I'm attracted to you

Человек поймет другого, когда придет соответствующее время, а не потому, что этот другой захочет, чтобы его поняли.

Харуки Мураками

«Норвежский лес»

Послеобеденный гул в доме постепенно затихал. Тарелки сдвигались в сторону, кто-то возился у раковины, кто-то перебрасывался последними ленивыми шутками перед уходом. Эмили, как всегда, была воплощением спокойствия, методично убирая со стола. Парни, словно по негласному сигналу, разошлись по своим делам, и в столовой остались только мы с Сэмом и Полом. Пол, казалось, прирос к стулу. Его пальцы, сухие и обжигающе горячие, крепко обхватывали мою ладонь. Это ощущение было… дезориентирующим. Тело требовало этого контакта, а разум выставлял колючие барьеры, превращая близость в странный, противоречивый сон. Я поймала на себе взгляд Сэма. Он тут же отвел глаза, предпочитая не вмешиваться. Наверное, это и была его стратегия — позволить стихии улечься самой, пока не начался настоящий хаос. А он, судя по всему, дышал нам в затылок. — Сэм, — я нарушила тишину, которая уже начала давить на уши. Вожак поднял голову, отрываясь от созерцания бликов в кофейной кружке. Его взгляд, обычно тяжелый, сейчас казался почти участливым. — Сегодня понедельник. Я понимаю, что в моей жизни произошел… некоторый сбой, но я прогуляла школу. И если на директора мне плевать, то мама точно не оценит мой внезапный переход на «домашнее обучение» в лесу. Сбоку раздался приглушенный смешок. Пальцы Пола чуть сильнее сжали мою руку, будто напоминая, кто здесь реальный хозяин положения. Сэм едва заметно улыбнулся. В этой улыбке не было издевки, скорее бесконечное терпение взрослого, объясняющего ребенку, что мир изменился навсегда. — Не переживай об этом, Аяна. Старейшины уже всё уладили. В школу ты не вернешься как минимум до Нового года. Так будет безопаснее для всех. Тебе нужно время, чтобы просто научиться существовать в этом теле и не разнести дом при первой же вспышке гнева. Я замерла, моргая. Школа? Отменяется? До января? На мгновение всё остальное — вампиры, шерсть, когти — отступило на второй план. Внутри разлилось такое острое, почти постыдное облегчение, что я не смогла сдержать улыбки. Это было первое за долгое время по-настоящему приятное известие. Какая-то часть меня, всё еще обычная девчонка, радостно закричала: «Свобода!». Оказывается, у жизни «сторожевого пса» были и свои бонусы. — Боюсь, загнать её обратно за парту будет сложнее, чем Сета и Эмбри вместе взятых, — подал голос Пол. В его тоне сквозило нахальство, а на губах играла самодовольная ухмылка. Он собственнически потянул мою руку на себя. Это был чистый импульс. Не думая, я резко выкинула локоть в сторону его ребер — просто чтобы сбить это невыносимое выражение превосходства. Но я забыла, с кем имею дело. Пол перехватил мою руку в миллиметре от цели. Одним стремительным, текучим движением он сжал мой локоть и дернул на себя. Я не успела даже охнуть, как потеряла равновесие и рухнула прямо на него. Я оказалась заперта в кольце его рук. Его объятия были под стать ему самому — сокрушительные, жаркие, подавляющие всякую волю к сопротивлению. Я чувствовала его грудь под своей щекой и биение сердца — слишком частое, слишком мощное для человека. Под моими пальцами была его кожа, гладкая и пылающая, и мне вдруг захотелось не вырываться, а просто замереть, впитывая этот запах — земли, хвои и чего-то дикого, хищного. Он заполнял легкие, вытесняя все остальные мысли. Я предприняла слабую попытку отстраниться, но Пол только крепче прижал меня к себе, словно фиксируя добычу. В ответ я демонстративно щелкнула зубами возле его шеи. Лейхот рассмеялся прямо мне в ухо, и от этого звука по спине пробежала волна мурашек. — Вот видишь, Сэм? Она уже и кусаться пробует. Не успеем оглянуться, как начнет по деревьям лазать и белок по лесу гонять. Я чувствовала его ладонь на своей спине — тяжелую, горячую и пугающе уверенную. Это прикосновение заставило меня вздрогнуть. В груди всё смешалось: остатки возмущения и что-то совершенно новое, что я отчаянно пыталась игнорировать. Гнев, который еще секунду назад грозил новой трансформацией, вдруг угас, придавленный этой странной, магнетической близостью. Словно Пол был громоотводом для всего того хаоса, что бушевал во мне. Сэм лишь едва заметно улыбнулся и переглянулся с Эмили. Его спокойствие в этот момент злило больше всего. Он не вмешивался, не читал нотаций. Он просто позволял нам вариться в этом диком, непривычном для меня притяжении. А я, задыхаясь от близости Пола, вдруг с отчетливостью поняла: этот мир со всеми его пугающими правилами теперь действительно мой. И осознание этого было… тошнотворным. И в то же время — необъяснимо правильным. Я снова попыталась вывернуться, но Пол держал меня с той непринужденной силой, против которой мои человеческие мышцы были бессильны. Лицо уткнулось в изгиб его шеи, и я кожей почувствовала вибрацию его пульса. — Пусти меня, Лейхот, — прошипела я. Я хотела, чтобы это прозвучало угрожающе, но голос предательски сел, превратившись в невнятный шепот. Пол лишь усмехнулся, и его грудная клетка отозвалась низким гулом под моими ладонями. Он чуть заметно коснулся подбородком моей макушки. — Куда ты так несешься? — негромко спросил он. — Просто замри на секунду. Мои щеки вспыхнули. От его тона веяло каким-то снисходительным покровительством, которое бесило и притягивало одновременно. — Я не люблю, когда меня хватают без предупреждения, — я наконец нашла в себе силы поднять голову и посмотреть ему в глаза. — И я не твоя собственность, чтобы ты решал, когда мне замирать. В его глазах плясали искры — дерзкие, почти хищные. В этом взгляде было не просто озорство, а та самая невидимая связь, о которой говорил Сэм. Она тянулась между нами, как раскаленная нить, и я чувствовала, как она натягивается, лишая меня возможности просто встать и уйти. Это пугало до дрожи. Мой разум кричал о независимости, но тело… тело слушалось его команд. — По-моему, приземление вышло вполне удачным, — Пол оскалился в широкой, совершенно невинной улыбке, которая лишь подлила масла в огонь моего раздражения. Он чуть ослабил хватку, и его пальцы почти невесомо скользнули по моей щеке. От этого мимолетного жеста по коже пробежала волна жара. — Разве тебе не понравилось? Я смотрела на него, пытаясь найти достойный ответ, но все мои логические доводы рассыпались. Почему рядом с ним мой сарказм превращался в бесполезный шум? Почему я чувствовала себя так, будто он знает обо мне больше, чем я сама? Я хотела оттолкнуть его, выдать какую-нибудь едкую колкость, но слова застряли в горле. Его взгляд — странный сплав опасности и почти пугающей нежности — окончательно сбивал с толку. Я попыталась отвернуться, чтобы разорвать этот зрительный контакт, но его рука на моей спине собственнически удерживала меня на месте. — Я с тобой не разговариваю, Лейхот, — буркнула я в его плечо. Пол рассмеялся. Глубокий, вибрирующий смех отозвался в моей собственной груди. Казалось, всё его тело — один сплошной источник жара и силы, против которых мои жалкие попытки обидеться выглядели просто нелепо. — Как скажешь, — прошептал он, склонившись к самому моему уху. — Но признай: тебе ведь понравилось. — Ни капли, — соврала я, и ложь прозвучала слишком быстро, слишком неубедительно. Он подался чуть вперед, так что я почувствовала тепло его дыхания на своих губах. — Просто признай это, Аяна. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Я ненавидела то, как он на меня влиял. Ненавидела эту предательскую покорность собственного тела, которое откликалось на его близость вопреки всем доводам рассудка. Это было похоже на капитуляцию, которую я не подписывала. Я сжала челюсти, до боли в зубах. — Ты невыносим. — Зато со мной не соскучишься, верно? — Он чуть приподнял бровь, и в его глазах снова вспыхнул тот самый озорной, «волчий» огонек. Его рука скользнула чуть ниже по моей спине, и это стало последней каплей. Ощущений было слишком много, они затапливали меня, лишая способности мыслить. Сэм, который до этого молча наблюдал за нашей борьбой, наконец подал голос. В его тоне не было угрозы, но прозвучала та самая властная нотка, которая заставила Пола неохотно ослабить хватку. — Пол. Дай ей немного пространства. Пол отстранился, но лишь на ладонь, продолжая удерживать меня за талию. Он взглянул на Сэма, и я увидела, как в этом взгляде на долю секунды промелькнуло животное упрямство. — С ней всё в порядке, Сэм. Ей просто нужно время, чтобы привыкнуть к нашему… гостеприимству. — К твоему нахальству, — поправила я, наконец-то чувствуя, что легкие могут вдохнуть воздух, не пропитанный его запахом. Хотя тепло его рук всё еще ощущалось сквозь ткань футболки. Сэм едва заметно улыбнулся. В его взгляде читалось слишком много понимания, и это раздражало не меньше, чем самоуверенность Пола. Они все здесь знали о «правилах» больше, чем я. Наконец Пол разжал руки. Он сделал это медленно, почти нехотя, словно выпускал из рук что-то жизненно важное. И в ту же секунду меня накрыло. Физический контакт прервался, и я почувствовала резкий, почти болезненный озноб. Тот самый арктический холод потери связи, о котором я уже знала. Это было унизительно — хотеть немедленно вернуться обратно в его объятия просто ради того, чтобы согреться. Я сделала шаг назад, судорожно поправляя одежду, хотя та и не помялась. Мне просто нужно было занять руки. — Спасибо за лекцию по гравитации, Пол, — бросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — В следующий раз я предпочту падать на пол. Он хотя бы не такой горячий. Он лишь ухмыльнулся, и в его глазах блеснул торжествующий азарт. — Как скажешь, Аяна. Но ты ведь прекрасно понимаешь — от гравитации не убежишь. Я закатила глаза. Уроков на сегодня было более чем достаточно. Моя жизнь окончательно превратилась в хаос, где старые правила больше не работали, а новые диктовал человек, который считал, что имеет на меня все права. И самое пугающее было в том, что часть меня была с ним согласна.

***

Тихое утро следующего дня наступило слишком быстро. С громом в животе — пожалуй, единственной неизменной деталью в моей новой жизни — я перекусила чем‑то, похожим на пирог. Мысли о маме и её неминуемой реакции на моё отсутствие крутились, как заевшая пластинка. Я хотела сходить за своими вещами одна, проветриться, привести мысли в порядок. Но Сэм был непреклонен. — Ты можешь идти только под присмотром одного из волков, — сказал он спокойно, но без варианта для возражений, и в его взгляде читалось: Я знаю, что ты думаешь, но это не обсуждается. Естественно, первым вызвался Пол. Он стоял у дверного проёма, опираясь плечом о косяк, с той самой самодовольной ухмылкой, которая раздражала и, к моему собственному удивлению, притягивала. Сердце у меня на секунду замедлило шаг, а потом забилось быстрее. Странно, но я не протестовала — внутри стало тепло и безопасно; рядом с ним как будто включалась невидимая броня. Это умиротворение пугало меня: почему оно приходит так легко, даже когда логика подсказывает, что всё неправильно? Казалось, Сэм что‑то умалчивает; важный кусок пазла отсутствовал. Было уже около одиннадцати, но солнца не было — плотные серые тучи прятали небо. Воздух был тяжёлым, влажным, пропитанным запахом хвои и сырой земли. В лесу человеку идти трудно: корни, липкая глина. У оборотней свои преимущества — ночное зрение, уверенная стопа. И хотя сейчас день, вокруг висел полумрак. Я выбрала это время специально — чтобы не встретиться с мамой. Я не хотела её сегодня видеть: знала, чем всё закончится — крики, упрёки, лекции о моей безответственности и связи с плохой компанией. Мне это ни к чему. Мы шли по слабой тропинке между голыми стволами. Молчание было плотным, но не тягостным; скорее — напряжённой подкладкой под наши мысли. Я ощущала его рядом: тепло, лёгкое дыхание, едва уловимый ритм шагов. Пол первым нарушил тишину. — Почему ты так не хочешь видеть маму? — спросил он мягко, без привычной наглости. В его голосе звучал искренний интерес. Я сжалась, скрестив руки на груди, и вместо того чтобы объяснять, попыталась отмахнуться. — Просто не хочу, — выдала я, надеясь, что этого хватит. Но знала: не хватит. Защитная стена внутри меня уже давала трещины. — Всё очень тяжело, — добавила тихо. Слова повисли в сыром воздухе. Я ждала насмешки, очередной ехидной реплики, но Пол удивил. — Понимаю, — сказал он спокойно. — Моя мать ушла, когда мне было восемь. Поняла, что такой жизни не вынесет, и просто уехала. Мы с отцом тогда жили в Такоме; после развода вернулись в Ла‑Пуш. Он говорил ровно, отстранённо, как будто рассказывал факт, но не свою боль. Мне стало как‑то жалко его — не из жалости ради, а оттого, что в словах промелькнуло что‑то знакомое: потеря, уязвимость. В груди что‑то кольнуло. Не нежность, а — нечто близкое к тому; сложное, непривычное чувство. — И как ты справлялся? — спросила я, хотя сама не знала, зачем задаю этот вопрос. Он задумался, глядя в сторону деревьев. — По‑разному, — ответил наконец. — Были злость, пустота, потом — привычка. Стая дала опору. Но это не отменяет всего остального. Потеря остаётся в тебе. Его честность звучала просто, но ровно. Это было лучше, чем очередные шутки и поддёвки. Я почувствовала, как внутри меня немного расправляются крылья — не из‑за облегчения, а потому что вопрос о маме перестал быть только моим одиноким грузом. Мы шли дальше. Тропинка вела к старому пню, покрытому мхом; где‑то вдали каркнула птица. Деревья, влажные и тяжёлые, шептали своими ветвями. И почему‑то, среди этого сырого лесного дыхания, разговор о человеческом — о страхах, уходах и привычной боли — звучал почти по‑домашнему. Я украдкой взглянула на него, пораженная этой внезапной откровенностью. Передо мной был совсем другой Пол. Не тот наглый оборотень, который дразнил меня и мерил силой, а человек со своей историей и старыми шрамами. Какая-то древняя, инстинктивная часть меня, которую я еще не научилась контролировать, потянулась к нему. Мне вдруг остро, до покалывания в пальцах, захотелось узнать, что именно скрывается под этой непробиваемой броней самоуверенности. Влажный воздух холодил лицо, но рядом с Полом я чувствовала ровное, плотное тепло. Оно не обжигало, как в первый раз, а проникало глубоко внутрь, успокаивая взвинченные нервы. — Это было… долго? — спросила я, и мой голос прозвучал тише, чем я планировала. — Пока ты снова не почувствовал себя собой? Пол усмехнулся, но в этой усмешке не было радости. Его взгляд застыл где-то далеко, за пеленой тумана и стволами деревьев, словно он снова проживал те дни. — К одиночеству привыкаешь быстро, — ответил он. — До семнадцати лет я прожил здесь вполне безмятежно. А потом всё закончилось. Безмятежно. Я невольно прикусила губу. Моя собственная безмятежность разлетелась вдребезги всего два дня назад, и осколки всё еще продолжали ранить. — Что именно случилось? — я старалась не давить, но потребность понять, что ждет меня впереди, была сильнее такта. Его челюсть напряглась, на скулах заиграли желваки. — В семнадцать я обратился. И мир просто перестал быть прежним. В этот момент он показался мне странно уязвимым, несмотря на всю свою мощь. Его хотелось не просто выслушать, а… поддержать. Я сделала шаг ближе, сокращая и без того шаткую дистанцию. Моя рука почти коснулась его, и, помедлив секунду, я решилась. Траектория движения была неуверенной, но я все же переплела свои пальцы с его горячими пальцами, сжимая ладонь — молчаливое я здесь. Я остановилась и заставила его посмотреть на меня. — Мне восемнадцать, и я до смерти напугана, Пол. Я не просила об этом, не хотела становиться частью легенды или чьим-то «ответом» на угрозу. Но, может быть… — я запнулась, подбирая слова, которые были нужны прежде всего мне самой. — Может быть, единственный способ не сойти с ума — это признать, что мы не одни? Если бы не всё это, ты бы вряд ли узнал Сэма или Джареда так близко. Стая… она ведь дает что-то, чего нет у обычных людей, верно? Я сама удивилась тому, как высокопарно это прозвучало. Еще утром я была готова разнести всё вокруг и проклинала свою участь, а теперь пыталась найти оправдание нашей общей боли. Наверное, этот совет предназначался мне самой: если я не найду в этой новой жизни хоть какой-то смысл, я просто сгорю. Пол смотрел на меня долго, не мигая. Его взгляд изменился — в нем проступило удивление, смешанное с чем-то обезоруживающе теплым. Он сжал мою руку в ответ, и его жар пронзил меня до костей. Это не было просто физическим ощущением — это было мгновенное, пугающее и одновременно спасительное осознание: мы в этом хаосе вместе. — Ты права, — наконец произнес он. Голос его стал низким и немного хриплым. — Они стали моей семьей. Единственной, которая у меня осталась. В его взгляде больше не было той пугающей пустоты. Пол смотрел на меня в упор, и я кожей чувствовала, как он пробивается сквозь мои колючие барьеры. В глубине его зрачков, за привычной наглостью, проступило что-то еще — немое признание, которое я только начинала расшифровывать. — Спасибо, Аяна, — негромко произнес он. Это простое слово, сказанное без тени иронии, заставило меня внутренне содрогнуться. Я поняла, что мой сарказм — мой верный, проверенный годами щит — дает трещину. И это было пугающе. Но в то же время… тепло. Мы шли дальше, и тишина между нами перестала быть натянутой. Она стала плотной и наполненной, будто между нами протянули невидимую нить. Пол шел чуть спокойнее, его движения утратили ту резкую агрессию, которую я видела раньше. — Знаешь, что самое странное? — он вдруг нарушил молчание, и я вопросительно вскинула бровь. Меня поразило, как легко он соскользнул с тяжелых воспоминаний в сторону почти будничного разговора. — Мы ведь с Джаредом учились в одном классе. Столько лет сидели в одних кабинетах, а заговорили только после обращения. Я слабо улыбнулась. Это было так в духе их новой реальности: встретиться по-настоящему только тогда, когда жизнь уже переломала вам кости. — Ирония судьбы, — отозвалась я. Он кивнул, и на этот раз его улыбка была открытой, без привычного оскала. Его рука всё еще касалась моей — теперь это было простое, почти естественное соприкосновение. Словно так и должно было быть. Пол доверился мне, открыл ту часть себя, которую, скорее всего, прятал от большинства. И мне захотелось ответить тем же. Не ради того, чтобы сравнять счет, а потому что в новой жизни, искренность стала единственным способом не сойти с ума. — Мой отец погиб четыре года назад, — я запнулась, чувствуя, как в груди заныла старая, плохо зажившая рана. — Сердечный приступ. Семейный бизнес прогорел, автомастерскую пришлось отдать за долги… Я очень его любила. Он был для меня всем. Моей крепостью, моим единственным домом. Я замолчала, на мгновение вернувшись в то время, когда воздух пах машинным маслом и отцовским смехом. Он учил меня всему — от езды на велосипеде до умения стоять на своем. Когда его не стало, мой мир не просто рухнул, он рассыпался в пыль. — А мама… — я сделала глубокий вдох, готовясь к самому трудному. — С ней всегда было иначе. Она — как лед. Холодная, требовательная, всегда отстраненная. Ей никогда не была нужна я. Ей была нужна идеальная картинка. Оценки, достижения, какой-то призрачный успех, который можно показать знакомым. Я вспомнила свои детские рисунки, на которые она едва смотрела, указывая лишь на неправильные линии. Вспомнила, как мечтала о танцах, но вместо этого часами зубрила французский, потому что это было престижно. — Теперь я знаю его почти в совершенстве, — я невесело усмехнулась, — но так и не знаю, как просто поговорить с ней, чтобы она меня услышала. Она никогда не видела во мне человека. Только проект, который должен быть выполнен безупречно. А после смерти отца… — я запнулась, чувствуя, как голос становится сухим и ломким. — Всё окончательно рухнуло. Ссоры стали нашим единственным способом общения. Постоянные претензии, разочарование в её глазах. Она винила меня в том, что я не стала её улучшенной версией, не оправдала надежд. Именно поэтому я боюсь возвращаться. Я заранее знаю сценарий: обвинения, скандал и это удушающее чувство, что я — лишь череда её личных неудач. Я замолчала, глядя на мокрый мох под ногами. Поднимать глаза на Пола было физически трудно. Я чувствовала его внимание — тяжелое, но теперь уже не давящее. Он не просто слушал, он, кажется, узнавал в моих словах свои собственные тени. — Я вижу, как вы держитесь друг за друга, — добавила я тише. — Сэм, ребята… У вас есть то, чего я никогда не чувствовала дома. Настоящая опора. Пол кивнул, и его пальцы чуть крепче сжали мою ладонь. — Мы есть друг у друга, — просто отозвался он. — И теперь ты — часть этого мы. Это прозвучало не как пафосная фраза из фильма, а как свершившийся факт. В лесу, пропитанном запахом сырой коры и его странным теплом, я вдруг ощутила, что старая боль никуда не делась, но она перестала быть моим единственным содержанием. Он заставил меня остановиться и повернуться к нему. Его взгляд был темным и сосредоточенным; он больше не пытался казаться наглым или безразличным. Пол коснулся моих волос — небрежно, почти рассеянно, но в этом жесте было столько напряжения, что мой привычный скептицизм дал сбой. — Аяна, — начал он, и его голос стал глубже, вибрируя где-то в грудной клетке. — Тебе нужно понять одну вещь. О том, почему всё это происходит с нами. Я невольно скрестила руки на груди, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. — Очередные тайны квилетского двора? Я думала, схема ясна: гнев, зубы, бег по лесу. Есть что-то еще? Что-то, что объяснит, почему моя жизнь теперь зависит от фаз луны или чьего-то плохого настроения? Пол проигнорировал мою попытку отшутиться. Его серьезность пугала больше, чем любая вспышка ярости. — Это не случайность и не проклятие, Аяна. Не каждый в племени может «проснуться». Это течет в крови, передается от отца к сыну, от предков — к нам. В твоих жилах течет кровь первого волка. Ген может спать поколениями, пока не появится триггер. Он смотрел на меня так, будто каждое слово было весомым аргументом в деле, которое я уже проиграла. Я нахмурилась, пытаясь уложить это в голове. — Значит, это не магия, а биологическая западня? — я посмотрела на свои руки, словно надеясь увидеть там этот ген. — То есть, я была обречена на это с самого рождения? Сэм говорил о предках, но я думала, это метафора. Получается, всё наше самоопределение — просто ожидание подходящего момента, когда ДНК решит за нас? Пол промолчал, позволяя мне самой переварить эту мысль. В лесу стало совсем тихо, и только шум ветра в кронах напоминал о том, что мир продолжает вращаться, даже если мой собственный только что изменил свою ось. Он слегка склонил голову, не сводя с меня пристального, изучающего взгляда. — Эта кровь течет только в жилах нашего племени, Аяна. Твоя мать… она испанка, верно? Я почувствовала, как внутри всё сжалось от нехорошего предчувствия. Куда он клонит? — Да, испанка. И что дальше? Мы теперь займемся моей генеалогией? Может, в моем роду были пираты, и я просто жду, когда у меня проснется ген морской болезни? Сарказм прозвучал жалко — как попытка загородиться картонным щитом от надвигающегося шторма. Пол сделал глубокий вдох, его лицо стало предельно серьезным. — Аяна, твоя мать — чужачка для племени. Но ты здесь. Ты изменилась. А это значит только одно, — он сделал шаг ближе, его голос упал до шепота, от которого по коже пошли мурашки. — В тебе течет кровь первого волка. И пришла она от твоего отца. Джордж Лабонэир… он был одним из нас, Аяна. Он был оборотнем. Мир вокруг мгновенно потерял устойчивость. Кора дерева под моими ладонями стала невыносимо грубой, а шум ветра превратился в оглушительный гул, забивающий уши. Оборотень? Это слово казалось чужеродным, оно не вязалось с образом моего отца. Мой спокойный, вечно занятый отец, который, как мне говорили, не выдержал удара судьбы. Сердечный приступ после банкротства, долги, отчаяние — я выросла на этой истории. Мама повторяла её столько раз, с таким надрывом, что она стала частью моего фундамента. Я медленно покачала головкой, чувствуя, как лицо становится ледяным. — Нет. Нет, Пол, ты что-то путаешь. Мой отец… он был обычным человеком. Он умер в больнице. Голос дрогнул, предательски сорвавшись на последнем слове. Рациональность, которой я так гордилась, рассыпалась в прах. Пол осторожно накрыл мою руку своей. Его ладонь была горячей, почти обжигающей, и это прикосновение было единственным, что удерживало меня от того, чтобы просто осесть на землю. — Оборотень не может умереть от сердечного приступа из-за стресса, Аяна, — мягко, но беспощадно произнес он. — Наши сердца не такие, как у людей. Они не сдаются просто потому, что бизнес прогорел. Это биологически невозможно. Биологически невозможно. Эти слова крутились в голове, выжигая всё остальное. Если он не умер от инфаркта… то что с ним случилось? И почему моя мать, которая всегда славилась своей прямолинейностью, возвела вокруг его смерти этот монументальный забор из лжи? Я задрала голову вверх, глядя на серые, равнодушные тучи. Всё, что я знала о себе, о своем происхождении, о своем детстве — всё оказалось дешевой декорацией. Отец-оборотень? Это звучало как завязка низкосортного фэнтези, но холод в груди был самым что ни на есть настоящим. Я с трудом сглотнула, пытаясь справиться с приступом тошноты. Меня словно ударили под дых, выбив весь воздух. — Мне нужно… мне нужно домой, — я посмотрела на Пола, и в моем взгляде была невысказанная просьба: «Скажи, что ты соврал». Но он молчал. У него не было для меня других ответов. — Моя мать… она лгала мне всю жизнь. О самом важном. Я рванулась вперед по тропинке, ведущей к дому. Ноги казались ватными, а земля — зыбкой, словно я шла по болоту, которое вот-вот поглотит меня целиком. — Я поговорю с ней. Обязательно, но не сейчас. Сейчас мой мозг просто… отторгает эту информацию, как неудачный трансплантат, — я посмотрела на Пола. В его глазах, обычно вызывающих, я увидела непривычную тяжесть. Он понимал этот вид оглушения. — Кажется, мне пора заводить досье на собственных предков. Генеалогическое древо с пометками кто здесь волк... Страшно подумать, какие еще сюрпризы припрятаны в моей ДНК. Это была лишь тень моего привычного сарказма — хрупкий, одинокий огонек в густом тумане шока. Не шутка, а просто попытка сделать вдох там, где воздуха больше не осталось. Путь до дома прошел в той вязкой тишине, которая наступает, когда слов слишком много, чтобы их произнести, но недостаточно, чтобы ими залечить раны. Мой дом возник впереди серой громадой, почти чужой. Дверь была не заперта — мама, видимо, так и не смирилась с моим исчезновением, оставляя мне этот безмолвный коридор для возвращения. Эта мысль привычно кольнула где-то под ребрами: забота, смешанная с контролем. Мы вошли. Я, не теряя времени, рванула на второй этаж. Пол, как и следовало ожидать, не стал подниматься — он по-хозяйски устроился на диване в гостиной, переключив телевизор на какой-то шумный боевик. Что ж, пусть отвлекается, пока я пытаюсь собрать свою жизнь в одну сумку. В спальне я вытащила из-под кровати старую спортивную сумку. В нее полетела большая часть гардероба. Сэм упоминал, что во время трансформации одежда превращается в мусор, так что я паковала всё без разбора, следуя принципу лучше перебдеть. Главная проблема обнаружилась сразу: вещи стали мне малы. Я ощущала себя странно в собственной комнате. Всё казалось мелким, игрушечным. За эти два дня я вытянулась на тринадцать сантиметров — нелепый, пугающий скачок со средних метр шестьдесят четыре до уверенных метр семьдесят семь. Мои конечности казались мне чужими, слишком длинными и тяжелыми. Сэм намекнул, что это еще не предел, и от этой мысли по спине пробежал холодок. Я превращалась в кого-то другого, и моё тело не собиралось спрашивать разрешения. Я старалась выбирать вещи свободного кроя: шорты, леггинсы, легкие рубашки. С моей новой температурой тела любая плотная ткань превращала меня в ходячую сауну. Тем не менее, пара свитеров всё же отправилась на дно сумки — на случай, если придется имитировать нормальность в городе. Туда же полетели шампуни и косметичка. Последней я пользовалась крайне редко, но сейчас схватила её просто как якорь, как символ той жизни, где самой большой проблемой был неровный тон кожи, а не ген волка в крови. Через полчаса сборы были закончены. Я успела принять душ, смывая с себя лесную сырость, и переоделась. Отражение в зеркале больше не казалось мне знакомым. Черные джинсовые шорты, майка в тон и красная клетчатая рубашка — мой новый мундир. Обувь я решила проигнорировать, сунув кроссовки в сумку. Босиком было чертовски удобнее: я лучше чувствовала поверхность, мои чувства стали острее и требовали прямого контакта с землей. Я замерла перед зеркалом, в последний раз окидывая взглядом комнату. Девочки, которая жила здесь три дня назад, больше не существовало. Я не просто изменилась — я переродилась, оставив на полу своей спальни ворох старой одежды и старых иллюзий. Назад дороги не было. Я достала из ящика тяжелые портновские ножницы. Медлить было нельзя, иначе я бы передумала. Первый надрез вышел грубым, решительным — длинная каштановая прядь упала к моим ногам, как мертвая змея. Еще десять минут лихорадочной работы, и вместо привычного каскада волос, доходившего до поясницы, осталось неровное, дерзкое каре. В порыве какого-то странного исступления я обрезала и челку, позволив ей рваными прядями лечь на лоб. Я замерла, вглядываясь в отражение. Волосы заметно потемнели: раньше они были светло-каштановыми, а теперь отливали густой, почти вороновой чернью. Если бы меня сейчас встретил кто-то из одноклассников, он бы прошел мимо, не обернувшись. Только глаза — один карий, другой пронзительно-синий — всё еще принадлежали той, прежней девчонке из выпускного класса школы Ла-Пуш. Последний осколок моей разрушенной нормальности. Подхватив две набитые сумки — теперь, с новой силой, их вес казался мне досадной мелочью, а не обузой, — я вышла в прихожую. Но все мысли о побеге, о вещах, о маме испарились, стоило мне увидеть его. Пол стоял в полумраке коридора, неподвижный и пугающе мощный, словно древнее изваяние, внутри которого заперта буря. Когда его взгляд впился в мое лицо, я почувствовала, как по комнате прошел электрический разряд. В его глазах бушевало что-то дикое, первобытное и абсолютно голодное. Этот огонь не грел, он выжигал остатки моего хваленого самообладания. Ощущение было таким острым, что я едва не выронила сумки. Глубоко внутри, там, где теперь жили мои новые инстинкты, отозвался вибрирующий, манящий зов. Это не было любовью или симпатией — это была неодолимая сила гравитации, против которой бесполезно сражаться. Словно марионетка, чьи нити перехватил невидимый кукловод, я сделала шаг к нему. Затем еще один. Мои ноги двигались сами по себе, пока разум в ужасе пытался зацепиться за остатки логики. Я остановилась вплотную к нему, почти ощущая кожей жар, исходящий от его тела. Воздух между нами загустел, стал осязаемым, пропитанным невысказанной, звериной тягой. Мы замерли, как две планеты, обреченные на столкновение, и в этой тишине я слышала только один звук — бешеный, синхронный ритм наших сердец. Его рука вздрогнула — это была не просто дрожь, а мелкая судорога человека, до предела сдерживающего внутренний напор. Он медленно, почти с опаской, коснулся моих остриженных волос. Его пальцы не просто скользнули по прядям — он исследовал их новую длину так, словно пытался на ощупь запомнить эту перемену, принять новую версию меня. Я прикрыла глаза, и это движение стало моей окончательной, позорной капитуляцией. Кожа мгновенно отозвалась волной жара, которая колючим разрядом прошибла позвоночник. Я слышала, как его дыхание становится тяжелым, срываясь на низкий, почти гортанный рокот, идущий откуда-то из глубины груди. Моё собственное дыхание, казалось, просто исчезло, вытесненное оглушительным стуком сердца в ушах. В этот момент я хотела всего, что он мог дать, — и эта жажда пугала меня. Она выходила за рамки здравого смысла, за рамки того, кем я считала себя еще неделю назад. Но прежняя я сейчас осыпалась пеплом, уступая место дикому, неконтролируемому чувству. Вторая его рука без колебаний легла мне на талию. Это не был нежный жест — это был захват, властный и окончательный. Жар его ладони ощущался так остро, будто он касался голой кожи, оставляя на ней невидимое клеймо. Внутри всё сжалось в тугой, пульсирующий узел. Сумки выпали из моих рук, приземлившись с глухим, неважным стуком. Весь мир, который я пыталась упаковать в эти сумки, перестал иметь значение. Я потянулась к Полу, подчиняясь инстинкту, и коснулась кончиками пальцев его скул. Его кожа была обжигающей, натянутой; под ней чувствовался каждый нерв и бешеная пульсация жизни. Я провела пальцами по контурам лица парня, ощущая жесткую щетину и ту силу, что вибрировала в нем. Мы сделали вдох одновременно, жадно впиваясь в воздух, который теперь стал общим. Лбы соприкоснулись — легкий контакт, от которого по телу прошла судорога, — а затем и кончики носов. В этот момент наши запахи, тепло и само существование смешались в единое целое. Между нашими губами оставалось всего пара сантиметров — ничтожная дистанция и одновременно край бездны, за которым начиналось то, чего я так боялась. Каждое движение, каждый выдох сносили последние плотины моего разума. «Как это возможно? — билась в голове отчаянная мысль. — Мы знакомы всего три дня. Откуда это чувство, будто мы связаны вечность? Почему я помню его тепло так, словно оно грело меня всегда? Это не может быть правдой. Это… это биология. Это химическая ловушка, которую Сэм назвал судьбой». Эта мысль, резкая и холодная, как удар тока, вырвала меня из дурмана. Я распахнула глаза и резко отпрянула. Пол, который до этого момента стоял с закрытыми веками, упиваясь нашей близостью, замер. В его темных глазах отразилось глухое недоумение, словно его только что выдернули из глубокого сна. Он смотрел на меня, требуя объяснений, но я сама не понимала, как мне удалось вырваться. — Нам нужно идти. Мама может вернуться в любой момент, — бросила я, подхватывая сумки. Голос звучал глухо, я всё еще пыталась вернуть себе самообладание. На улице прохладный воздух тут же ударил в лицо, смывая лихорадочный жар, который только что едва не лишил меня воли. Пол, не говоря ни слова, перехватил у меня сумки — обе сразу, одной рукой, словно они были набиты пухом, — а другой крепко сжал мою ладонь. Он повел меня в сторону леса, к дому Сэма, и его уверенный шаг не оставлял места для протестов. — Почему меня не ищут? — наконец выдавила я, когда тишина стала невыносимой. Пол нахмурился, не сбавляя темпа. — Я знаю свою мать. Если бы она обнаружила, что меня нет, она бы подняла на уши не только полицию, но и весь штат. К тому же, я оставила телефон в комнате. Она знает, что я с ним не расстаюсь. Как вы её остановили? — Билли Блэк поговорил с ней, — спокойно ответил Пол. — Она знает легенды, Аяна. И она всегда знала, кем на самом деле был твой отец. Билли просто подтвердил её худшие опасения. Ей не пришлось долго объяснять — она сама видела, что с тобой происходит, и просто надеялась, что это ошибка. Я замерла на полуслове, пытаясь осознать масштаб катастрофы. — И она… просто отдала меня вам? Без боя? — Мы пообещали, что ты вернешься, как только научишься контролировать зверя. Но, честно говоря, у неё не было выбора. Ты бы всё равно не смогла остаться в том доме. Твоя природа вырвала бы тебя оттуда с корнем. Разве ты сама этого не чувствуешь? Я промолчала, переваривая эту горькую правду. Был ли у меня выбор на самом деле? В глубине души я понимала: Пол прав. Моя старая жизнь стала для меня слишком тесной, слишком «холодной». Когда мы подошли к дому Сэма, я почувствовала новый запах. Мои чувства, теперь работающие в режиме постоянной перегрузки, уловили нечто острое и дикое. Это не было похоже на уже знакомые мне ароматы ребят, но в нем читалось то же первобытное начало — запах леса, мокрой шерсти и скрытой угрозы. Это было странное, инстинктивное узнавание, от которого по спине пробежал холодок. Внутри дома тяжелый, звериный дух оборотней смешивался с уютным ароматом еды, которую готовила Эмили. Этот контраст был почти болезненным — символ того, как наша человеческая часть пытается ужиться с хищником. Я узнала Сэма, Джареда, Эмбри… И запах Пола — теперь он казался мне не просто знакомым, а необходимым, как кислород, и это пугало до тошноты. Но в гостиной были и другие. Двое. Новые для меня, но до боли похожие на нас. Мой внутренний волк мгновенно очнулся ото сна, сканируя пространство. Значит, стая росла. Значит, этот новый мир был куда масштабнее, чем я надеялась. Первой я заметила девушку. Хотя описать её просто как девушку было бы слишком слабо — она казалась воплощением какой-то пружинистой, настороженной грации. Тонкая, стремительная, она замерла в углу, словно хищник, готовый к прыжку. Короткая стрижка «пикси» открывала шею и подчеркивала резкие линии лица. Глядя на неё, я невольно коснулась своих неровно обстриженных волос. Мой импульсивный поступок на её фоне казался детской выходкой, тогда как её облик выглядел как осознанный выбор. Как униформа. У неё была глубокая, ровная смуглость, но в выражении её лица не было и тени мягкости. Темные миндалевидные глаза смотрели с такой пронзительной ясностью, за которой угадывалась не просто настороженность, а старая, плохо зажившая боль. Эти глаза видели слишком многое, и я кожей чувствовала исходящую от неё колючую, почти осязаемую враждебность. Она была примерно моего роста, и это почему-то заставило меня внутренне подобраться. Её звали Лиа, как я позже узнала. И судя по тому, как плотно были сжаты её губы, она была здесь не для того, чтобы заводить друзей. А вот парень… Он был из совсем другой лиги. Если Лиа была воплощением скрытой угрозы, то он — воплощением необузданной, подавляющей мощи. Его кожа, красновато-коричневая, казалась натянутой на тяжелые, литые мышцы. Резкие скулы, упрямый подбородок и чуть раскосые глаза придавали ему странную, дикую красоту, которая совершенно не вязалась с его возрастом. Но больше всего поражал масштаб. Он был не просто высоким — он был огромным, пугающе крупным даже по меркам оборотней. Казалось, ему тесно в этой комнате, тесно в собственной коже. Несмотря на то что он выглядел едва ли старше меня, в его фигуре чувствовался вес, который мог бы легко раздавить любого, кто решит встать у него на пути. Лиа была одета в привычном для стаи стиле — легкая футболка, шорты, — всё максимально практичное для тех, кто в любой момент может разорвать одежду в клочья. А вот Джейкоб, казалось, сознательно игнорировал волчий дресс-код. Черные джинсы, кожаная куртка поверх серой футболки — он выглядел как человек, который отчаянно цепляется за остатки своей прежней жизни, за право быть кем-то еще, кроме зверя. Так вот они какие, новые лица нашего… сообщества. Двое оборотней, пришедших, чтобы окончательно запутать и без того сложную картину моей реальности. Глядя на них, я поняла: стая — это не просто группа парней, бегающих по лесу. Это сложный, болезненный механизм, где у каждого своя драма. — Значит, состав расширяется? — негромко спросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул под их перекрестным взглядом. — Что ж, добро пожаловать в наш уютный клуб для тех, кому не повезло с генетикой. Надеюсь, вы любите плохие новости, потому что других у нас пока нет. Я старалась выглядеть веселой, показать всем, что со мной все в порядке. Но ничего не было в порядке.