Death is like

Пусть у тебя будет сердце, которое никогда не ожесточится, и характер, который никогда не испортится, и прикосновение, которое никогда не ранит.

Чарльз Диккенс

«Повесть о двух городах»

Суббота. Единственный день, когда у меня была хоть малейшая надежда на призрачное подобие сна, но, конечно же, судьба решила иначе. Будильник, мерзкий, словно ядовитая змея, взвизгнул ровно в семь. Термометр, подлец, показывал тридцать восемь и пять. Идеально. Теперь придется лежать в этой проклятой кровати, глядя в потолок, пока мама не начнет свой нескончаемый монолог о том, как важно беречь себя. Будто я сама, с какой-то извращенной целью, выбрала эту лихорадку. «Какая драма», – пронеслось в голове, окрашенное сарказмом, который я всегда себе позволяла. Прямо убиваюсь. Хотя, честно говоря, я мечтала о другом. Мечтала о тихом вечере в компании Карин. Мы бы сели на диване у телевизора, посмотрели бы какой-нибудь фильм, выпили кофе и потом много болтали и смеялись. Но вместо веселья – вот это. Мама, конечно же, не заставила себя ждать. Словно буря, несущая в себе не только чай, но и весь груз моих предполагаемых недочетов, она влетела в комнату через пять минут. На ее лице застыло привычное выражение, смесь усталости и раздражения, которое я привыкла видеть ещё с детства. – Аяна, ты вообще собираешься вставать? Или планируешь пролежать здесь весь день, пока я буду тут скакать вокруг тебя, как привязанная? – Ее голос был лишен всякого вопроса, это была лишь констатация факта. Мама редко спрашивала. Она всегда знала лучше. Или, по крайней мере, так считала. – Мам, я, конечно, понимаю, что твоя жизнь – это сплошной луг с единорогами и порхающими бабочками, но я, кажется, умираю. Неужели нельзя немного сочувствия? – прохрипела я, пытаясь выжать из себя хоть каплю жалости. Мои попытки изобразить страдание, к сожалению, на маму никогда не действовали. – Не умираешь, а притворяешься. Ты же знаешь, как мисс Клэр относится к прогулам. Мне опять придется выслушивать ее нотации, – ее слова были холодными, как лед. Мисс Клэр, наша учительница литературы, была моей личной версией чего-то ужасного, чего-то, что всегда преследует. Мало того, что она истезала меня в школе, так она ещё была моим репетитором! Вот где действительно начинался ад. Так получилось, что из-за того, что я много болела в прошлом году, у меня были сильные отставания по программе. Тогда мисс Клэр предложила маме свою помощь, и та с радостью согласилась, не спросив меня. Впрочем, как и всегда.. Серьезная, безжалостная, она всегда готова была указать на мои недостатки. Она считала меня безответственной бунтаркой, лишенной какой бы то ни было усидчивости и стремления к знаниям. О чем она без устали мне напоминала. И, возможно, она была права. Но сейчас, когда мое тело горело огнем, ее мнение было мне безразлично. – Мам, да пусть она идет к черту, эта мисс Клэр. У меня температура! – я пыталась заставить свой голос звучать громче, но он лишь дрожал. – Не смей так говорить! Я не для этого тебя воспитывала! И вообще, лучше бы следила за своим здоровьем, тогда бы не пришлось пропускать занятия, – типичная мамская логика. Как будто я могла контролировать, когда мне вздумается заболеть, словно это было запланированное событие. Осень в Ла Пуше была коварной. Яркое солнце, багряные листья и пронизывающий до костей влажный ветер. Казалось, будто природа сама над нами издевается, обещая тепло, а потом внезапно окатывая ледяным дождем. Я посмотрела в окно. Багряные листья кленов кружились в воздухе, словно танцевали прощальный танец. Завтра они опадут, и деревья останутся голыми, уязвимыми перед зимней стужей. Именно так я себя и чувствовала. Голой, уязвимой, словно осень пробиралась не только за окно, но и внутрь меня, замораживая все хорошее, оставляя лишь пустоту и тревогу. Мама оставила мне чай и ушла, бурча что-то себе под нос о безответственных подростках и тяжелой жизни. Я взяла кружку и сделала глоток. Чай был слишком горячим, и от него противно пахло ромашкой. Но я выпила его, зная, что маме будет приятно, а мне станет легче. День тянулся медленно и мучительно. Я пыталась читать, но буквы расплывались перед глазами. Я пыталась заснуть, но в голове роились сумбурные мысли и тревожные образы. Мне было плохо не только физически. Что-то внутри меня словно надламывалось, готовилось. И это пугало меня больше, чем любая болезнь, чем любая мисс Клэр. Я чувствовала себя, как перед грозой. Когда воздух становится тяжелым и неподвижным, когда все вокруг замирает в предчувствии чего-то неизбежного. Заточение в постели ощущалось пыткой, утонченной и жестокой. Больше, чем оглушительный рев будильника, я ненавидела только болезнь. Это было так... непрактично. Вместо того чтобы бежать босиком по пляжу, вдыхая колючий соленый воздух, я была прикована к этой чертовой кровати, чувствуя себя выжатым лимоном, выброшенным на обочину жизни. И как назло, именно в субботу. Ну почему нельзя было подхватить вирус в понедельник, а? Температура плясала джигу прямо в моей голове, устраивая там безумную вечеринку. Каждая клетка моего тела пульсировала, словно стремилась вырваться наружу, освободиться от этого пылающего плена. Тошнота накатывала волнами, как шторм, превращая все вокруг в зыбкую, предательскую кашу. Малейший запах, даже мамин обычно успокаивающий ромашковый чай, вызывал рвотный рефлекс, заставляя меня сглатывать желчь. Каждый вдох был испытанием на прочность. Воздух, казалось, сгустился, стал тяжелым и липким, словно отвратительная паутина, опутывающая мои легкие. Голова раскалывалась, словно ее пытались расколоть на части грубым, неотесанным топором. Боль пронзала виски, заставляя меня зажмуриваться до слез, пока в глазах не начинали плясать черные точки. Попытки встать с кровати заканчивались унизительным провалом. Ноги отказывались мне подчиняться, превращаясь в ватные палочки, совершенно бесполезные и ненадежные. Малейшее движение вызывало головокружение, мир вокруг начинал вращаться с безумной скоростью, и приступы тошноты душили меня. Судороги, мерзкие, предательские паразиты, пронзали мое тело, как разряды тока, заставляя меня вздрагивать и стонать. Мои мышцы дергались и сжимались, причиняя невыносимую, режущую боль. Я чувствовала себя жалкой марионеткой, чьи нити дергает невидимый, жестокий кукловод, получающий садистское удовольствие от моих страданий. День тянулся бесконечно медленно, как вязкая патока, застрявшая в горле. Время застыло, превратилось в тягучую массу, не позволяющую мне двигаться дальше. Я лежала в постели, неподвижная и беспомощная, как выброшенная на берег рыба, задыхающаяся в отчаянии. Сквозь неплотно задернутые занавески пробивались тусклые, блеклые лучи осеннего солнца. Они отбрасывали на стены комнаты причудливые, искаженные тени, которые казались живыми и зловещими, они шептали что-то, чего я не хотела слышать. Листья за окном кружились в медленном, предсмертном танце, уносимые ветром к неминуемому забвению. Мое тело словно предало меня, став союзником врага. Оно перестало мне подчиняться, превратилось в источник боли и страдания, в проклятую темницу. Я чувствовала себя запертой в нем, как в клетке, лишенная свободы. Я пыталась отвлечься, думать о чем-нибудь другом, о чем-то приятном и безопасном, но все мои мысли с маниакальным упорством возвращались к одному: что-то происходит. Что-то страшное и неизбежное. И я не знаю, что это такое, и эта неизвестность была самым пугающим. Страх сковывал меня, словно ледяные объятия, парализуя волю. Я чувствовала себя маленькой и беспомощной перед лицом чего-то большего, непостижимого, чего-то, что надвигалось, как неумолимая волна цунами. Больше, чем боли и тошноты, больше, чем жара, и судорог, и слабости, я боялась этой гнетущей неизвестности. Я боялась того, что грядет, и понимала, что каким бы оно ни было, оно изменит все навсегда. Я проклинала этот день, проклинала эту проклятую болезнь. Проклинала осень, Ла Пуш, саму себя. Проклинала все на свете. Я просто хотела, чтобы это все закончилось, чтобы кошмар прекратился, чтобы я могла проснуться и обнаружить, что все это было лишь дурным сном. Но я понимала, что это не так. Что-то действительно происходило, и я была бессильна остановить это. Вечером мама вернулась с работы, от нее веяло усталостью и дешевым цветочным мылом, а не успокаивающим ароматом лилий. Она поставила сумку с глухим стуком на пол и, присев на самый краешек моей кровати, коснулась моего лба своей сухой ладонью. – Ну, как ты? Температура спала? – ее голос был резким, словно наждачная бумага. Я лишь отвернулась, буркнув что-то невнятное. Лучше не было, просто по-другому плохо. Тошнота сменилась ноющей болью во всем теле, а слабость сковывала хуже любого кандала. Она вздохнула, этот вздох всегда означал приближение бури. – Я принесла тебе суп. Поешь немного. – Она поставила тарелку на прикроватную тумбочку, небрежно, словно это была не тарелка с едой, а бомба с часовым механизмом. Суп вонял мерзко, чем-то кислым и пережаренным. Но я понимала, что, если я не съем хотя бы немного, начнется очередной скандал. Поэтому я заставила себя проглотить несколько ложек. – Спасибо, – процедила я сквозь зубы. – Не за что, но в следующий раз постарайся не заболеть. У меня и так дел полно, – отрезала она, и ее слова, словно ледяные иглы, вонзились в мою кожу. Я почувствовала, как внутри меня закипает злость. – А я что, специально заболела, по-твоему? Чтобы тебе жизнь испортить? Она посмотрела на меня долгим, оценивающим взглядом. – Не говори глупости. Просто будь осторожнее в следующий раз, осенью легко подхватить простуду. – Осторожнее? Может, мне вообще дома запереться и никуда не выходить, чтобы тебе, святой матери, угодить? – я сорвалась. – Аяна, не смей со мной так разговаривать! – в ее голосе появились стальные нотки. – А как я должна с тобой разговаривать? Как с королевой? Может, поклониться перед тобой и попросить разрешения на то, чтобы заболеть? – сарказм сочился из меня, словно яд. – Ты неблагодарная эгоистка! Я работаю как проклятая, чтобы у тебя все было, а ты… – Она не договорила, но я знала, что она хотела сказать. – А ты.. – всегда следовало что-то негативное, какая-то претензия, какое-то обвинение. – А что я? Что я делаю не так? Может, я должна стать такой, как ты? Жить только работой и думать только о себе? – я выкрикнула это, и слезы навернулись на глаза. – Не говори так! Ты не знаешь, что я пережила! – ее голос дрожал. – А ты знаешь, что переживаю я? Тебе вообще есть до меня дело? Или ты только и видишь во мне свои несбывшиеся мечты и упущенные возможности? – я говорила все, что накипело, все, что годами копилось внутри меня. Она молчала, и это молчание было хуже любого крика. – Уходи, – прошептала я. – Что? – Уходи! Не хочу тебя видеть! – я закрыла лицо руками и заплакала. Она постояла еще несколько секунд, словно решая, что делать. Потом развернулась и вышла из комнаты, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась штукатурка. Я осталась одна, с болью, злостью и чувством вины, которые переполняли меня, разрывая на части. Снаружи бушевала осенняя буря, а внутри меня бушевала буря еще сильнее. И я не знала, как ее остановить. Когда за матерью захлопнулась дверь, оставив меня в звенящей тишине, сожаление навалилось на меня всей своей тяжестью. Оно скрутило внутренности в тугой узел, заставило ком подступить к горлу. Зачем я наговорила ей столько гадостей? Зачем я всегда так реагирую? Ведь она же старается. Она работает не покладая рук, чтобы у меня было все необходимое. Она, наверное, тоже устала. Я сжала руками голову, пытаясь отогнать навязчивые мысли, разъедающие душу, словно кислота. Я сама не понимала, что со мной происходит. Откуда берутся эти вспышки неконтролируемого гнева, эти ядовитые слова, слетающие с языка прежде, чем я успеваю подумать? Я словно превращаюсь в кого-то другого, в кого-то злого и жестокого. Я пыталась уснуть, надеясь, что сон станет спасительным морем, которое смоет всю эту липкую грязь, унесет меня далеко от берегов реальности. Но сон не приходил. Он был как недостижимый остров, окутанный туманом, а я, беспомощная лодка, билась о волны собственных мыслей. Они крутились в голове, как стая обезумевших крыс, грызущих изнутри, не давая ни секунды покоя. А потом началось нечто, что не поддавалось никакому объяснению. Сначала это были лишь едва уловимые тени, мелькающие на периферии зрения, словно мотыльки, бьющиеся о стекло. Я списывала их на усталость, на игру воображения, на то, что мозг, уставший от дневной суеты, начал сбоить. Но тени становились наглее, обретали четкость, превращаясь в зловещие силуэты. Они двигались, извивались, словно живые, принимая формы, от которых стыла кровь в жилах. Я видела лица – искаженные, ухмыляющиеся, выплывающие из темноты, слышала шепот, похожий на шорох сухих листьев, несущий в себе неведомые угрозы. Я зажмурила глаза, отчаянно пытаясь запереть этот кошмар внутри век. Но иллюзии лишь усилились, словно почувствовав мою слабость. Теперь это были не просто тени, а целые картины, разворачивающиеся прямо перед моими внутренними глазами. Я оказывалась в странных, чужих местах, где воздух был тяжелым и пропитанным страхом. Вокруг меня были люди, чьи лица были искажены гримасами, а взгляды прожигали насквозь. Я слышала их голоса, смех, шепот, ощущала их прикосновения – холодные, липкие, проникающие под кожу. Все это было настолько осязаемым, настолько реальным, что грань между сном и явью начала стираться, оставляя меня в полной растерянности. К этим мучительным галлюцинациям добавилась боль. Не та привычная, ноющая боль, которую можно перетерпеть, а нечто более извращенное, более глубокое. Я чувствовала, как будто мое тело ломают изнутри, как будто кто-то запихнул в меня острые камни и начал их вращать, разрывая мои внутренности на части. Кости трещали, мышцы рвались с отвратительным хрустом, кожа горела, словно ее обжигали раскаленным железом. Я стонала, кричала, корчилась в постели, пытаясь вырваться из этого плена, но боль не отступала. Она становилась все сильнее, все невыносимее, словно питаясь моими страданиями. Я чувствовала, как рассудок ускользает, как я медленно, но верно схожу с ума. Я попыталась позвать на помощь, позвать маму, но голос словно застрял в горле, превратившись в беззвучный хрип. Я не могла произнести ни слова, лишь беспомощно металась в постели, пленница собственного тела и разума. Я лежала, беспомощная и одинокая, в ловушке кошмарных видений и невыносимой агонии. Мне казалось, что я умираю, что это конец. В какой-то момент, когда боль достигла своего апогея, а образы стали совсем невыносимыми, я перестала понимать, что происходит. Сознание, словно испуганная птица, выпорхнуло из клетки тела, оставив меня в полной, абсолютной темноте. Веки словно запаяны свинцом, ресницы слиплись, как после долгой истерики. Я попыталась разлепить глаза, но в ответ только острая, нестерпимая боль, пронзающая глазные яблоки, словно тысячи микроскопических иголок. Отступила, застонала.э, в горле – Сахара. Пересохло так, будто неделю не видела воды, зато в животе бушевал голодный ураган. Вчера строила из себя неприступную крепость, отказываясь от маминого супа, а сегодня готова была сожрать всё, что не приколочено к полу, даже ненавистные брокколи. Сколько можно? Хоть бы это мучение закончилось… Эта дикая, выматывающая слабость, пересохшее горло, тошнота, подкатывающая к горлу при каждом движении. И все-таки… что со мной? Обычная простуда не превращает в овощ. Хотя, обычная ли это простуда? Глухой хлопок внизу. Кто-то вошёл в дом, громко стукнув дверью о стену. Мама? Сомневаюсь. Не помню, чтобы она хотя бы заглянула в комнату. Да и какое сегодня число? День? Неделя? Время потеряло всякий смысл. Кажется, только что смотрела на часы, а теперь… пустота. Снова провалилась в густой, липкий сон, из которого вырвал грохот на первом этаже. Что-то тяжелое упало, всколыхнув воздух. А затем… медленные, уверенные шаги по лестнице. Сердце бешено заколотилось. Кто там? Дверь распахнулась, впуская в полумрак комнаты незнакомый силуэт. Чья-то грубая, сильная рука коснулась плеча. Пальцы сжали кожу, обжигая, словно клеймо. Лба коснулись прохладные ладони, задерживаясь на мгновение. Рывок, и вот меня подняли на руки. Силы сопротивляться не было, да и страх, как ни странно, почти исчез. Лишь слабый трепет, предчувствие чего-то… неизбежного. – Расслабься, малышка, скоро все закончится, – прозвучал незнакомый мужской голос, низкий, с хрипотцой. Странно… В его голосе не было угрозы. Лишь… усталость? Нет, что-то еще. Сочувствие? Незнакомец прижимал меня к своей голой груди. Кожа обжигала, словно раскаленный металл, но почему-то это не вызывало отвращения. Скорее… странное, неясное влечение. Горячо… Очень горячо… – Как она, Пол? – спросил другой голос, приглушенный, словно доносившийся из другого мира. – У нее около десяти минут, – ответил тот в чьих руках я сейчас находилась. Его голос звучал ближе, увереннее. Десять минут? До чего? Паника попыталась прорваться сквозь пелену слабости, но сил сопротивляться не было. Я пыталась открыть глаза, увидеть, что происходит, кто эти люди, куда они меня несут, но веки не слушались, словно налитые свинцом. Лишь тихий, едва слышный стон сорвался с пересохших губ, растворяясь в шуме шагов и шелесте листвы. Жар. Он проникал под кожу, разъедая кости, словно кипяток, вливающийся в заледеневшие жилы. Каждая клеточка моего тела горела, и я чувствовала, как силы покидают меня с каждым ударом сердца. Когда грубые, но сильные руки опустили меня на влажную, пахнущую хвоей землю, я подумала, что это конец. Конец моим судорожным попыткам вдохнуть, конец нестерпимой боли, разрывающей меня изнутри. Но нет. Как только мое хрупкое тело коснулось земли, дрожь, начавшаяся с еле заметных покалываний, вспыхнула с новой, нечеловеческой силой. Это было похоже на миллионы ледяных игл, вонзающихся в каждую клетку моего тела, сменяющихся обжигающим пламенем, которое грозилось испепелить меня дотла. Мои мышцы сводило судорогой, кости ныли так, словно их ломали одну за другой. Я стиснула зубы, чтобы не закричать, но звук, вырвавшийся из моей груди, был больше похож на жалкий стон раненого зверя. Дрожь нарастала с каждой секундой, перерастая в неконтролируемую тряску. Я пыталась удержаться на ногах, но тело, будто чужое, не слушалось меня. Мышцы сводило судорогой, кости ныли так, словно их ломали одну за другой. Я стиснула зубы, чтобы не закричать. Звук, вырвавшийся из моей груди, был больше похож на жалкий стон раненого зверя. Боль. Она пульсировала, била, терзала меня изнутри. Жар и холод смешались в адском коктейле, отравляя каждую каплю крови. Казалось, что температура, из-за которой я не могла подняться с постели еще вчера, была лишь легким покалыванием перед надвигающимся цунами. Мой разум, затуманенный болью, отказывался осознавать происходящее. Казалось, что мое тело – это плацдарм для какой-то чудовищной войны, где сражаются неведомые силы, разрывая меня на части. Что-то странное… С трудом, сквозь пелену боли, я попыталась открыть глаза. Веки были словно налиты свинцом, но упорство взяло верх. Я распахнула глаза, ожидая увидеть привычную картину… Но мир предстал передо мной будто бы другим. Цвета стали ярче, насыщеннее, почти болезненно режущими глаз. Зелень листвы была такой сочной, что казалось, будто она светится изнутри. Коричневые стволы деревьев приобрели глубокие, почти черные оттенки, а небо над головой было пронзительно-голубым, словно нарисованным рукой безумного художника. Звуки, которые раньше были еле слышны, сейчас оглушали меня, словно раскаты грома. Я слышала шелест каждого листа, жужжание каждой пчелы, далекий крик птицы, который раньше остался бы незамеченным. Запах влажной земли, хвои, мокрой шерсти – все это обрушилось на меня с такой силой, что я чуть не потеряла сознание. Каждый аромат был настолько отчетливым, что я могла различить отдельные нотки, словно вдыхала их впервые. Что-то чудовищное, первобытное, живущее до этого момента в самой глубине моего существа, вырвалось на свободу. Я чувствовала, как по моим венам течет не просто кровь, а древняя, дикая энергия, пробуждающаяся ото сна. Мое тело, еще недавно такое слабое и беспомощное, теперь казалось наполненным неведомой силой. Я чувствовала, как мышцы наливаются мощью, как кости становятся крепче, как каждый нерв вибрирует от предвкушения. Мир, который я знала, рассыпался. Не просто треснул, а разлетелся на миллионы осколков, каждый из которых сиял новыми, чуждыми красками и издавал звуки, проникающие в самую душу, вызывая первобытный страх. Тяжело дыша, я подняла взгляд. Два силуэта, два парня, застыли в напряжении, их лица были масками тревоги, прикованные ко мне. В их глазах читалось нечто большее, чем просто любопытство – это было напряженное ожидание, словно они ждали, когда я сделаю следующий шаг, когда раскрою свою новую, ужасающую сущность. Холодный пот стекал по коже, словно ледяные ручьи, а паника сковала горло, превратив его в непроходимую стену, не позволяющую издать ни звука. Я попыталась что-то сказать, вымолвить хоть слово, но из моей груди вырвался лишь утробный, хриплый рык, чуждый моему собственному голосу, звук, который я никогда раньше не слышала, но который теперь исходил от меня. Что происходит? Что стало со мной? Инстинкт, древний и неумолимый, заставил меня опустить взгляд на свои руки. Но это были не мои руки. Не мои бледные, привычные пальцы. То, что раньше было моей кожей, теперь покрывал густой, жесткий слой серо-бурой шерсти. Пальцы вытянулись, стали длинными, мощными, заканчивающимися острыми, загнутыми когтями, похожими на лезвия. Мои руки… мои лапы… были огромными, сильными, звериными. Ощущение нереальности происходящего нарастало с каждой секундой, словно я тонула в вязком болоте абсурда. Ужас пронзил все мое существо, словно удар электрического тока, парализуя и одновременно заставляя действовать. Я попыталась отшатнуться назад, но неуклюже споткнулась, едва не рухнув на землю. Парень, стоявший ближе всех, мгновенно оказался рядом, его рука протянулась, чтобы поддержать? Но от одного лишь его прикосновения меня словно обожгло, словно я коснулась раскаленного угля. Я отдернула лапу, задыхаясь от всепоглощающего ужаса, и бросилась прочь, вглубь леса. Нужно было бежать. Скрыться. Исчезнуть. Инстинкт самосохранения гнал меня вперед, подальше от этих чужих, испуганных лиц. Я неслась сквозь чащу, не чувствуя боли от царапающих веток и острых камней, которые теперь казались лишь незначительными препятствиями. Ветер свистел в ушах, заглушая бешеное колотящееся сердце, которое, казалось, вот-вот вырвется из груди. Я была дикой, загнанной, испуганной. И, как назло, начался дождь. Крупные, холодные капли, словно ледяные иглы, вонзались в мою новую шкуру, проникали под шерсть, пробирали до самых костей. Я задыхалась, спотыкалась, но продолжала бежать, пока силы окончательно не покинули меня, и я не рухнула обессиленно на мокрый мох. Недалеко от заднего двора нашего дома. Н С трудом поднявшись на дрожащие лапы, я поплелась к мутному окну дома, словно взывая о помощи к чему-то забытому, человеческому, что ещё теплилось внутри. И то, что я увидела, заставило меня застыть в оцепенении, словно в меня ударила молния. В окне, искаженное каплями и сумраком, отражался волк. Не просто зверь, а воплощение первобытной мощи. Его шерсть, густая, как осенний подлесок, была насквозь промочена, слипаясь в тяжелые пряди, но даже в таком состоянии она дышала силой. Массивное тело, напряженное, как тетива лука, излучало дикую, необузданную грацию. Мощные лапы, вросшие в размытую землю, казались готовыми в любой момент сорваться с места, разорвать пространство. Огромная голова, увенчанная острыми, чуткими ушами, была поднята вверх, вдыхая влажный, терпкий аромат леса, смешанный с запахом приближающейся грозы. Но самое ужасное, самое непостижимое, было в его глазах. Два янтарных огня, пылающих не просто диким, а каким-то нечеловеческим, древним пламенем. В них не было ни тени привычного мне мира, ни отблеска моей прежней жизни. И тут до меня дошло. Это был не просто зверь, отраженный в окне, это была я. Я отшатнулась, словно от удара. Сердце забилось в груди, как пойманная птица, пытаясь вырваться на свободу. Я… я волк? Превратилась в это существо? Как? Когда? Вопросы роились в голове, не находя ответов, лишь множа панику. Мир, который я знала, рухнул в одно мгновение, рассыпавшись на осколки, как хрупкое стекло. Моя жизнь, мои мечты, моя сущность – всё исчезло, оставив лишь эту чудовищную, звериную оболочку. Безысходность накатила волной, захлестнув меня, лишив воздуха. Боль, страх, отчаяние – всё смешалось в оглушительный, невыносимый кошмар. Я закричала, но из горла вырвался лишь протяжный, тоскливый вой. Он был полон всего моего горя, всей моей боли, всей моей утраты. Он разнесся над лесом, заглушая шум дождя, становясь единственным звуком в этом новом, чужом мире. Но сквозь пелену слез, которые теперь текли по моей, уже не совсем моей, щеке, я увидела кое-что еще в отражении. В глубине этих янтарных, звериных глаз, среди дикого пламени, мелькнула искра. Искра человеческого страха. Искра надежды. И тут прозвучал голос. Не мой. Я закрутила головой, пытаясь понять, откуда он взялся. Лес молчал, лишь ветер шелестел в кронах деревьев. Ни души. Или кто-то гениально прячется? Может, это у меня от перегрева? Или от шока? Мой разум, казалось, начал играть со мной злые шутки, подбрасывая абсурдные мысли. Но голос был слишком реален, слишком отчетлив, чтобы быть плодом воображения. Он звучал изнутри, но не принадлежал мне. – Успокойся, – прозвучало снова, уже жестче. В голосе звенела сталь, хоть и смягченная чем-то вроде… заботы? – Просто подумай о том, чтобы вернуться, только не паникуй. Легко сказать! Вокруг – хвойные лапы, грязная земля и вселенская такая неизвестность. Что здесь, мать вашу, происходит? И, главное, что я такое? Почему так страшно, будто сейчас вывернут наизнанку? Кажется, у меня начинается истерика, нужно как можно быстрее успокоиться... – Обращайся! Приказ без какого-либо права на спор. Я подчинилась. Это слово, такое простое, такое обыденное, вдруг обрело вес, который я не могла вынести. Вспомнила, как это – быть человеком. Не просто существовать, не просто наблюдать, а чувствовать. И это чувство, обрушившееся на меня лавиной, оказалось слишком сильным. Ноги подкосились, словно их больше не держали кости, тело зашаталось, потеряв всякую опору, и я рухнула в мокрую, прелую листву. Холода не чувствовала, будто кожа моя задубела, превратившись в непроницаемую броню. Зато остро ощущала… отсутствие одежды. Когда до сознания пробилась эта дикая, первобытная мысль – что на мне нет ни черта, кроме жалких, рваных клочков ткани, которые едва прикрывали наготу, – кто-то накинул на плечи плед. Грубый, шершавый, пахнущий лесом, влажной землей и чем-то неуловимо звериным. Этот запах, странным образом, успокаивал, словно возвращал к чему-то забытому, но родному. Передо мной стояли Сэм Улей и Эмбри Колл. Первого я знала, заочно, как это бывает в маленьких городках. Он был сыном хорошего друга моего отца, чьи рассказы о нем я слышала с детства. Но когда я последний раз видела Сэма, ему едва исполнилось двадцать два. Тогда он был просто парнем, немного неловким, с добрыми глазами. Сейчас же… от него исходила волна огромной, необузданной силы, которая буквально вибрировала в воздухе. Его мускулы, казалось, были высечены из камня, а взгляд стал пронзительным, диким. Второй парень, Эмбри. Он закончил нашу школу три года назад. Я не была с ним знакома лично, но его имя мелькало в сплетнях, а лицо на фотографиях школьных статей и вывесках газет. О нем много говорили, особенно одноклассницы, которые были без ума от его дерзкой красоты и уверенности. Но удивительнее всего было то, что оба парня щеголяли в одних шортах. В ноябре! Когда воздух пронизывал до костей, а деревья сбрасывали последние листья. Что, черт возьми, происходит? Именно они, молчаливые, с какой-то первобытной грацией, словно дикие звери, вышедшие из чащи, завели меня в дом. Дом, который казался таким обычным снаружи, но внутри таил в себе какую-то особую атмосферу. Они усадили меня на диван, который показался мне невероятно мягким и теплым, и приготовились перевернуть мою жизнь с ног на голову. Не этого я хотела, когда с утра ныла, что не хочу идти в школу. Я хотела обычного, скучного дня, а получила… это. Ощущение, что я провалилась в другой мир, где законы физики и здравого смысла перестали действовать. И где я, кажется, только начинала вспоминать, что значит быть по-настоящему живой. Сэм наклонился ко мне, его лицо выражало искреннее беспокойство. – Ты только не волнуйся, с тобой всё в порядке? Ты не поранилась? – Его голос был мягким, успокаивающим, как шепот прибоя, но в нем чувствовалась стальная решимость, которая не позволяла усомниться в его силе. – Всё нормально, – выдавила я из себя, пытаясь унять дрожь, пробирающую до костей. Кажется, я впервые за последние дни почувствовала себя в безопасности, хотя все вокруг было таким странным, таким... нереальным. Точно не безопасным, но эти парни внушали ощущение защищённости. – Как тебя зовут? – поинтересовался Эмбри. Он стоял чуть позади Сэма, его взгляд был внимательным, изучающим. И, хотя я разговаривала с ним впервые, что-то в нем притягивало меня, словно магнит. Может быть, это были его живые, насмешливые глаза или же легкая ухмылка, играющая на губах, но я почувствовала необъяснимую симпатию к этому незнакомцу. Почему-то он нравился мне куда больше, чем Сэм. – Аяна, Аяна Лабонэир, – уточнила я, стараясь смотреть прямо ему в глаза. – Аяна, ты помнишь сказания квилитов? – снова заговорил Сэм, его голос стал более серьезным, более настойчивым. – О волках и ледяных демонах? – ответила я, машинально перебирая в памяти сказки, которые бабушка рассказывала мне в детстве. Сэм кивнул. – Всё наизусть, – Я никогда не думала, что эти детские истории могут быть правдой. – В таком случае ты уже догадываешься, что с тобой произошло, – закончил Сэм, и его слова прозвучали как приговор. Я обхватила себя руками, пытаясь удержать расползающуюся панику. Я понимала, что должна что-то сказать, как-то отреагировать, но слова застряли в горле, как кость. Я не знала, что в таких случаях принято говорить. – И что мне теперь делать? Я... Я... – Мой голос сорвался, слова застряли в горле. Не знаю, с чем это связано, но мне вдруг захотелось вновь стать волком. Словно я знала, что, будучи в таком обличии, мне станет легче. Мне захотелось бежать, спрятаться, исчезнуть. Но говорить я уже не могла, меня накрыла жуткая истерика. Слезы хлынули из глаз, как из прорванной плотины. Я затряслась всем телом, не в силах остановить дрожь. Мне было страшно, одиноко, и до боли хотелось забыть все это. Меня охватила знакомая тряска, зубы застучали, словно кастаньеты. Казалось, еще мгновение, и мной вновь завладеет моя вторая сущность. Мой внутренний зверь, мой волк. И эта мысль сильно напугала меня. Не хотелось становиться зверем и вновь, при этом, хотелось почувствовать свободу. Все прекратилось так же внезапно, как и началось, оставив после себя лишь слабость и опустошение. Горячие руки Сэма опустились на мои плечи и обняли меня так... по-родственному. Его объятия были крепкими, надежными, словно он пытался собрать меня по кусочкам, склеить разбитое. На глаза вновь навернулись слезы, но на этот раз они были другими – слезами благодарности, слезами облегчения. Так меня обнимал только папа. Но папы нет уже четыре года, и сейчас Сэм, этот добрый мужчина, неосознанно напомнил мне его. Спустя долгих, мучительных пятнадцать минут я успокоилась и неловко отодвинулась от него. Он с легкостью выпустил меня из своих медвежьих объятий, будто боялся меня сломать. – Спасибо, – прошептала я, отводя взгляд. – Полегчало? – участливо спросил Сэм, и я кивнула, чувствуя, как румянец заливает мои щеки. – Хорошо, значит, можно идти, – оповестил Сэм и, поднявшись с дивана, направился к двери. Эмбри, словно тень, поплелся за ним, насвистывая какую-то незатейливую мелодию. – Куда идти? – Я искренне не понимала, что происходит. Куда они меня ведут? Что они от меня хотят? – Домой, – ответил Эмбри, улыбаясь своей фирменной, немного дерзкой улыбкой. – Ну, для начала тебе нужно переодеться, – добавил он, подмигнув мне. Я нахмурила брови, не понимая, о чем он говорит, и только потом вспомнила, что все это время была закутана в плед, под которым, к моему стыду, ничего не было. Мои щеки покрылись легким румянцем, и я, отвернувшись, поспешила скрыться в своей комнате, надеясь, что парни не заметили моего смущения. Услышав вдогонку что-то по поводу шорт и майки, я лишь пожала плечами. Я не понимала, что происходит, но почему-то мне хотелось им доверять. Покопавшись в шкафу, мне удалось найти старые джинсовые шорты и черную майку. Немного подумав, я все же решила захватить с собой кофту – на улице все же был ноябрь Резервации, а не тропический рай. Выйдя в гостиную к ребятам, я поймала на себе оценивающий взгляд Сэма, а затем услышала его твердый, безапелляционный голос. – Это тебе не понадобится, – он вырвал из моих рук кофту, бросил ее обратно на диван и, взяв меня за руку, потащил на улицу. К своему ужасу, я вспомнила, что совсем забыла обуться. Я уже представила, как больно будет касаться босыми ногами холодной, промерзшей земли, но, к моему удивлению, ничего такого не произошло. Напротив, меня обдало волной приятного тепла, словно от раскаленной печи. Я не чувствовала того пронизывающего холода, который еще вчера заставлял меня дрожать. Сейчас ноябрьский мороз не приносил ни капли дискомфорта, словно я была окружена невидимым коконом тепла. Что происходит?