одышки и паники. — АСТРИД! — его крик терялся в ночной тишине Эхо. — АСТРИД, ОТЗОВИСЬ!       Вскоре знакомые очертания Сектора Эхо начали расплываться, уступая место неестественной, гнетущей тишине Дельта. Иккинг замедлил шаг, сбитый с толку. Несмотря на неделю иссушающего суховея, здесь воздух был влажным и холодным, а с земли поднимался густой, молочно-белый туман. Его взгляд упал на землю, на размокшую от сырости почву. Чёткий отпечаток подошвы. Небольшой, женский. Следы вели вперёд, к подвешенному над пропастью старому мосту, – формальной границе между Эхо и Дельта. — АСТРИД! — снова крикнул Иккинг, но ответа не последовало. — Твою мать! — ругнулся он, направившись в Дельта.       Ржавая табличка с едва читаемой надписью «Сектор Эхо» осталась позади него. Доски под ногами отзывались глухим, угрожающим скрипом. Мост раскачивался, словно нехотя пропуская его в обитель туманов. С каждым шагом вперёд воздух становился тяжелее, влажнее и холоднее. Перейдя на ту сторону, он оглянулся – но мост и противоположный берег уже скрылись в белесой пелене. Он был в Дельта.       Парень запрокинул голову, чтобы перевести дух, и замер, увидев небо. Сквозь разрывы в тумане плясали зелёно-фиолетовые всполохи. Северное сияние. Летом. Этого не может быть. Это было так же неестественно, как и сама эта туманная стена, отделяющая один сектор от другого.       Иккинг бродил почти вслепую, подсвечивая себе путь карманным фонариком. Он то терял её следы среди голых камней, то вновь находил на неестественно гладких полянках грязи, словно кто-то специально размазал её по скалам, чтобы сохранить отпечаток маленькой подошвы. Голос парня, звавшего её, становился всё более отчаянным.       Прошло минут тридцать, а может, и больше, когда туман перед ним вдруг поредел, открыв небольшую каменистую поляну. Именно здесь когда-то сделали свою последнюю остановку близнецы Торстон и их группа. Он увидел одинокую фигуру в джоггерах и футболке, с повязанной на талии спортивной кофтой. Девушка сидела на замшелом валуне, обхватив колени, и её спина мелко вздрагивала от беззвучных рыданий. — Астрид! Слава Богам! Ты жива! — с облегчением выдохнул Иккинг, подходя ближе. Но его голос дрожал от нарастающей тревоги. — Но здесь опасно. Очень опасно. Нам нужно немедленно уходить.       Она медленно подняла голову. Её лицо было в слезах, и в лучах аномального сияния казалось призрачным. Но в глазах горел совсем иной огонь: огонь горечи и ярости. — Уходить? — её голос сорвался на хриплый шёпот, полный презрения. — К тебе? К ним? Чтобы снова выслушивать, как я «трахаюсь с Дагуром»? Чтобы видеть, как ты молчишь и смотришь сквозь меня?! Она соскользнула с камня и выпрямилась, гордо подняв голову. Её фигура вдруг показалась Иккингу хрупкой и несгибаемой одновременно. — Ты знаешь, что самое ужасное? — голос её крепчал, с каждой фразой обретая силу. — Что ты… ты даже не попытался сказать, что это неправда! Для тебя это просто «личное дело», как будто тебе всё равно! Ты…       Внезапно её слова прервал звук, от которого кровь застыла в жилах. Низкий, зловещий рык донёсся из тумана. Сначала с одной стороны. Потом с другой. Из темноты, словно призраки, начали появляться серые, поджарые силуэты с горящими жёлтыми глазами. Волки. Они выходили бесшумно, образуя вокруг людей медленно сжимающееся смертельное кольцо.       Астрид ахнула – её гнев мгновенно сменился ужасом. Ноги подкосились, и она безвольно осела на землю. Иккинг метнул взгляд вокруг. Бежать некуда. Оружия нет. Одному, да ещё с ранеными руками, против целой стаи – шансов нет!       Парень не стал думать – вариантов спасения не было. Он просто опустился рядом с ней на колени и, обхватив её дрожащие плечи, прижал девушку к своей груди. Сквозь тонкую ткань рубашки он чувствовал, как бешено колотится её сердце – беспомощно, как у загнанной птицы. Вся её поза – бездна отчаяния и покорности. Она не просто боялась – она уже смирилась, приняла смерть здесь, в этом страшном месте, и это осознание было хуже любых клыков. — Закрой глаза, — прошептал он.       Парень осмотрел кольцо волков, его взгляд остановился на вожаке. Тот стоял чуть впереди своей стаи, огромный, почти мифический. Его глаза горели неестественным жёлтым светом, словно два тусклых серных огонька во тьме. Но в них не было ни звериной ярости, ни жажды крови.       Иккинг напряг мышцы спины и плеч в ожидании удара, который должен был обрушиться со спины в любую секунду. Он закрыл глаза и мысленно прощался со всеми, кто был ему дорог. В этот момент на его груди, под рубашкой, разлилось пронзительное, обжигающее тепло. Медальон. Он пылал, как раскалённый уголь. Металл прожигал ткань и впивался в кожу невыносимым жаром. За этими ощущениями он не заметил, как яркая вспышка на секунду озарила всё вокруг.       Прохладный влажный воздух Дельта сменился пронизывающим до костей морозом. Парня и девушку резко бросило в дрожь, будто их окунули в ледяную воду. Густой туман исчез, но на смену ему пришёл яростный ветер, который швырял людям в лицо колючую снежную крупу. Глухое рычание волков, предвещавшее скорую смерть, бесследно растворилось в оглушительном завывании метели. Они сидели, всё так же прижавшись друг к другу, но теперь их окружала не сырая мгла Дельта, а беспощадно холодная зимняя ночь. — Ч-что… — прошептала Астрид, с ужасом глядя вокруг. — Что произошло? Где мы?       Парень не проронил ни слова: он и сам не знал, что тут творится.       Их взгляды одновременно устремились к единственному источнику света и тепла в этом внезапно наступившем аду – к тёплому оранжевому зареву, что лилось из пещеры в скале неподалёку. Костёр. Кто-то там был!       Не сговариваясь, они поднялись. Их движения были скованными, замедленными, будто у марионеток на нитях. Глубокий рыхлый снег обжигал холодом сквозь тонкую ткань штанов, цеплялся за ноги, пытаясь удержать, поглотить. Они шли, спотыкаясь и тяжело дыша, оставляя за собой две борозды, которые метель тут же зализывала. Этот клочок света в непроглядной зимней тьме был единственным ориентиром, магнитной силой, тянувшей их к себе.       Войдя в пещеру, они остановились, ослеплённые ярким светом. Здесь почти не было слышно завывания ветра, только потрескивание поленьев в костре. Воздух был сухим и тёплым, пахнущим дымом и прогретым камнем. Пещера оказалась небольшой и абсолютно пустой. Ни следов недавнего присутствия, ни брошенных вещей, ни припасов. Только ровно горящий костёр, окружённый гладкими валунами, будто его разожгли всего минуту назад, предвидев их появление.       Словно по команде, их ноги подкосились. Они рухнули на колени перед источником живительного тепла. Астрид беспомощно протянула к огню побелевшие, почти нечувствительные пальцы. Иккинг, стиснув зубы от боли, осторожно протянул к огню забинтованные руки. Жар проникал сквозь слои бинтов и обжигал покрытую волдырями кожу, заставляя парня испытывать сильнейшую боль. Они сидели, онемевшие и ошеломлённые, не в силах ничего понять. Единственная ясная мысль, пульсировавшая в сознании, была до примитивности простой: они всё ещё дышат. Они живы.       Шум снаружи заставил их вздрогнуть и одновременно обернуться ко входу. Уверенные шаги приближались; хруст снега под тяжёлой поступью слышался всё отчётливее. Через мгновение в проёме пещеры возникла исполинская фигура, заслоняя собой бушующую снаружи метель.       Мужчина был под два метра ростом, мощный, широкоплечий. Потрёпанная медвежья шкура была наброшена поверх кольчуги. На его обветренном, покрытом шрамами лице застыла гримаса безудержной ярости. Густая, рыжая борода, покрытая инеем, колыхалась в такт его тяжёлому дыханию. Из-под насупленных бровей горели глаза, в которых читалась не просто злоба, а копившаяся годами ненависть.       Мужчина что-то прохрипел сквозь стиснутые зубы на древнем наречии: «ᛂᚴ·ᚠᛅᚱᛅ·ᚦᛁᚴ·᛬·ᛋᛂ·ᛂᚴ·ᚦᛁᚴ·᛬·ᛏᚱᛂᛒᛁ·ᛂᚴ·ᚦᛁᚴ·ᛏᛅᚱ»       Охапку дров, которую он нёс в руках, размашисто швырнул в костёр, отчего огонь искрами взметнулся вверх. Правая рука с жилами, налитыми кровью, молниеносно выхватила из-за пояса массивный топор. Лезвие холодной стали блеснуло в огне, и викинг медленно, неотвратимо, как сама судьба, двинулся вперёд. Его взгляд, полный смертоносной решимости, был прикован к чужакам.       Иккинг, не раздумывая и не обращая внимания на резкую боль, оттолкнул Астрид к дальней стене пещеры. — Держись позади! — крикнул он ей, вскакивая на ноги.       Он встал между девушкой и надвигающейся угрозой, чтобы принять удар на себя. В одно мгновение взгляды Иккинга и мужчины встретились, и в безумных глазах викинга парень увидел нечто неуловимо знакомое, глубоко спрятанное под маской ярости. Но времени на осознание не осталось. Острое лезвие топора уже обрушилось на него…

***