Tough day

По-моему, людям нравится немного полюбоваться разрушением. Песочные замки, карточные домики – с этого и начинают. Великое умение человека – его способность к росту.

Маркус Зусак

«Книжный вор»

28 декабря. Океан дышал тяжело, выбрасывая на берег клочья пены, которые тут же растворялись в густом, молочном тумане. Воздух был пропитан запахом соли и сырости, и каждая клеточка моего тела чувствовала усталость, глубокую, ноющую усталость после дежурства. Мои мышцы еще помнили стремительные рывки и резкие повороты, а сознание — напряженным ожиданием опасности. Я хотела только одного: рухнуть на кровать и провалиться в сон без сновидений. Чтобы ни запаха Пола, ни тревоги за завтрашний день, ни этого проклятого тумана, который давил на глаза, не было. Только тишина и покой. Но когда Лиа позвонила мне с просьбой встретиться, я не смогла отказаться. Ее голос, обычно такой резкий, в телефонной трубке прозвучал на удивление… хрупко. Словно она говорила это в момент, когда ее знаменитая броня дала трещину. Я не могла проигнорировать это. Не после всего, что она сделала для меня. Не после того, как я узнала, что значит быть той, кого оставили позади. Мы шли по кромке воды, где волны лениво накатывались на гальку. Мои ботинки утопали в мокрых песке, издавая неприятный чавкающий звук, а туман цеплялся за ресницы, превращая мир в неясные, размытые очертания. Пару раз я ловила себя на мысли, что пытаюсь разглядеть силуэты в серой мгле, ожидая увидеть там высокие фигуры с глазами цвета запекшейся крови. Я ненавидела это чувство. Ненавидела то, как Вольтури отравили даже мой собственный дом не будучи здесь. Лиа шла в нескольких шагах от меня, её силуэт казался высеченным из гранита. От неё исходил тот же жар, что и от любого волка, но сегодня он казался каким-то… приглушенным. Вся ее плза, выражение лица — замкнутость, взгляд — устремлен вдаль, туда, где серая вода сливалась с таким же серым небом. Мы гуляли уже минут двадцать, и за это время не проронили ни слова. Только шум прибоя и шорох наших шагов нарушали тишину. Это молчание начинало меня напрягать. Оно было слишком тяжелым, слишком весомым. Я знала, что Лиа никогда ни о чем не простит просто так. Если она тратит свое время на прогулку со мной, значит, внутри неё происходит что-то огромное. И то, что она собирается сказать, будет тяжелым. Настолько тяжелым, что даже ей нужен кто-то рядом, чтобы это выдержать. Мои собственные мысли метались, как встревоженные птицы, пытаясь найти хоть какую-то ветку, чтобы уцепиться. Я думала о Поле, о том, как он сжал мою руку перед тем как я ушла на дежурство, тогда в его глазах был не страх, а решимость. Я думала о Каденс и Эмбри, о том, как их запечатление, которое должно было стать подарком судьбы, превратилось в проклятие. Я думала о Вольтури, чьи тени сгущались на горизонте, и о том, смогу ли я на самом деле применить те смертоносные приемы, которым учил меня Пол. Смогу ли я смотреть в глаза существам, которые хотят убить мою семью, и не дрогнуть? Неожиданно Лиа остановилась. Резко, будто наткнулась на невидимую стену. Её тело было напряжено, как натянутая тетива лука. Она стояла спиной ко мне, глядя в бесконечную серую даль океана, и в этой неподвижности было столько боли, что у меня перехватило дыхание. — Это безумие, — прошептала она, её голос был лишен привычной язвительности. Он был хриплым, едва слышным. Голосом человека, который слишком долго кричал в пустоту и наконец сорвал горло. Я подошла ближе. Осторожно, будто к раненому зверю. — Что именно, Лиа? Она медленно повернулась. Её глаза были красными — не от гнева, а от усталости, словно она долго не спала. Но в них не было слез. Лиа никогда не плакала. Я не была уверена, что она вообще умела это делать. — Всё это, — она сделала широкий жест рукой, обводя им горизонт, и этот жест вместил в себя всё: туман, океан, небо, войну, которая надвигалась на нас. — Мы здесь. Мы ждем, пока они придут нас уничтожить. Мы притворяемся, что у нас есть план, что у нас есть шанс. А я… — она запнулась, и ее щека дёрнулась, — я схожу с ума от этого ожидания. Я промолчала, чувствуя, что это только начало. Что сейчас откроется то, что она прятала за семью замками. — Впервые за долгое время, — продолжила она, и её взгляд стал таким откровенным, что мне стало не по себе. Она смотрела на меня так, будто видела насквозь, но при этом позволяла мне заглянуть в себя. — Впервые за долгое время я думаю не о нём. Не о Сэме, не о его запахе, не о той боли, которая не отпускает меня годами. Я думаю о Сете. Моё сердце сжалось. Резко и больно, будто чья-то ледяная рука сдавила его. Это было откровение. Её любовь к брату была единственной нитью, связывающей её с миром после всех потерь — после отца, после Сэма, после того, как она стала вечным напоминанием о том, что даже среди своих можно быть чужой. — Он такой… он ещё ребенок, Аяна, — её голос снова надломился, и этот надлом был страшнее любого крика. — Он видит в этом геройство. Он верит, что всё будет хорошо. Он смотрит на меня этими своими щенячьими глазами и говорит: «Не волнуйся, Лиа, мы их сделаем». А я… — она замолчала, словно не в силах закончить мысль, словно само ее завершение могло сделать кошмар реальностью. — Я вижу только его горящие глаза, когда он идет в бой, и думаю о том, что если его не будет… Она замолчала. Воздух повис между нами, тяжелый и влажный. — Его не будет кому похоронить, да? — тихо закончила я за неё. Голос прозвучал глухо, будто из глубокого колодца. — Лиа, не говори так. Мы не позволим этому случиться. Я сделала шаг к ней, протягивая руки, пытаясь обнять, но она отшатнулась, будто мое прикосновение могло обжечь ее. — Как?! — в её голосе снова появилась нотка ярости, но это была не ярость на меня. Это была ярость на судьбу, на бессилие, на собственную никчемность. Она замотала головой, и мокрые волосы хлестнули по лицу. — Мы все погибнем. Все до одного. И он погибнет. Сет. Мой маленький глупый брат. Она говорила это так, будто уже видела это. Будто ее дар показывал ей картинки будущего, и на всех них был только пепел и тишина. Я подошла снова, медленно, давая ей время отступить. Но на этот раз она не шелохнулась. Я обняла её, чувствуя, как её тело дрожит мелкой противной дрожью. Оно было горячим — волчий жар никогда не остывал, — но эта дрожь была не от холода. Она была от ужаса. От того первобытного, животного страха, который сильнее любого гнева. — Лиа, — прошептала я ей в волосы, пахнущие дождем и океаном, — мы справимся. Мы сделаем всё возможное. Все боятся. Я боюсь. Пол боится. Даже Джейкоб, я уверена, боится, хоть и не показывает. Но мы не сдадимся. Мы не позволим им забрать Сета. Мы не позволим им забрать никого. Мы будем сражаться до последнего вздоха. Слова лились из меня сами, но я чувствовала их фальшь. Я пыталась убедить её, но мои собственные слова звучали неубедительно в моих ушах. Слишком громко. Слишком наивно. Мое сердце тоже не верило в эту браваду. Я знала, что шансы были ничтожны. Я знала, что кто-то обязательно не вернется с того поля. И статистика была безжалостна: этим кем-то мог стать Сет. Или Пол. Или я сама. Но я не могла сказать ей об этом. Не сейчас. Лиа уткнулась лицом в моё плечо, её тело судорожно сжалось, и я почувствовала, как её пальцы впиваются мне в спину, сжимая майку так, будто я была единственным якорем в штормовом море. Впервые за долгое время она позволила себе быть слабой, и это была самая сильная боль, которую я чувствовала за всю эту неделю. Боль, которая не имела ничего общего с физической. Мы стояли так, обнявшись, пока туман не стал совсем плотным, а гул океана не заглушил все мысли. Волны накатывали на берег, стирая наши следы, стирая любые доказательства того, что мы вообще здесь были. И в этом объятии, в этом молчаливом признании общего страха, я почувствовала новую связь с Лией. Мы были просто двумя женщинами, пытающимися защитить всё, что осталось в их разбитых мирах. Неожиданно Лиа пошевелилась. Это движение было таким непривычным — она всегда застывала, когда мы сидели рядом, будто боялась, что любое лишнее движение разрушит ту хрупкую связь, которая только начала между нами зарождаться. Но сейчас она повернулась, и я увидела, как её рука потянулась к шее. К чему-то, что до этого момента оставалось незамеченным. Я никогда не видела, чтобы Лиа носила украшения. Это было не в её стиле — колючем, резком, лишённом всякой женской мягкости. Она была создана из стали и ветра, из боли и ярости. Украшения казались чем-то чуждым её образу, чем-то, что могло принадлежать другой девушке — той, которая не знала предательства и потерь. Поэтому, когда её пальцы сомкнулись на тонком кожаном шнурке, я замерла. Она сняла кулон медленно, почти торжественно. В этом жесте было столько значимости, что воздух вокруг нас, казалось, стал тяжелее. Даже океан, кажется, затаил дыхание — волны бились тише, ветер стих, туман застыл неподвижной стеной. Она протянула его мне. Кулон лежал на её ладони — темный, почти черный камень на простой, потертой кожаной веревке. Веревка была старой — я видела это по тому, как истерлись её края, как она потемнела от времени и прикосновений. Она помнила чьи-то пальцы, чью-то шею, чью-то жизнь. — Возьми, — голос Лии был тихим, но в нем не было и тени колебания. Это был не вопрос. Не предложение. Это был приказ, за которым стояло нечто большее, чем просто желание отдать мне какую-то вещь. Я протянула руку. Камень коснулся моей ладони — прохладный, тяжелый, гладкий, как морская галька, которую веками шлифовали волны. Но в этой гладкости чувствовалась не работа океана, а прикосновения людей. Много людей. Поколения людей. Я поднесла его ближе к глазам, рассматривая в тусклом свете туманного дня. На его поверхности были выгравированы тонкие, изящные линии. Они вились спиралью от центра к краям, переплетались, расходились и снова сходились в замысловатый узор. Это напоминало то ли волну, накатывающую на берег, то ли спираль, символизирующую вечность. Древний символ, смысл которого я не могла разгадать, но чувствовала кожей. — Это… — начала я, поднимая глаза на Лию. — Это моего отца, — перебила она. Голос её был ровным, но я услышала в нем ту особую вибрацию, которая появляется, когда говоришь о самом сокровенном. — А до него — его отца. — Она помолчала, глядя на камень в моей руке так, будто видела сквозь него всю свою историю. — Мой дед вырезал его сам, много лет назад. Он носил его, когда был вожаком. Я опустила голову, внимательно рассматривая кулон. Теперь я видела в этих линиях не просто узор. Я видела руки старого индейца, терпеливо вырезающего камень. Видела его глаза, полные мудрости. Видела, как он вкладывал в эту работу всю свою душу, всю свою силу, всю свою любовь к земле, на которой родился. Камень был прост. В нем не было бриллиантов или золота. Но в его простоте чувствовалась древняя сила, та самая, что заставляла деревья расти, а океан — биться о скалы. Это была связь с землей. С предками. С историей народа, который жил здесь задолго до того, как первые белые люди ступили на этот берег. Это была часть квилетов. Часть их души. И Лиа отдавала это мне. — Зачем? — мой голос был едва слышен. Я не могла понять. Я была чужой. Я пришла в их мир всего несколько месяцев назад. Я не имела права носить то, что принадлежало вожакам, что передавалось из поколения в поколение в крови и духе. Она повернулась ко мне. Её взгляд был пронзительным. Таким, от которого хотелось спрятаться, но одновременно — таким, в котором хотелось остаться навсегда. В нем не было той привычной горечи, которая стала её второй кожей. Не было злости. Не было отчуждения. Только холодная, стальная решимость. — Присмотри за Сетом, Аяна. Её слова были четкими, как удары молота. Каждое слово вбивалось в мою душу, оставляя там неизгладимые следы. — Если я… — она запнулась, но только на секунду. — Если я буду слишком занята в гуще боя. Или если… если я не вернусь. Эти слова ударили меня в самое сердце. Я почувствовала, как внутри меня что-то обрывается. Как тот самый спасательный круг, за который я держалась последние дни, вдруг уходит из-под ног. Лиа — самая сильная, самая несгибаемая, самая несокрушимая из нас — говорила о смерти. Не о чужой. О своей. — Нет, — выдохнула я. И прежде чем я успела подумать, прежде чем мой разум осознал, что я делаю, я уже обнимала её. Я прижала её к себе так крепко, как только могла. Мои руки сомкнулись вокруг её плеч, я вцепилась в неё, будто она могла исчезнуть в любую секунду. Будто эти объятия могли удержать её в этом мире. — Не смей так говорить, Лиа! — мой голос сорвался на крик. Крик вырвался наружу, заглушая шум прибоя, заглушая ветер, заглушая весь мир. В нем было всё — страх, отчаяние, любовь, которую я только начинала осознавать. — Даже не думай о смерти! — продолжала я, и слова лились потоком, который невозможно было остановить. — Мы вернемся! Все вернемся! И я заплакала. Слезы хлынули из глаз, обжигая щеки. Они текли по моему лицу, смешиваясь с соленой влагой тумана, и я ничего не могла с этим поделать. Вся та стена, которую я строила последние дни — стена спокойствия, принятия, готовности, — рухнула в одно мгновение. Я уткнулась лицом в плечо Лии и плакала. Плакала за всё. За страх, который жил во мне с момента обращения. За ту бессонную ночь, когда я впервые превратилась и думала, что схожу с ума. За неуверенность, которая не отпускала меня ни на минуту — правильный ли я делаю выбор? достаточно ли я сильна? не подведу ли я их всех? За боль от потери прежней жизни. За те мечты о колледже, о тихих вечерах с книгой, о нормальности, которые теперь казались такими далекими, будто принадлежали кому-то другому. За ужас перед будущим. Перед тем полем, которое ждало нас. Перед Вольтури, которые не знали пощады. Перед смертью, которая могла прийти в любую секунду. Я плакала за Пола. За его страх потерять меня. За его отчаянные попытки научить меня всему, что знал сам. За его руки, которые дрожали, когда он думал, что я не вижу. И я плакала за Лию. За её одиночество, которое длилось годами. За её невыносимую ношу, которую она несла одна. За её разбитое сердце, которое никто не пытался склеить. За то, что она, самая надломленная из нас, сейчас была моей опорой. Лиа не отстранилась. Она могла бы. Могла бы сказать что-то резкое, как делала всегда. Могла бы оттолкнуть меня, напомнить, что она не создана для объятий. Могла бы уйти в свою привычную колючесть, спрятаться за ней, как за щитом. Она не сделала ничего из этого. Её рука — горячая, сильная — легла на мою спину. Она гладила меня медленно, успокаивающе. Как мать гладит ребенка, разбушевавшегося в кошмаре. Как старшая сестра утешает младшую после первой любовной драмы. Она не говорила ни слова. И в этом молчании было больше утешения, чем в любых словах. Больше принятия. Больше любви — той самой, которую она так долго прятала от всех. Я плакала, а она была рядом. Просто была. Не пыталась остановить мои слезы. Не говорила, что всё будет хорошо. Не обещала того, чего не могла обещать. Она просто держала меня, позволяя выплакать всё, что накопилось. Она позволяла мне быть слабой. Она позволяла мне быть человеком. Она, самая надломленная из нас, стала моей опорой в тот момент, когда я больше всего в этом нуждалась. Слезы иссякли не сразу. Они текли долго, пока не кончились сами. Пока внутри не осталось ничего, кроме жгучей пустоты. Пустоты, которая была странно целительной. Болезненной, но необходимой. Я отстранилась. Моё лицо было опухшим и красным. Глаза горели, щеки горели, нос заложило. Я выглядела ужасно. Должно быть, я выглядела просто чудовищно. Но мне было всё равно. Потому что в душе наступило странное, болезненное облегчение. Будто я выплеснула всю ту отраву, что копилась во мне неделями. Будто я очистилась через эти слезы. — Мы вернемся, Лиа, — повторила я. Теперь мой голос звучал спокойнее. Тише. Но в нем появилась новая, тихая решимость. Та, которая не нуждалась в крике. Она просто была. — Мы все вернемся, — я посмотрела ей в глаза. — И ты сама присмотришь за Сетом. Она кивнула. Просто кивнула. Её глаза были по-прежнему сухими. Лиа не могла плакать. Может, разучилась. Может, никогда не умела. Но в них что-то изменилось. Что-то, что я не могла точно определить. Она приняла свою судьбу, какой бы она ни была. Но теперь она знала, что не одна. Что есть кто-то, кто будет рядом. Кто будет драться за неё. Кто будет помнить. Кулон лежал в моей ладони. Я сжала пальцы, чувствуя его прохладную тяжесть. Теперь он казался тяжелее, чем несколько минут назад. Гораздо тяжелее. Потому что это был не просто камень. Это было обещание. Обещание присмотреть за Сетом. Обещание быть рядом. Обещание хранить то, что доверила мне Лиа. — Я буду хранить его, — сказала я тихо. — До самого конца. Лиа не ответила. Она отвернулась к океану, и я видела, как её плечи чуть расслабились. Будто она сделала то, что должна была сделать. Будто передала мне не просто кулон, а часть своей души. Мы сидели в тишине. Туман сгущался вокруг нас, океан дышал тяжело и размеренно, где-то далеко кричали чайки. И в этой тишине было всё — прошлое и будущее, страх и надежда, одиночество и родство. Обещание было дано. И я собиралась его сдержать. Мы сидели в тишине, и я чувствовала, как кулон пульсирует в моей руке в ритме, который не совпадал с моим собственным сердцебиением. Или, может быть, это мое сердце пыталось подстроиться под него? Я не знала. Я знала только одно: этот кусочек темного камня изменил что-то внутри меня. Сделал меня частью чего-то большего, чем я сама. — Знаешь, — голос Лии прозвучал неожиданно мягко, — мой дед говорил, что камень помнит. Что если прислушаться достаточно долго, можно услышать голоса предков. Я посмотрела на кулон, на его замысловатые линии, вырезанные чьей-то любящей рукой много десятилетий назад. — Ты слышишь их? Она помедлила с ответом. Волна накатила на берег, с шипением облизала гальку в нескольких дюймах от наших ног и отступила. — Иногда, — сказала она наконец. — Когда очень тихо. Когда боль отступает достаточно далеко, чтобы я могла дышать. Тогда да. Я слышу. Я хотела спросить, что они говорят ей, эти голоса из прошлого. Но что-то остановило меня. Некоторые вопросы были слишком личными, слишком интимными. Как вопрос о том, что шепчет тебе мать, когда никто не слышит. Вместо этого я надела кулон на шею. Кожаный шнурок лег на ключицы, камень устроился в ложбинке между ними, и на мгновение мне показалось, что я чувствую тепло чужой кожи, чужой жизни, чужой любви. Тепло, которое передавалось из поколения в поколение, чтобы теперь согреть меня. — Спасибо, — сказала я, и это слово было слишком маленьким, слишком незначительным для того, что я чувствовала. Но других у меня не было. Лиа кивнула, принимая мою благодарность так же просто, как отдала кулон. — Только не потеряй, — предупредила она. — Сет знает, что это мое. Если он увидит его на тебе, а меня не будет рядом, он поймет, что я просила тебя приглядеть за ним. И тогда он начнет психовать, а психующий Сет — это Сет, который лезет в самое пекло, чтобы доказать, что он уже взрослый и может о себе позаботиться. — Я буду беречь его как зеницу ока, — пообещала я, проводя пальцами по гладкой поверхности камня. — И кулон, и Сета. — Смотри у меня, — пригрозила она, но в её голосе не было яда. Только усталая нежность, которую она так отчаянно пыталась скрыть всю свою жизнь. Мы снова замолчали. Туман клубился вокруг нас, превращая мир в бесконечное серое пространство, где существовали только мы, океан и этот маленький кусочек вечности на моей шее. Я думала о том, что скажу Полу. О том, как объясню ему эту новую связь с Лией. Пол ревновал меня ко всем, но к Лие… к Лие у него было особое отношение. Смесь уважения, страха и благодарности за то, что она приняла меня в стае, когда другие еще сомневались. — Аяна, — голос Лии вырвал меня из размышлений. — Ммм? — Ты справишься, — сказала она, не глядя на меня. — Я видела, как ты тренируешься. Видела, как ты дерешься. Ты не просто выживешь. Ты станешь той, кого будут бояться. От этих слов по моей коже побежали мурашки. Не от страха — от чего-то другого. От узнавания. От подтверждения того, что я сама чувствовала, но боялась признать. — Ты правда так думаешь? — Я никогда не говорю того, чего не думаю, — отрезала она, и в этом была вся Лиа. — Спроси кого угодно. Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне, широко, чувствуя, как мышцы лица привыкают к этому забытому движению. — Спрошу у Пола. Он скажет, что ты та еще заноза в заднице. — Пол — идиот, — парировала Лиа без тени злости. — Но он хороший идиот. И он тебя любит. Это видно за милю. Я покраснела. Даже в тумане — я чувствовала, как жар приливает к щекам. Лиа хмыкнула — кажется, это был смех. Или его отдаленное подобие. — Боже, ты краснеешь, как подросток, — прокомментировала она. — Вы двое просто созданы друг для друга. Оба слишком эмоциональные. — Мы не слишком эмоциональные, — возразила я. — Мы просто… открытые. — Ага, — протянула Лиа. — Как открытая рана. Я рассмеялась. Настоящим, чистым смехом, который эхом разнесся над водой и затерялся в тумане. Лиа смотрела на меня с выражением, которого я никогда раньше не видела на её лице. Что-то среднее между удивлением и… нежностью? Нет, не нежность. Скорее, удивление от того, что она может вызывать у кого-то смех, а не страх или раздражение. — Ты странная, — сказала она наконец. — Я знаю, — ответила я, все еще улыбаясь. — Спроси кого угодно. Мы переглянулись, и в этот момент между нами проскочило что-то неуловимое. Понимание. Принятие. Сестринство, которое не нуждалось в словах. Океан дышал рядом с нами, медленно и глубоко, как спящий великан. Туман обещал скоро рассеяться — я чувствовала это по изменению запаха ветра. Где-то далеко, за пеленой серого, заходящего солнца. — Нам пора, — сказала Лиа, поднимаясь на ноги и отряхивая песок с джинсов. — Скоро смена караула. Если мы опоздаем, Джейкоб начнет ныть, а я не готова слушать его нытье с... А вообще-то яникогда не готова слушать его нытьё. Я встала следом, поправляя кулон. Камень грел кожу, напоминая о своем присутствии, о своем обещании. Мы пошли обратно, вдоль кромки воды, оставляя за спиной следы, которые волны смывали почти мгновенно. Я думала о том, что этот разговор изменил меня. Не так, как обращение, не так, как запечатление с Полом. Тихо, незаметно, глубоко внутри. Когда мы почти дошли до тропинки, ведущей к домам, Лиа остановилась. — Аяна, — позвала она. Я обернулась. — Если что — я прикрою твою спину, — сказала она, глядя мне прямо в глаза. — Ты прикроешь мою. Мы прикроем спины друг друга. Договорились? Я кивнула, чувствуя, как комок подступает к горлу. — Договорились. И мы пошли дальше. Две женщины, две волчицы, две сестры по оружию и по судьбе. Впереди нас ждала война. Но теперь — теперь я знала, что не одна. Кулон на моей шее тихонько покачивался в такт шагам, напоминая о том, что даже в самые темные времена можно найти свет. Даже в самом глубоком одиночестве — родную душу. Даже в самом безнадежном сражении — причину сражаться дальше. Я думала о Поле. О его улыбке, от которой у меня подкашивались колени. О его руках, которые обнимали меня так, будто я была самым ценным сокровищем в мире. О его голосе, который шептал моё имя по ночам, когда он думал, что я сплю. Я думала о Каденс и Эмбри, о их борьбе за любовь, которая пришла к ним слишком рано и слишком сильно. Я думала о Сете, о его мальчишеском энтузиазме и о том, как Лия будет защищать его до последнего вздоха. Я думала о всех нас — странной, безумной, прекрасной семье, которую я обрела в этом туманном, холодном раю на краю земли. И впервые за долгое время я почувствовала не страх, не тревогу, а тихую, спокойную уверенность. Что бы ни случилось — мы встретим это вместе. А значит, у нас есть шанс. Туман на берегу стал настолько плотным, что фигура Лии начала размываться, превращаясь в серый призрак еще до того, как она сделала первый шаг прочь. Я моргнула, пытаясь удержать её силуэт в фокусе, но природа уже забрала её, растворила в своей молочной бесконечности. Мы стояли в тишине, нарушаемой лишь тяжелым вздохом океана — этим древним, усталым ритмом, который был свидетелем всего: рождений и смертей, любви и предательств, и теперь — нашего тихого отчаяния. Кулон касался шеи и казался раскаленным угольком. Он не обжигал кожу в физическом смысле — я давно уже перестала бояться температуры, — но жар, исходивший от него, был иным. Это было тяжелое наследие рода Клируотеров, доверенное мне в минуту самого черного отчаяния. Я сжимала его так крепко, что костяшки пальцев побелели, будто боялась, что если разожму руку, то потеряю не просто кусок камня, а ту хрупкую связь, которая только начала зарождаться между мной и Лией. — Иди, Аяна, — не оборачиваясь, бросила Лиа. Её голос снова обрел привычную жесткость — ту самую сталь, которая отпугивала людей годами, — но теперь я знала, какая хрупкая истина скрывается за этой броней. Теперь я слышала не грубость, а молитву. Не гнев, а мольбу. — Пол, наверное, уже весь дом перевернул, разыскивая тебя. Мысль о Поле кольнула сердце чем-то теплым и болезненным одновременно. Я почти чувствовала его беспокойство на расстоянии — эту вибрацию в груди, которая возникала всегда, когда я слишком долго была вне его поля зрения. — А ты? — тихо спросила я, пряча кулон в глубокий карман куртки. Камень глухо стукнулся о бедро, напоминая о своем присутствии. — Мне нужно в лес. Там сейчас спокойнее. — Она кивнула в сторону невидимой границы с территорией Калленов. Туда, где туман клубился особенно густо, скрывая древние кедры, ставшие свидетелями стольких битв. Там, среди этих великанов, сейчас дежурил Сет. Я представила его — молодого, полного той мальчишеской веры в собственную неуязвимость, которая так пугает тех, кто любит по-настоящему. И я понимала, что Лиа не сможет уснуть, пока не окажется рядом с братом. Даже если он никогда не узнает, что она была там. Даже если ей придется прятаться в тени деревьев всю ночь, просто чтобы слышать его дыхание. Она исчезла в тумане с той сверхъестественной легкостью, которая всегда заставляла меня содрогаться. Одно мгновение — и вот уже только серый призрак, а потом — никого. Словно её никогда и не было. Словно весь наш разговор, мои слезы, её признания — всё это мне приснилось. Я же направилась в противоположную сторону, к поселку. Ноги казались свинцовыми. Каждый шаг требовал усилия, будто гравий под ногами превратился в густую патоку, засасывающую лодыжки. Эмоциональный взрыв и слезы на плече Лии оставили после себя странную пустоту — я чувствовала себя как пустой сосуд, из которого вылили всё до последней капли. Всю боль, весь страх, все сомнения — всё это приняла в себя Лиа, самая надломленная из нас, и теперь я шла по миру пустая и легкая, но эта легкость была обманчивой. Она пугала больше, чем тяжесть. Мир вокруг казался нереальным. Туман размывал контуры домов, превращая знакомые с детства силуэты в неясные, угрожающие тени. Где-то вдалеке лаяла собака — обычный, человеческий звук, который сейчас резанул по нервам, заставив сердце пропустить удар. Я ловила себя на том, что вслушиваюсь в каждый шорох, выискиваю каждую тень, и ненавидела себя за эту паранойю. Вольтури отравили даже мой собственный дом. На подходе к дороге, где гравий хрустел под подошвами с каким-то неестественно громким звуком, я увидела знакомый силуэт. Он материализовался из тумана постепенно — сначала неясное пятно, потом очертания женской фигуры, и наконец — Эмили. Она шла со стороны небольшого магазинчика, нагруженная четырьмя огромными бумажными пакетами. Её походка была немного неуклюжей — пакеты явно оттягивали руки, заставляя балансировать, чтобы не упасть. Она слегка пошатнулась, когда порыв ветра ударил ей в спину, и я тут же прибавила шагу, забыв о собственной усталости. — Эмили! Давай я помогу, — я перехватила два пакета прежде, чем она успела возразить. Бумага приятно зашуршала под пальцами, и запах свежих продуктов ударил в нос — такой обычный, такой человеческий, такой успокаивающий. Она обернулась, и её изуродованное, но всё ещё прекрасное лицо осветилось теплой, искренней улыбкой. Шрамы, оставленные Сэмом в те страшные минуты, когда он не смог контролировать свою ярость, пересекали её кожу причудливым узором. Но они не делали её менее красивой. Наоборот — они были напоминанием о том, что любовь бывает разной. Иногда — разрушительной. Иногда — исцеляющей. Всегда — безусловной. От Эмили всегда пахло домом. Я никогда не могла точно определить этот запах — в нём смешивалось всё: ваниль, свежий хлеб, какой-то полевой цветок, который растет только здесь, на побережье, и то особенное, материнское тепло, которое магическим образом успокаивало даже самых буйных волков. Сейчас этот запах окутал меня, проникая в каждую клеточку, и впервые за последние часы я почувствовала, что могу дышать полной грудью. — О, Аяна, спасибо, — её голос был таким же теплым, как и улыбка. — Эти мальчики… Она покачала головой, и мы пошли вместе по узкой тропинке к её дому. Я старалась подстроиться под её шаг — неторопливый, хозяйский, уверенный. Ритм Эмили. — У них такой аппетит перед тренировками, будто они могут съесть целого лося в одиночку. — Она рассмеялась — тихо, мелодично, и этот смех был таким обычным, таким нормальным посреди всего этого безумия, что у меня защипало в глазах. — Я решила испечь побольше мясных пирогов. Сэм говорит, что мясо — лучшее топливо, но я знаю своих мальчиков. Они могут съесть всё, что не приколочено, и попросить добавки. — Сэм говорит, им нужно топливо, — я попыталась улыбнуться в ответ, но мои губы всё ещё дрожали после недавних слез. Улыбка получилась кривой, жалкой, и я ненавидела себя за эту слабость. Эмили внимательно посмотрела на меня. Её карие глаза — глубокие, как океан в безлунную ночь, — подернутые легкой дымкой усталости, мгновенно заметили мои покрасневшие веки. Заметили дрожь в губах. Заметили ту пустоту, которую я так отчаянно пыталась скрыть. Она не стала расспрашивать. В этом была вся Эмили. Она умела дарить утешение без лишних слов. Не задавая вопросов, на которые у тебя нет сил отвечать. Не требуя объяснений, которые ты сама еще не нашла. Она просто была рядом — теплая, настоящая, живая. И этого оказывалось достаточно. — Ты выглядишь измотанной, дорогая, — мягко сказала она. Не осуждающе. Не жалеюще. Просто констатируя факт, как врач, который видит симптомы и знает, что болезнь можно вылечить. — Как прошла прогулка с Лией? Я вздохнула. Так глубоко, что, казалось, выдохнула часть своей души. Крепче прижимая пакеты к груди, я чувствовала, как сквозь бумагу пробивается запах свежих овощей — моркови, сельдерея, картофеля. И теста — того самого, из которого получаются пироги, способные накормить целую армию голодных оборотней. — Тяжело, — призналась я, и это слово было слишком маленьким для того, что я чувствовала. — Она… она очень боится за Сета, Эмили. Голос снова дрогнул, и я возненавидела себя за это. Но остановиться уже не могла. Слова лились сами, будто плотину прорвало. — Мы все боимся, я знаю. Но Лиа… она как оголенный провод. Как рана, которая никогда не заживает. И сейчас эта рана кровоточит сильнее обычного. Эмили остановилась у калитки своего дома. Дерево было старым, выцветшим от соленого ветра, но крепким — как всё в Ла-Пуш. Окна уже светились уютным золотом, обещая покой, которого нам так не хватало последние дни. За стеклом я увидела движущуюся тень — Сэм, наверное, накрывал на стол, ожидая жену. — Она любит его больше жизни, Аяна, — тихо сказала Эмили, и в её голосе не было ни капли той легкомысленности, с которой обычно говорят о любви. Это была правда. Голая, неприкрытая, тяжелая правда. — Для неё Сет — это всё, что осталось от прежнего мира. От того времени, когда она была просто девочкой, а не воином. Когда она верила в счастье, а не пыталась существовать. Она перевела взгляд на меня, и я увидела в её глазах отражение собственной боли. Своей собственной усталости. — Мы — женщины стаи — несем на себе особую ношу, — продолжила Эмили. — Мы не деремся на поле боя. Мы не сражаемся с врагами в открытую. Но мы держим их сердца в своих руках. Каждую секунду. Каждую минуту. Мы — причина, по которой они возвращаются домой. Мы — причина, по которой они вообще хотят выжить. И иногда… иногда это намного тяжелее, чем любой бой. Она коснулась моей щеки свободной рукой. Её кожа была прохладной и нежной — такой нежной, что у меня перехватило дыхание. Я закрыла глаза на секунду, позволяя себе просто чувствовать это прикосновение. Просто быть здесь. Просто быть живой. — Не давай страху победить тебя, — прошептала Эмили. — Пол чувствует твоё состояние. Ты же знаешь эту связь — она работает в обе стороны. Твой страх становится его страхом. Твоя паника — его паникой. Будь для него якорем, Аяна. Как я стараюсь быть для Сэма. Как Лиа старается быть для Сета, даже если сама этого не осознает. — Я стараюсь, — прошептала я в ответ. Голос сорвался, превратившись в хриплый выдох. — Но иногда… иногда кажется, что мир просто разваливается на части. Что всё, к чему я прикасаюсь, рассыпается в пыль. Что я не справлюсь. Что я недостаточно сильная. Недостаточно быстрая. Недостаточно… — Тш-ш-ш, — Эмили прижала палец к моим губам, останавливая этот поток самоуничтожения. — Ты ровно настолько сильная, насколько нужно. Ты здесь. Ты дышишь. Ты борешься. Этого достаточно. Этого всегда достаточно. Я открыла глаза и посмотрела на неё. В её взгляде не было жалости. Только понимание. Только принятие. Только та безусловная любовь, которая делала её сердцем нашей стаи. — Спасибо, — выдохнула я. — Не за что, дорогая, — улыбнулась она. Когда мы вошли в дом Эмили, теплый, золотистый свет заливал уютную гостиную, наполняя её ароматом свежей выпечки и хвойных веток. Этот запах ударил в меня с такой силой, что на мгновение я забыла, где нахожусь. Забыла о Вольтури, о тумане, о страхе, который преследовал нас последние дни. На одно короткое, обманчивое мгновение я снова стала просто девушкой, зашедшей в гости к подруге. Мой взгляд скользнул к дивану, где сидели Сэм и Пол, о чем-то тихо переговариваясь. Их лица были серьезными — та особая серьезность, которая появляется у мужчин, когда они обсуждают вещи, от которых хочется спрятаться. Их голоса — приглушенными, почти шепотом, хотя в этом доме не было чужих ушей. И я почувствовала, что за их разговором скрывается нечто большее, чем просто обычные рассуждения о дне. Что-то, о чем они не хотели говорить при нас. Что-то, от чего хотели нас защитить. Сэм, заметив меня, поднял голову. Его взгляд, обычно такой строгий и бескомпромиссный — взгляд человека, который несет на своих плечах ответственность за целую стаю, — на мгновение смягчился. Он кивнул, приветствуя меня коротким, скупым движением, а затем его глаза вновь вернулись к Эмили, которая в этот момент вошла в гостиную, неся поднос с дымящимся чаем. И в этом взгляде было всё. — Дорогая, — голос Сэма, когда он обращался к Эмили, всегда менялся. Это было похоже на чудо, на маленькое волшебство, которое происходило на моих глазах каждый раз. Из властного и жесткого, того самого голоса, которому подчинялись самые буйные волки стаи, он становился мягким, полным нежности и какой-то почти пугающей хрупкости. Будто он боялся, что если скажет слишком громко, слишком резко, то она может рассыпаться. Он поднялся с дивана и подошел к ней, забирая поднос из её рук. Его огромные ладони — ладони, способные разорвать сталь, — были так осторожны, так бережны, словно он держал не фарфор, а саму её душу. Эмили улыбнулась ему — той тихой, понимающей улыбкой, которая, казалось, принадлежала только им двоим. Она коснулась его щеки — легко, почти невесомо, — и в этом прикосновении было столько любви, столько невысказанного утешения, что у меня перехватило дыхание. В этот момент я видела не Альфу и его спутницу. Не вожака стаи и женщину, которую он однажды ранил в приступе неконтролируемой ярости. Я видела двух людей — нет, не людей, нечто большее, — чьи души были сплетены воедино так тесно, что уже невозможно было понять, где заканчивается один и начинается другой. Два якоря, удерживающих друг друга на плаву в бушующем море, которое с каждым днем становилось всё опаснее. — Спасибо, — прошептал Сэм, и в его глазах, которые только что были твердыми, как гранит, промелькнула тень. Тень усталости и боли, которую он старался скрыть от всех. От стаи. От Пола. Даже от себя самого. Я поняла. Я вдруг увидела это так ясно, будто он произнес это вслух. Эта усталость была не от физических тренировок, не от бессонных ночей, проведенных в патрулях. Это была усталость от груза ответственности за каждую жизнь. За каждого из «мальчишек», как называла их Эмили. За Сета, который еще слишком молод, чтобы умирать. За Эмбри, разрывающегося между долгом и сердцем. За Пола, который нашел любовь только для того, чтобы бояться её потерять. За Лию, которая так долго была одна. Сэм был готов умереть за них. Я знала это так же точно, как знала, что океан соленый. Но умирать было легко. Жить с мыслью, что кто-то из них может не вернуться, — вот что было невыносимо. И эта невыносимость читалась сейчас в его глазах, в том, как он смотрел на Эмили, ища в ней спасения от собственных мыслей. Пол, сидящий на диване, не произнес ни слова. Но его взгляд встретился с моим, и в этом взгляде я прочла всё. Всё, что он не мог сказать вслух при Сэме, при Эмили, при этом хрупком спокойствии, которое мы все так отчаянно пытались сохранить. Моё собственное тело, казалось, засветилось его эмоциями. Я чувствовала его облегчение — такое острое, почти болезненное, — от того, что я вернулась целой и невредимой. Я чувствовала его ревность — глупую, иррациональную, но такую человеческую — к моему долгому отсутствию, к часам, проведенным без него. И я чувствовала его страх. Тот неизменный, постоянный страх за меня, который теперь стал фоном нашего общего существования, тихой нотой, звучащей всегда, даже в самые счастливые моменты. Я лишь слегка кивнула ему, давая знать, что я всё понимаю. Что я чувствую то же самое. Что я здесь. Что я никуда не уйду. Эмили взяла меня за руку и повела на кухню. И как только мы переступили порог, я забыла о том, как дышать. Здесь царил организованный хаос. Это было единственное слово, которое приходило на ум, когда я смотрела на этот стол. Он был завален — нет, не завален, а аккуратно, методично покрыт — медикаментами, бинтами, флягами с водой, протеиновыми батончиками, мужскими футболками, запасными штанами, носками, фонариками, спичками, веревками. Всё было разложено по категориям, по размеру, по назначению. Словно Эмили готовилась не к одной битве, а к целой войне. Она работала быстро и сосредоточенно, её руки мелькали в воздухе, сортируя, укладывая, проверяя. Я смотрела на эти руки и не могла отвести взгляд. — Нужно, чтобы у каждого было всё необходимое, — тихо проговорила она, даже не поднимая головы. Её пальцы ловко раскладывали энергетические батончики в водонепроницаемые сумки, по два в каждую, ровными рядами. — В холоде и без еды они не смогут сражаться в полную силу. Организм тратит слишком много калорий на обогрев, и если не восполнять запасы, реакция замедляется. А замедленная реакция в бою — это смерть. Она говорила это так спокойно, так буднично, будто обсуждала рецепт пирога. Но я слышала другое. Я слышала, как она провела бессонные ночи, изучая всё, что можно было изучить. Как она читала статьи о выживании в экстремальных условиях, консультировалась с врачами, выспрашивала у Сэма детали того, что происходит с телом волка во время трансформации. Всё для того, чтобы её мальчики были в безопасности. Чтобы у них был хоть какой-то шанс. Я опустила взгляд на её руки. И замерла. Они были покрыты шрамами. Я знала об этом, конечно. Все знали историю Эмили и Сэма. Знали о том дне, когда он впервые потерял контроль, когда ярость взяла верх над любовью, и его руки — те самые руки, которые сейчас так бережно держали фарфоровый поднос, — изуродовали её лицо и тело навсегда. Старые, белесые линии изрезали её кожу, как карта пережитых страданий. Они тянулись от запястий к локтям, прятались под рукавами, напоминая о том, что любовь может быть опасной. Но сегодня я увидела другие шрамы. Они были мельче. Свежее. Тонкие красные полоски на подушечках пальцев, порезы на костяшках, которые уже заживали, но ещё не успели побелеть. Я догадалась, откуда они взялись. Нервное напряжение. Бессонные ночи, когда пальцы сами сжимаются в кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони. Когда дрожь становится такой сильной, что можно порезаться о край бумаги, о крышку консервной банки, о собственную кожу. Иногда её пальцы, так умело и точно пакующие бинты, начинали мелко дрожать. Совсем чуть-чуть — настолько, что обычный человек, наверное, не заметил бы. Но я замечала. Я видела, как Эмили тут же прижимала их к столу, придавливала всей тяжестью тела, пытаясь унять эту предательскую слабость. Как она сжимала их в кулаки, прятала под столом, делала вид, что ничего не происходит. В её глазах, когда она смотрела на стопки одежды или на ряды бинтов, читалась та же самая боль, что и в глазах Сэма, когда он смотрел на неё. Тот же самый страх. Та же самая безысходность. Я вдруг отчетливо поняла то, что, наверное, знала всегда, но не позволяла себе осознать до конца. Эмили — это не жена Альфы. Не просто женщина, которая живет с вожаком стаи и печет пироги для голодных мальчишек. Она была сердцем и душой стаи. Она не бежала по лесу на четырех лапах, не вступала в схватки с врагами, не разрывала глотки тем, кто угрожал её семье. Но её битва была не менее жестокой. Возможно, даже более жестокой. Она была тылом. Местом, куда можно вернуться. Светом в окне, который видно издалека. Голосом, который шепчет: «Всё будет хорошо», даже когда сердце разрывается от страха. Она принимала в себя чужую боль, чужой страх, чужие сомнения — и отдавала взамен уверенность, спокойствие, надежду. Она была губкой, впитывающей всё темное, чтобы её мальчики могли идти в бой со светлыми душами. И эта роль убивала её. Медленно, но верно. — Устала? — спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно более спокойно. Без жалости. Без той фальшивой заботы, которую так легко распознать. Эмили лишь покачала головой, не отрываясь от своей работы. Её пальцы продолжали двигаться — укладывать, сортировать, проверять. Механически. Автоматически. Как заведенные. — Всё будет хорошо, Аяна, — сказала она, и я услышала в её голосе то, чего не слышала раньше. Не уверенность. Не знание. Не ту спокойную мудрость, которая всегда была её визитной карточкой. — Мы справимся. Мы всегда справлялись. Это была надежда. Отчаянная, цепляющаяся за соломинку надежда. Я понимала. Я понимала, что она старается быть сильной не только для себя. Для Сэма, который ищет в ней спасение от собственных кошмаров. Для стаи, которая смотрит на неё как на символ нормальной жизни, той самой, которая была до всего этого безумия. Для меня, придедшей сюда за утешением, а нашла вместо этого ещё одну разбитую душу. Я шагнула к ней и положила свою руку поверх её дрожащих пальцев. Они замерли под моим прикосновением — такие холодные, напряженные. — Эмили, — тихо сказала я, заглядывая ей в глаза. — Ты не одна. Она подняла на меня взгляд. И впервые за всё время, что я её знала, я увидела в этих глазах слезы. Не пролитые — Эмили тоже не плакала, как и Лиа, — но стоящие у самого края, готовые сорваться в любую секунду. — Я знаю, — прошептала она. — Поэтому я и держусь. Мы стояли так, две женщины посреди организованного хаоса, держась за руки, и каждая из нас черпала силу в другой. Я думала о Поле, о его страхе, о его любви. Эмили думала о Сэме, о его грузе, о его нежности. И где-то в лесу Лия думала о Сете, о его юности, о своей готовности умереть за него. Мы были разными. Но нас объединяло одно: мы любили. И эта любовь была единственным оружием, которое не подводило никогда. Кухня Эмили была островком тепла. Я цеплялась за это ощущение, как утопающий цепляется за обломок кораблекрушения. Запах сушеных трав — мяты, ромашки, чего-то ещё, что я не могла опознать, но что неизменно ассоциировалось у меня с домом, — смешивался с ароматом свежей выпечки и легкой горчинкой кофе. Здесь было уютно. Здесь было безопасно. Здесь, в этом маленьком пространстве, освещенном теплым золотым светом, можно было на мгновение забыть о том, что ждало нас снаружи. Но для меня этот уют внезапно стал прозрачным. Мой слух, всё еще непривычно острый и чуткий после обращения — проклятие и благословение одновременно, — непроизвольно настроился на звуки снаружи. Я не хотела этого. Я отчаянно пыталась сосредоточиться на мерном стуке сердца Эмили, но мои уши, предатели, уже уловили то, чего не должны были слышать. Низкий рокот голосов на веранде. Голос Сэма, обычно твердый, как скалы Ла-Пуш, которые веками стояли на страже этого побережья, сейчас звучал по-другому. В нем появилась хриплая, почти надломленная нота — та самая, которую мог расслышать только другой волк. Только тот, кто знал, каково это — нести на своих плечах груз, способный раздавить кого угодно. Я кожей чувствовала вибрацию его слов сквозь деревянные стены. Древнее дерево, впитавшее в себя столько историй, сейчас передавало мне чужую боль с беспощадной точностью. — Пол, послушай меня внимательно, — пророкотал Сэм. Я замерла, сжимая в руках упаковку стерильных салфеток так сильно, что пластик жалобно хрустнул. Эмили уже отошла к сумкам, вновь принявшись за работу. — Поле боя — это хаос. Ты знаешь это не хуже меня. И если... если я не выйду из него, ответственность ляжет на тебя. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Я перестала дышать. Эмили что-то тихо напевала себе под нос, явно пытаясь успокоиться таким образом, укладывая вещи в сумку — очередную, третью по счету. Её неосведомленность в этот момент показалась мне самой болезненной вещью на свете. Она была так близко. Всего в нескольких метрах от человека, который прямо сейчас, на холодном ветру, планировал свою смерть и её жизнь после неё. И она ничего не знала. — О чем ты говоришь, Сэм? — Голос Пола был резким, в нем слышалось яростное отрицание. Я представила его лицо — сведенные скулы, сжатые челюсти, глаза, в которых разгорается тот самый огонь, который делал его самым непредсказуемым волком в стае. Он не хотел этого слышать. Он не хотел представлять мир, в котором Сэм Улей — их незыблемая скала, их вожак, их совесть — может пасть. — Ты Альфа, — добавил Пол, и в этом слове было всё: отрицание, мольба, попытка вернуть Сэма в реальность, где такие разговоры просто невозможны. — Я говорю о том, что должно быть сделано, — отрезал Сэм, и в его тоне проступила та самая стальная воля, которая заставляла всю стаю склонять головы. Та самая, которую я слышала, когда он отдавал приказы на тренировках. Та самая, которой невозможно было перечить. — Если я упаду, ты возглавишь то, что останется. Ты поведешь их дальше. Ты не дашь стае развалиться, ты слышишь меня? Квил, Коллин, Брэйди — они будут смотреть на тебя. Лиа будет смотреть на тебя. Сет. Аяна и другие. Пауза. Тяжелая, как свинцовое одеяло. — И Эмили, — голос Сэма дрогнул. Впервые за всё время, что я его знала, голос вожака дрогнул. — Пол, клянись мне, что позаботишься о ней. Что она никогда не останется одна. Что ты защитишь её любой ценой. Наступила тишина. Такая тяжелая, что, казалось, сам воздух в доме стал гуще. Я почти физически чувствовала, как он давит на легкие, на плечи, на душу. Я почти видела, как Пол стоит там, на холодном ветру, глядя в глаза своему вожаку. Как ветер треплет его волосы, как туман оседает на ресницах, как его руки сжимаются в кулаки от бессилия перед жестокостью этого мира. В этом моменте не было политики или жажды власти. Не было того, что обычно движет мужчинами в разговорах о преемственности. Была только первобытная, мужская скорбь человека, который осознает, что может оставить свою женщину одну в разваливающемся мире. — Клянусь, Сэм, — голос Пола прозвучал глухо и торжественно. Как клятва на алтаре. Как последнее слово умирающего. В нем не было ни капли сомнения, ни грана колебания. — На своей крови, на своей жизни. Я сделаю всё, как ты сказал. Стая не распадется. И Эмили будет под моей защитой, пока я дышу. Я почувствовала, как по моей щеке поползла одинокая слеза. Горячая. Обжигающая. Как след от удара, который оставляет синяк на коже, только этот синяк остался на сердце. Сэм не просто отдавал приказ. Он не готовился к худшему. Он признавал свою смертность. Он, который всегда казался нам вечным, незыблемым, несокрушимым, — сейчас распределял обломки своего будущего. Своей любви. Своей жизни. Я думала о том, что чувствует человек, когда планирует собственную смерть. Когда говорит с другом о том, что будет после. Когда просит защитить ту, ради которой готов умереть, потому что сам уже не сможет. — Аяна? Голос Эмили ворвался в мои мысли, как свет фар в ночной темноте. Я вздрогнула так сильно, что чуть не выронила салфетки. Она подняла голову, заметив мою неподвижность. Её глаза — такие добрые, такие заботливые, такие полные любви ко всем нам — смотрели на меня с легким беспокойством. — Всё в порядке? — спросила она, и в её голосе была та самая нежная забота, от которой хотелось расплакаться. Которая делала её матерью для всей стаи. Которая заставляла нас всех возвращаться в этот дом снова и снова. Я быстро, почти судорожно, смахнула слезу тыльной стороной ладони. Пока она не успела сорваться с подбородка. Пока Эмили не увидела её. Пока не поняла. Моё сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, бьющаяся о прутья клетки. Я не могла позволить ей увидеть мою слабость. Я не могла позволить ей даже заподозрить, о чем говорят мужчины за дверью. Не здесь. Не сейчас. Не тогда, когда она с таким трудом держится, когда её руки дрожат над сумками с бинтами, когда она вкладывает всю свою душу в подготовку к битве, которую не может контролировать. — Да, — я выдавила из себя улыбку. Боже, эта улыбка. Она должна была выглядеть естественно. Она должна была выглядеть спокойно. Она должна была обмануть Эмили, которая видела нас всех насквозь. Мои губы едва слушались. — Просто... пыль попала в глаз, — я моргнула для убедительности, отводя взгляд к столу. — Давай я помогу с этими флягами, кажется, мы еще не упаковали воду для Квила. Я потянулась к столу, хватая первую попавшуюся флягу, стараясь, чтобы мои руки не дрожали так же сильно, как руки Эмили минуту назад. Сосредоточиться на движении. На простом, механическом действии. На том, что можно контролировать. Мы продолжали собирать сумки. Две женщины посреди организованного хаоса. Одна из которых знала слишком много — слышала то, что не должна была слышать, знала то, что не должна была знать. Другая была смыслом жизни для человека, готового пойти на смерть, и даже не подозревала, что прямо сейчас, в нескольких метрах от неё, её жених просил друга позаботиться о ней в мире, где его самого уже не будет. Я смотрела на Эмили. На то, как она аккуратно складывает футболки, разглаживая каждую складку. На то, как она проверяет каждую флягу, убеждаясь, что крышка закручена плотно. На то, как она пересчитывает бинты, шевеля губами. Она была так прекрасна в своей заботе. Так уязвима в своей силе. Так невероятна в своей любви. И я, неожиданно для себя, осознала то, что, наверное, должна была сделать раньше. Сэм не был холодным. Он не был тем бесстрастным лидером, каким казался со стороны. Он был самым живым из нас. Самым любящим. Самым человечным. Потому что только человек, который любит настолько сильно, способен планировать безопасность любимой в мире, где его самого уже не будет. Только тот, для кого чья-то жизнь дороже собственной, может просить друга о такой клятве. А Пол... Мой Пол. Который только что принял на свои плечи груз целого народа. Который только что поклялся защищать не только меня, но и Эмили, и всю стаю, если Сэма не станет. Который, не колеблясь ни секунды, сказал «да» на самую страшную просьбу в своей жизни. Я гордилась им. И боялась за него. И любила его так сильно, что это чувство грозило разорвать меня изнутри. Я продолжала упаковывать вещи, натягивая маску спокойствия. Мои руки двигались автоматически: фляга в сумку, бинты рядом, батончики сверху. Ритм, который успокаивал. Действия, которые не требовали мыслей. Но внутри меня кричало осознание. Затишье заканчивалось. Я чувствовала это кожей. Чувствовала в том, как туман сгущался над океаном. В том, как птицы замолкали задолго до заката. В том, как стая собиралась теснее обычного, будто ища защиты друг в друге. Война приближалась. И цена этого затишья, этой короткой передышки, была выше, чем я когда-либо могла себе представить. — Аяна, — голос Эмили снова вырвал меня из мыслей. — Ты уверена, что с тобой всё хорошо? Ты какая-то бледная. Я подняла на неё глаза. На её изуродованное, но такое прекрасное лицо. На её шрамы — напоминание о том, что любовь может ранить. На её улыбку — доказательство того, что любовь может исцелить. И я сделала единственное, что могла сделать в этот момент. Я улыбнулась ей. По-настоящему. Искренне. От всего сердца. — Всё хорошо, Эмили, — сказала я, и в этот раз мои слова не были ложью. — Просто... я очень рада, что ты у нас есть. Она моргнула, удивленная неожиданной нежностью. А потом её лицо осветилось той самой улыбкой, ради которой Сэм Улей был готов умереть. — Иди сюда, — сказала она, раскрывая объятия. Я шагнула к ней, позволяя себя обнять. Позволяя её теплу согреть меня. Позволяя её силе стать моей.