Your man

— Тебя когда-нибудь бросал человек, которого ты любила?

— Да. — Она взглянула на него. — Один из двух всегда бросает другого. Весь вопрос в том, кто кого опередит.

— И что же ты делала?

— Все! — Она взяла у него рюмку и допила остаток. — Все! Но ничто не помогало. Я была невероятно несчастна.

— И долго?

— С неделю.

— Не так уж долго.

— Это целая вечность, если ты по-настоящему несчастен.

Эрих Мария Ремарк

«Триумфальная арка»

Мой обычно педантичный мозг, привыкший раскладывать жизнь по алфавитным папкам, окончательно объявил забастовку, капитулировав перед абсурдной реальностью. Мы заняли места за большим круглым столом, который, как и всегда, ломился от стряпни Эмили. Плотный аромат макарон с сыром, золотистой курицы и свежей зелени переплетался с резким, едким духом стаи, создавая странную, почти уютную какофонию запахов. Всё это выглядело до смешного буднично для компании существ, способных в любой момент обернуться огромными хищниками. Эта порция повседневности казалась мне подозрительной, почти сюрреалистичной. Едва я опустилась на стул рядом с Полом, как почувствовала его присутствие. Это было не просто тепло — лихорадочный жар. Обжигающий, моментальный, он просачивался сквозь плотный деним моих шорт, точно клеймо. Его ладонь легла мне на бедро, предъявляя права. Тяжелая, властная, она прижималась с такой уверенностью, будто Пол пытался нащупать мой пульс прямо сквозь ткань. Мышцы инстинктивно напряглись, но я запретила себе даже вздрогнуть. Для остальных мы оставались просто парой подростков, занятых едой и болтовней. Но я-то знала: этот жест предназначался только мне. Вызов? Заявление? В животе неприятно скрутило — это был вихрь из ярости на его наглость и унизительного осознания того, что моё тело предательски откликается на этот дикий, первобытный зов. То самое «что-то ещё», которое я так отчаянно отказывалась называть вслух. Это чувство заставляло меня до боли сжимать зубы, злясь на саму себя за этот постыдный резонанс. — Слушай, Аяна, твоя новая стрижка — это акт протеста против гравитации или просто ножницы под руку попались? — подал голос Эмбри, с широкой улыбкой разглядывая мой новый, еще непривычный образ. Даже для меня самой. Спасение. Чистый кислород после раскаленного, удушливого марева, которым меня окружил Лейхот. Голос Эмбри был знакомым и безопасным, как старый поношенный свитер. Его легкий, братский тон смывал волну внутреннего хаоса. Рядом с ним я снова могла дышать, не чувствуя изматывающей настороженности. Я почти расслабилась, ощущая, как напряжение медленно покидает плечи. — Просто решила, что образ лохматого зверя — это слишком предсказуемо, — отшутилась я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — А тебе, Эмбри, пора бы самому наведаться к парикмахеру. Твой творческий беспорядок уже напоминает гнездо, в котором планирует поселиться стая ворон. Он картинно приложил руку к сердцу, изображая смертельную обиду, что вызвало дружный смех у Квила с Джаредом. — О, ты разбила мне сердце, Аяна! Я-то думал, мы братья по духу! — Скорее, по отсутствию чувства меры, — фыркнула я, наслаждаясь этой нормальной человеческой перепалкой. — Ты умудряешься уничтожать запасы Эмили в таких масштабах, что это пора вносить в уголовный кодекс. Пол, должно быть, уловил момент, когда я почти перестала концентрироваться на нём. Его пальцы на моем бедре — эти собственнические, тяжелые пальцы — едва заметно, но ощутимо сжались. В этом не было вопроса, только утверждение: Ты здесь. Со мной. Моя. И я, к своему полному негодованию, почувствовала, как по позвоночнику пробежала вибрация. Не просто приятный отклик, а звон струн, натянутых до предела. Прикосновение казалось пугающе, мучительно правильным. Это было то самое чувство, которое выворачивало мой мир наизнанку, заставляя разум и инстинкты сходиться в рукопашной. Мой якорь, тянущий ко дну. Моё персональное проклятие, неизбежность. В этот момент в разговор вклинился Джаред. Он сидел напротив, и в его карих глазах плясали искры неприкрытого ехидства. — Оставь его, Аяна, — бросил Джаред, потянувшись за очередной порцией курицы. — Она просто ворчит, потому что её метаболизм не позволяет уничтожать еду в таких объемах без последствий. Но, Эмбри, брат… она права насчет прически. Ты выглядишь так, будто проиграл схватку с газонокосилкой. Слышал когда-нибудь о расческе? Или просто побрейся налысо, не мучай людей. Эмбри наигранно надулся, хотя в глазах светилось привычное добродушие. — Вот спасибо, Джаред. Очень по-братски. Ценю твою поддержку. Я почувствовала, как уголки губ невольно ползут вверх. Наблюдательность Джареда и его манера беззлобно подкалывать всех подряд действовали отрезвляюще. Это было похоже на нормальную жизнь. Внутри меня что-то наконец начало отпускать — тугой узел напряжения в груди чуть ослаб. — Он прав, Эмбри, — поддакнула я, не упуская возможности поучаствовать в общей забаве. — Ты должен держать марку. Ты же лицо нашей стаи. Ну, по крайней мере, самое заметное её лицо. Эмбри страдальчески застонал: — О, ну отлично! Теперь они спелись. Это заговор, я официально заявляю! Мы с Джаредом переглянулись. В его взгляде читалось что-то похожее на солидарность. Он не пытался казаться особенным или загадочным, что делали большинство парней его возраста — он просто был собой, и эта открытость в моем мире, ставшем слишком сложным, подкупала. Тем временем Пол, до этого молча следивший за нашей перепалкой, изменил положение руки. Он не убрал её, нет. Он сжал моё бедро крепче, властно возвращая моё внимание. Это было до тошноты демонстративно. Весь его вид так и транслировал: Смейся с ними, сколько влезет, но ты здесь из-за меня. Я почувствовала, как к горлу подкатывает жар. Эта его манера метить территорию была невыносима. Я не была вещью, не была призом и не собиралась становиться его тенью. И тут, подчиняясь какому-то темному, импульсивному порыву — то ли из духа противоречия, то ли от бессилия, — я сделала то, чего сама от себя не ожидала. Я опустила руку и накрыла его ладонь своей. Но я не просто коснулась его. Я сжала его пальцы, отвечая на его давление своим собственным. Это был мой тихий вызов. Попытка перехватить контроль, доказать, что я могу играть по его правилам. Пол замер. Я видела, как на его челюсти резко проступили желваки. Он не обернулся, не выдал нас ни одним жестом, но его рука под моей ладонью превратилась в камень. Его пальцы впились в мою ногу с силой, граничащей с пределом терпения. Это не было приятно — это было жестко и остро, как напоминание о том, с каким опасным существом я имею дело. Это заземляло, выбивая из головы остатки легкомыслия. На его губах промелькнула та самая ухмылка. Едва заметная, хищная — ухмылка игрока, который принял вызов. Я резко отдернула руку, притворившись, что поправляю волосы. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. «Что ты творишь?» — сверлила мысль. Я не понимала, почему позволяю парню, которого знаю всего несколько дней, вытягивать из меня эти первобытные, пугающие реакции. Это не было похоже на меня. Это было похоже на капитуляцию, которую я маскировала под борьбу. Тишина, воцарившаяся за столом, стала тяжелой и вязкой. Это не было то уютное молчание, когда люди просто наслаждаются едой; в воздухе разлилось предчувствие чего-то неизбежного. Пол, словно уловив мою внутреннюю дрожь, не убирал руку. Теперь его ладонь на моем бедре казалась не столько вызовом, сколько единственным заземлением в этом внезапно изменившемся пространстве. Сэм отложил вилку, и негромкий звук заставил всех вздрогнуть. Его лицо, вечно хранившее маску спокойной уверенности, сейчас было предельно сосредоточенным. — Ребята, — начал он, и я почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой узел. — Нужно отправить тройку в патруль. Слишком много хладных отирается поблизости. Лучше перестраховаться. Он обвел взглядом парней, и на мгновение мне показалось, что он видит не друзей, а шахматные фигуры на доске. — Пол, Эмбри, Джаред, — Сэм произнес имена, и по моей груди разлился резкий холод. — Выходите сейчас. Проверьте восточный сектор. Пол кивнул, не проронив ни слова. Эмбри, собиравшийся было отпустить очередную шутку, мгновенно посерьезнел и сник. Даже вечно ухмыляющийся Джаред подобрался. Возражений не было — здесь и сейчас приказы Альфы не обсуждались, они ощущались кожей. Внутри меня поднялась волна протеста, которую я едва сдержала. Они уходили. Уходили туда, где за границей света фонарей начиналась территория врага. И хуже всего было то, что уходили именно те, кто за эти дни стал для меня… привычным. И меня окутывал страх, скользкий и противный. Это был не просто страх остаться одной — это был инстинктивный ужас неофита, у которого забирают защиту. Пол напоследок едва заметно сжал мои пальцы. Его взгляд встретился с моим, и на секунду в нем промелькнуло нечто острое, похожее на приказ: Жди. Он поднялся — быстро, с той пугающей легкостью, которая теперь была присуща нам всем. Эмбри и Джаред последовали за ним. — Не скучай тут без нас, — бросил Эмбри, пытаясь улыбнуться, но улыбка вышла натянутой и фальшивой. — И постарайся не состричь остатки волос от скуки. Джаред лишь коротко кивнул мне. В его взгляде на долю секунды задержалось странное выражение, будто он хотел сказать больше, чем позволял устав стаи. Дверь захлопнулась, и в доме сразу стало тише. Я сидела, глядя в свою тарелку, и чувствовала себя так, словно из меня выдернули стержень. Остатки их запаха — хвоя, дым и мокрая шерсть — медленно растворялись в ароматах кухни Эмили. В гостиной остались Сэм, который тут же переключился на тихий разговор с Эмили, Джейкоб, методично расправляющийся со своей порцией, и Лиа. Она сидела неподвижно, глядя в пустоту перед собой таким тяжелым взглядом, будто видела сквозь стены дома нечто, от чего нам всем стоило бы бежать. Я чувствовала себя лишней. Глупо и безнадежно лишней. Сэм и Эмили застыли в своей удушливой идиллии — в этом их маленьком, безупречном мире, куда посторонним вход был заказан. Рядом сидел Джейкоб, которого я видела впервые, и Лиа — ходячий сгусток отчуждения. Квил, не поднимая головы, методично уничтожал содержимое тарелки; его сосредоточенность на еде была почти религиозной, и отвлекать его казалось опасным. Оставалось только молча жевать. Делать вид, что всё в порядке. Игнорировать озноб, который колол кожу изнутри после ухода Пола и ребят — единственных, к кому я начала привыкать. Без них я чувствовала себя потерянным куском пазла, который по ошибке засунули не в ту коробку. Еда казалась безвкусной. Я заставляла себя глотать, глядя на узоры скатерти и стараясь не думать о том, где сейчас Пол. Эта новая реальность была беспощадна: близкие исчезают по щелчку пальцев Альфы, а ты остаешься один на один с тишиной, которая давит на барабанные перепонки. Я не привыкла быть тенью. Обычно я либо контролировала ситуацию, либо сбегала из нее, но здесь я застряла в лимбе. Мой взгляд невольно остановился на Джейкобе. Он сидел напротив, и его присутствие ощущалось как работающий обогреватель — от него исходили волны жара. Джейк не выглядел спокойным; под его напускной непринужденностью скрывалась какая-то дерганая, острая энергия. Нужно было как-то прервать это затянувшееся пиршество молчания. Хотя бы ради того, чтобы не слышать собственного бешеного пульса. — Так, — начала я, и мой голос прорезал тишину неестественно резко. Джейкоб вскинул голову. В его темных глазах на миг промелькнуло раздражение, которое он тут же замаскировал привычной кривой ухмылкой. — Ты Джейкоб, верно? И ты… тоже из клуба любителей погони за белками? Он моргнул, оценивая степень моего сарказма с лёгкой улыбкой. Но улыбка Блэка не была мягкой — она была вызывающей, с оттенком превосходства, которым люди часто маскирует глубокую обиду на весь мир. — В яблочко, — отозвался он, и голос его прозвучал глубже, чем я ожидала. — Только белок мы не едим. Слишком много шерсти, плохо идет под колу. Неловкость никуда не делась, но лед хотя бы треснул. Разговор напоминал попытку завести машину с пустым баком, но я не сдавалась. — Рада слышать, что у вас есть стандарты. И давно ты этим… увлекаешься? — я выделила последнее слово, словно речь шла о нумизматике, а не о проклятии, ломающем кости. Джейкоб хмыкнул, и в этом звуке было больше горечи, чем веселья. Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на широкой груди. — С шестнадцати лет. Это не увлечение, Аяна. Это родовая травма. Семейное наследство, от которого нельзя отказаться, даже если очень хочется вернуть его отправителю. — Наследство? — я приподняла бровь. — Значит, вместо антикварного фарфора — генетический сбой и неудержимое желание выть на луну? Очень в духе традиционных ценностей. Джейк усмехнулся, уже более искренне. Мой колючий тон, кажется, пришелся ему по вкусу — похоже, парень сам привык использовать сарказм как броню. — Фарфор бы я предпочел больше. Его хотя бы можно разбить и забыть. А с этим приходится жить. Твой отец ведь тоже был из наших? — Был. А теперь вот я. Долгое время я списывала свой характер на дурные гены, но оказалось, что гены куда дурнее, чем я думала. Я вздохнула, глядя на свои руки, которые всё еще мелко подрагивали. — Сэм говорит, мне нужно учиться контролю. Иначе я рискую превратить этот дом в щепки просто потому, что у меня выдался плохой день. Удобная штука, если нужно быстро избавиться от старой мебели, но в остальном — сомнительное удовольствие. Джейкоб посмотрел на меня иначе — без прежней настороженности. В его взгляде промелькнуло понимание человека, который сам прошел через этот ад отрицания. — Контроль придет, — сказал он, и на мгновение в его голосе проступила та самая теплота, которую люди проявляют к другим, прежде чем всё окончательно рухнет. — Но приготовься к тому, что твои «плохие дни» теперь станут проблемой для всех в радиусе мили. Добро пожаловать в стаю. Тут всё общее — и мысли, и дерьмо, в которое мы влипли. Но Сэм — отличный учитель. И у тебя есть Пол. При упоминании Пола сердце ушло в пятки, тело напряглось. Мой личный цербер. Вечно бдительный, вечно... присутствующий. Я замолчала, не зная, как объяснить это иррациональное притяжение. — Так ты знаешь про импринтинг? — Джейкоб, словно прочитав мои мысли, задал вопрос. Его голос стал тише, серьезнее. — Это не просто легенда, Аяна. Это… происходит. — Сэм кое-что объяснил, — я постаралась, чтобы голос звучал как можно более равнодушно. — Звучит как сверхъестественная версия принудительного брака. Или, по крайней мере, очень удобный способ для стаи заполучить себе жен. Никаких свиданий, никаких сложностей – просто бац и ты обречен. Настоящая романтика. Джейкоб тихо рассмеялся. Это был грустный смех, в котором прозвучала какая-то личная, застарелая боль. — Ага. Романтика. Я тоже так думал, — он замолчал, уставившись в никуда, словно перед глазами проносилось какое-то неприятное воспоминание. — Я тоже через это прошел. С Ренесми. Я скептически приподняла бровь. — Ренесми? Это что-то вроде имени, которое моя бабушка придумала бы, если бы хотела быть оригинальной? Кто она? Он отпил из стакана, взгляд его стал тяжелым. — Это… дочь Беллы и Эдварда. Они… мои бывшие друзья, если так можно выразиться. Она наполовину человек, наполовину вампир. Я чуть не подавилась курицей. — Подожди. Подожди-подожди-подожди. Вампир? Наполовину? И ты… ну, как бы это сказать… импринтировался на нее? Ты ведь оборотень... Джейкоб кивнул, взгляд его снова стал жестким. — Она особенная. Растет очень быстро. И да, я люблю её. С того момента, как увидел. Это не выбор, Аяна. Это просто случается. И это… абсолютная преданность. Ты становишься всем для нее. Другом, братом, защитником. Пока она не вырастет. А потом… потом это становится чем-то другим. Теперь она — моя родственная душа. Я смотрела на него, пытаясь переварить эту лавину информации. Мой мозг, и без того перегруженный волками, теперь должен был осмыслить гибридов вампиров. Это было слишком. Слишком много для одного дня. — Так ты… влюблен в ребенка-вампира? — спросила я прямо, потому что притворяться, что это нормально, было выше моих сил. Он покачал головой, и в его голосе прозвучала нотка усталости. — Нет. Не так, как ты думаешь. Это… сложнее. Сейчас я просто её защитник. Её брат. Отец, если хочешь. Моя любовь к ней трансформируется вместе с ней. Она становится тем, кем должна быть. Моей единственной, — он снова замолчал. — Когда-то я был влюблен в её маму. Беллу. Я моргнула. В её маму? От этой мысли на мгновение пропал аппетит. — Серьезно? Ты был влюблен в её мать, которая вышла замуж за Эдварда-вампира, и у них родилась полувампир-получеловек, на которой ты потом… запечатлелся? Джейкоб, это звучит как сюжет самой дешевой мыльной оперы, которую только можно придумать. Он усмехнулся, но в его глазах все еще плескалась какая-то глухая печаль. — Да, наверное. Но это моя жизнь, — он посмотрел на меня, и в его взгляде я увидела что-то похожее на понимание. — Тебе кажется, что это безумие. И, может быть, так оно и есть. Но когда живешь в этом… просто привыкаешь. Я кивнула, откусывая безвкусный кусок курицы. Привыкаешь. Это было единственное, что оставалось. Привыкнуть к волкам, к вампирам, к гибридам, к этой ненормальной, всепоглощающей тяге к Полу. Моя жизнь превратилась в какой-то сюрреалистичный ситком, где я была главной героиней, а сценарий писал явно нетрезвый фантаст. Разговор, несмотря на всю свою абсурдность, принес странное облегчение. Джейкоб был пугающе честен, и его история — безумная, вывернутая наизнанку — помогла мне осознать: в этом водовороте я не одна. Между нами возникло некое подобие колючей солидарности людей, чьи жизни были пущены под откос генетикой. Но идиллия длилась недолго. Голос Сэма, тяжелый и властный, перерезал нить нашего диалога. — Джейкоб! На пару слов. Это не была просьба. В тоне Улей всегда звучал свинец — та самая альфа-уверенность, которая не допускала возражений. Джейкоб мгновенно подобрался. Его расслабленность исчезла, сменившись профессиональной готовностью бойца. — Ну, кажется, сеанс терапии окончен, — бросил Джейк, поднимаясь. В его взгляде на долю секунды промелькнуло раздражение на необходимость подчиняться, но он лишь коротко кивнул мне. — Не накручивай себя, Аяна. Мы все через это проходим. Рано или поздно привыкаешь ко всему, даже к когтям. Он развернулся и стремительным, бесшумным шагом исчез на заднем дворе вслед за Сэмом. И снова тишина. Но теперь она не давила — она звенела. В ней остались отголоски истории Джейкоба, его застарелой печали и этого странного, выстраданного спокойствия. Я вновь осталась одна за столом, и осознание реальности ударило под дых. Моя жизнь официально превратилась в нелепый хоррор, а я, к своему глубочайшему раздражению, застряла в нем без сценария и обратного билета. Отсутствие Пола, Эмбри и Джареда теперь ощущалось почти физически — как фантомная боль. Я была брошена в пучину неловкости, окруженная людьми, которые существовали в своей идеальной, выверенной годами реальности. Я не просто чувствовала себя чужой — я была лишним элементом в этом отлаженном механизме. Сидеть и ждать, пока мир окончательно рухнет, было выше моих сил. Мой мозг, привыкший находить логику в хаосе, буксовал. Ощущение ненужности зудело под кожей, как рой разозленных ос. Нужно было что-то делать. Хоть что-то, лишь бы не оставаться наедине с мыслями. Взгляд упал на кухню. Идея помочь Эмили была глупой и отдавала фальшью, но это был единственный шанс сбежать от собственного бессилия. Я поднялась. Мышцы, всё еще привыкающие к новой, взрывной силе, отозвались глухим стоном. Я вошла на кухню, стараясь придать лицу выражение деловитой уверенности. — Эмили, — мой голос прозвучал резче, чем следовало. — Тебе нужна помощь? Я могу убрать со стола или… ну, хоть что-нибудь. Эмили обернулась. На её лице, отмеченном глубокими шрамами, сияла та самая безупречная, мягкая улыбка, которая делала её сердцевиной стаи. Эта женщина была настолько органична в своей доброте, что это почти задевало — на её фоне мой внутренний хаос казался еще более уродливым. — О, Аяна, милая, это очень любезно, — её голос обволакивал, как теплый плед. — Но не стоит. Ребята вернутся из патруля голодными как волки — в буквальном смысле — и сами всё уберут. Это их обязанность. А ты у нас гостья. Иди, отдохни, тебе сейчас нужны силы. Я почувствовала, как к щекам приливает жар. Гостья. Отдохни. В её словах не было зла, только искренняя забота, но для меня это прозвучало как приговор. Она видела во мне хрупкую фарфоровую куклу, которую нужно беречь от сквозняков. Я, существо, способное раздробить камень челюстями, стояла здесь и выпрашивала разрешение помыть тарелку, чтобы просто не сойти с ума. — Хорошо, — выдавила я, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение на собственную беспомощность. — Как скажешь. Я развернулась и вышла, чувствуя себя еще более потерянной, чем до этой жалкой попытки быть полезной. Гостиная опустела. Одиночество, которое до этого было лишь предчувствием, теперь стало осязаемым. Квил тоже исчез — то ли ушел вслед за Сэмом, то ли просто не выдержал моего наэлектризованного присутствия. Я осталась одна в пустой комнате среди грязных тарелок и тяжелого, застоявшегося запаха чужой близости. Где была Лиа? Я даже не заметила, когда она вышла. Её уход был бесшумным, словно она просто растворилась в воздухе. Мой внутренний голос, обычно не лезущий за словом в карман, теперь ехидно констатировал: «Поздравляю, Аяна. Ты официально стала тем самым лишним гостем, которого забыли проводить, но очень надеются, что он уйдет сам». Сидеть в четырех стенах было невыносимо. Мне нужно было движение, холодный воздух — что угодно, лишь бы заглушить зуд под кожей. Я вышла на крыльцо. Лес дышал мне в лицо хвоей и сырой землей. Теперь этот запах не был просто ароматом природы; он ощущался как часть моей собственной системы координат. Я пошла вперед, инстинктивно ловя едва уловимый след — горький, резкий, как жженая полынь. Запах Лии. Он вывел меня к берегу, к серому, яростному океану. Лиа сидела на песке, неподвижная и прямая, как натянутая струна. Она смотрела на волны, и в её позе было столько сосредоточенного отчаяния, что мне на секунду захотелось развернуться и уйти. Но я осталась. Нас объединяло нечто большее, чем просто общая генетика — мы обе были здесь чужеродными элементами. Я подошла и села рядом, чувствуя, как ледяная влага песка мгновенно пропитывает одежду. Лиа даже не вздрогнула, но я кожей почувствовала, как вокруг неё сгустилось напряжение. — Что, волки разбежались по патрулям, и тебе стало не на кого изливать свой сарказм? — голос Лии был сухим и колючим, как битое стекло. Она не повернула головы. — Где твой поводок, Аяна? Пол оставил тебя без присмотра? Удивительно, я думала, он уже пометил тебя как свою личную территорию. Я почувствовала, как внутри вспыхивает ответное раздражение, но сдержалась. В её словах было слишком много яда, чтобы он предназначался только мне. — Если ты пытаешься меня выжить, Лиа, то старайся лучше, — ответила я, глядя на пенные гребни волн. — Пол в патруле, и я, представь себе, вполне способна дышать без его ежесекундного надзора. А пришла я сюда потому, что в доме Эмили слишком много... счастья. Оно там такое плотное, что в нем можно задохнуться. Лиа резко обернулась. Её глаза, темные и глубокие, полыхнули такой концентрированной ненавистью, что у меня перехватило дыхание. — Тебе-то что об этом знать? — выплюнула она. — Ты здесь три дня. Ты — запечатленная. Ты для них — подарок, очередная святая истина их дурацких легенд. Ты не имеешь ни малейшего представления о том, каково это — каждый день вариться в чужом восторге, когда твоё собственное сердце превратили в труху. Ты не слышишь их мысли, Аяна. Ты не слышишь, как Сэм думает о ней. Постоянно. Каждую. Секунду. Она осеклась, тяжело дыша, и снова отвернулась к океану. Её плечи мелко дрожали. Я замолчала. Мои заготовленные фразы о броне и защитной реакции вдруг показались мне невероятно глупыми и поверхностными. Кто я такая, чтобы учить её жить, когда я сама едва держусь на плаву? Я не знала, что сказать, поэтому просто осталась сидеть рядом, подставляя лицо соленым брызгам. Мы молчали. Две одинокие фигуры на краю холодного мира. И в этом тяжелом, давящем молчании было больше правды, чем во всех утешениях Эмили. Лиа смерила меня тяжелым взглядом. В нем не было сочувствия — лишь яростная досада от того, что я вообще посмела заговорить о её чувствах. Я не стала дожидаться ответа и перевела взгляд на горизонт, где серое небо тяжелым пластом ложилось на воду. — Знаешь, я занималась тем же самым. Почти четыре года. После того как не стало отца, — мой голос на секунду предал меня, став тихим и надтреснутым, но я сжала пальцы в кулак, впиваясь ногтями в ладони. — Я выстроила стену изо льда. Огромную, непроницаемую. Мать, друзья — я никого не подпускала. Просто злилась. На мир, на себя, на него… за то, что он бросил меня здесь одну. Я сделала паузу, чувствуя, как соленый ветер обжигает губы. — Это была не гордость. Это был способ не рассыпаться в пыль. Но лед не защищает, Лиа. Он просто замораживает боль внутри, пока она не начинает выедать тебя изнутри. Позже эта стена сама собой крошится. У меня она превратилась в этот дерганый сарказм и привычку говорить правду в лоб, даже если она никому не нужна. Просто чтобы больше не строить никаких чертовых стен. Лиа молчала долго. Её ярость не исчезла, она просто трансформировалась во что-то более тяжелое, осязаемое. — И ты думаешь, мы с тобой похожи? — она выплюнула эти слова, словно они были горькими. — Думаешь, мой панцирь, как ты выразилась, — это просто подростковая травма? Что я когда-нибудь стану такой же несносной и всё наладится? Я слабо усмехнулась. — Не знаю. Может, ты придумаешь что-то свое. Но быть вечной колючкой чертовски утомительно, разве нет? Лиа резко фыркнула, и в этом звуке было больше боли, чем насмешки. — Утомительно? Аяна, это не выбор. Это моё существование. Ты хоть представляешь, каково это — быть единственной ошибкой природы в стае тестостероновых качков? Каково слышать их мысли о том, какая я проблемная? Это не просто паршиво. Это ад на земле. Я повернулась к ней. Теперь в её глазах не было льда — только выжженная пустыня и бесконечная усталость. — Я здесь всего несколько дней, — тихо сказала я, — но уже чувствую себя экспонатом в кунсткамере. Для Эмили я — хрупкий проект, для парней — увлечение Пола. Мы тут как два инопланетянина, Лиа. Застрявшие на планете, где все говорят на языке, которого мы не знаем. Лиа вдруг коротко, зло кивнула. — Инопланетяне. Точно. Но знаешь, в чем главная разница между нами? Ты — часть их системы. А я… я сбой в коде. Потому что для таких, как я, импринтинга не существует. Фраза, брошенная так буднично, ударила наотмашь. Я моргнула, пытаясь осознать смысл сказанного. Лиа посмотрела на меня с пугающим хладнокровием, за которым скрывалась бездна. — Для волков женского пола запечатление не предусмотрено. Никогда. Это мужская привилегия. Мы можем быть сильными, можем убивать, можем бегать быстрее всех, но мы никогда не найдем свою половину по щелчку пальцев. Мы всегда будем функциональным придатком стаи. Полезным, но… лишним. Эта правда, выплеснутая мне в лицо, заставила меня задохнуться. Я, которая еще утром иронизировала над принудительной связью, вдруг почувствовала всю тяжесть этого исключения. — Но… подожди, — запинаясь, начала я. — Я не знала… Пол говорил мне, что это… — Пол — мужчина, — оборвала меня Лиа. Её голос был лишен всякой надежды. — Он запечатлелся на тебе. Теперь ты его центр вселенной, его смысл вставать по утрам. Ты его чертов якорь. А у меня нет якоря, Аяна. И никогда не будет. Я всегда буду сама по себе. Мы замолчали. Тяжелая, мокрая тишина океана поглощала звуки, оставляя только гул прибоя. Лиа снова отвернулась к воде, её профиль стал еще резче, еще неприступнее. А я сидела рядом, оглушенная этой несправедливостью, и впервые по-настоящему испугалась того мира, в который меня затянуло. Эта фраза — простая, как удар под дых, и такая же лишающая воздуха — застряла в мозгу каленым железом. Импринтинг. Теперь это слово обрело новый, осязаемый и пугающий вес. Когда Сэм пытался всучить мне эту сказку о родственных душах, всё это казалось абстрактной чепухой, призванной оправдать их странные обычаи. Теперь же миф оброс плотью и кровью. Та необъяснимая, выжигающая внутренности тяга к Полу... Это не был мой каприз. Не последствия посттравматического стресса и даже не внезапное помутнение рассудка. Это была биологическая западня. Генетический приказ. Импринтинг. Мой разум, привыкший защищаться иронией, сейчас буксовал, пытаясь переварить новую реальность. Если эта связь реальна, то почему Сэм, со всей своей педантичностью в вопросах трансформации и контроля, умолчал о самом важном? Почему он не предупредил, что я теперь не просто превращаюсь в волка, а приговорена к пожизненному заключению рядом с одним конкретным, невыносимым, но почему-то до боли необходимым парнем? Это было не просто нечестно. Это было предательством. Сэм выдал мне новую жизнь, забыв упомянуть, что в комплекте идет невидимый поводок. А Пол? Пол, мать его, Лейхот. Его рука на моем бедре, его собственническая ухмылка, этот взгляд, от которого, кажется, плавится кожа… Всё это теперь выглядело иначе. Зловеще. Он знал. Каждую секунду, что он был рядом, он знал об этой дикой, первобытной нити между нами. Он понимал природу каждого электрического разряда, который прошивал моё тело в его присутствии. И он молчал. Чертов хищник. Он позволил мне метаться, сомневаться в собственной адекватности, принимать свои инстинкты за безумие, пока сам наслаждался положением. Наблюдал, как я борюсь с этой тягой, как пытаюсь оттолкнуть его, и просто ждал. Ждал, пока я, окончательно запутавшись, сама не упаду в его руки. Или пока Лиа не выплеснет правду мне в лицо, как ушат ледяной воды, или ещё кто-нибудь не удосужится все мне объяснить. Проблема была в том, что я — слепой котенок в их мире. Мне навязали силу, которую я не просила, превратили в нечто, что я не могу контролировать, и бросили в стаю, правила которой мне диктуют порционно. Это было похоже на то, как если бы меня заперли в кабине пилота падающего самолета, но инструкцию по выживанию дали только на языке, которого я не знаю. Мысль о Поле вызывала удушливое чувство. Я всегда гордилась своей автономностью, своей способностью просчитывать шаги, а теперь… я оказалась марионеткой в руках древней магии. Это было возмутительно. И в то же время — и эта мысль была самой отвратительной — осознание того, что мои чувства имеют под собой причину, приносило мимолетное, горькое облегчение. Я не схожу с ума. Просто мир вокруг окончательно слетел с катушек. Слова Лии, сказанные с такой выжженной, беспросветной безнадежностью, теперь казались еще острее. Для неё импринтинг был недостижимым мифом, привилегией, в которой ей отказала сама природа. Она, сильная и стойкая, была лишена того самого якоря, который мне навязали против воли. Какая злая, извращенная ирония. Я, пытающаяся перегрызть этот невидимый поводок, вдруг почувствовала себя одаренной… и одновременно проклятой. В моем существовании появился новый слой — невидимая, но неразрывная связь с Полом Лейхотом. И это означало, что у меня накопилось слишком много вопросов к стае. И еще больше сарказма, чтобы не дать этой абсурдной реальности окончательно себя сломать.