Choice

Больше всего мне хочется стать таким человеком, который сумел бы сделать мир немного лучше. Это было бы самое лучшее. Но я не знаю, можно ли этого добиться. Я не знаю, что нужно делать, чтобы улучшить мир. Я не уверен, что для этого достаточно улыбаться каждому встречному.

Эрленд Лу

«Наивно. Супер»

Лес дышал холодом, притаившимся в густых зарослях папоротника, и запахом прелой хвои, которая успела подмерзнуть за ночь. Небо над Ла-Пуш затянуло плотным слоем серого свинца, обещавшим снег. Тяжелые, низкие облака давили на верхушки деревьев, и весь мир казался застывшим в ожидании. В ожидании первого снега. В ожидании завтрашнего дня. В ожидании конца. Я чувствовала землю каждой подушечкой бурых лап. В теле волка всё было иначе. Мир не был картинкой — он был симфонией. Симфонией запахов и вибраций, звуков и ощущений, которые обрушивались на меня со всех сторон, создавая объемную, дышащую реальность. Я слышала, как бьется сердце землеройки под корнями старого кедра в пятидесяти футах от меня. Маленькое, частое, испуганное — оно отстукивало ритм жизни, которой я могла бы коснуться одним движением лапы. Я слышала, как шелестит ветер в верхушках деревьев в милях отсюда — высоко, над самыми кронами, где он гулял свободно, не встречая препятствий. Я чувствовала запах океана — соленый, тяжелый, смешанный с йодом и водорослями. Он доносился даже сюда, в глубину леса, напоминая о том, что границы нашего мира размыты. Я чувствовала тепло земли под лапами — странное, живое тепло, которое не остывало даже в декабре. Будто сама планета дышала, согревая нас снизу. Но сильнее всего я чувствовала его. Пол стоял в нескольких саженях от меня. Его огромный серый волк казался еще массивнее на фоне заиндевевших кустов. Шерсть его была густой, плотной, с более темными подпалинами на спине и холке. Он стоял неподвижно, как изваяние, и только легкое подрагивание мышц под шкурой выдавало колоссальное напряжение, которое он сдерживал. В обычном состоянии Пол был воплощением хаоса. Его мысли в стайном канале всегда искрили яростью, нетерпением и дикой энергией. Он был ураганом, который не мог усидеть на месте, который вечно рвался в бой, который жил на пределе своих возможностей. Я привыкла к этому шуму в его голове. Привыкла к вспышкам гнева, которые тут же сменялись волнами нежности. Привыкла к тому, что его мысли громче всех, ярче всех, быстрее всех. Но сегодня… Сегодня в его сознании царила пугающая, ледяная тишина. Это было похоже на замерзшее озеро. Гладкое, непроницаемое, скрывающее под собой глубину, о которой страшно было думать. Ни одной мысли, ни одной эмоции не прорывалось наружу. Только тишина. Только контроль. Только холодная, расчетливая сосредоточенность. — Снова, — прозвучал его голос в моей голове. Он был лишен привычного рычания. Лишен той теплоты, которая появлялась, когда он обращался ко мне. Лишен всего, кроме стали. Теперь это был голос стратега. Холодный и расчетливый. Голос человека, который готовится к войне и не может позволить себе роскошь быть мягким. — Ты слишком открываешь шею, когда уходишь вправо. Вампир не промахнется. Он не человек, Аяна. Он быстрее, чем ты можешь себе представить. И если ты оставишь ему хоть миллиметр пространства, он войдет в него и разорвет тебя. Я оскалила зубы, чувствуя, как шерсть на загривке встает дыбом. Это был не вызов. Это была попытка справиться с собственным страхом. Я была моложе. Меньше. Намного неопытнее. Каждое мое движение казалось мне быстрым — я чувствовала, как ветер свистит в ушах, как земля уходит из-под лап, как мышцы работают с той мощью, о которой я не могла и мечтать в человеческом теле. Но для Пола я была медлительной. Он видел каждую мою ошибку задолго до того, как я ее совершала. Он просчитывал траектории, предугадывал движения, анализировал каждую мелочь. Мы сошлись в центре небольшой поляны. Пол не нападал в полную силу — он сдерживался, дозировал свою мощь, чтобы не покалечить меня. Но его присутствие давило на меня, как гранитная скала. Как будто сам воздух вокруг него становился тяжелее, плотнее, труднее для дыхания. Я заметила, что он перестал «вспыхивать». Раньше любая моя ошибка вызвала бы у него всплеск раздраженного рычания. Он бы закатил глаза, фыркнул, отпустил бы какую-нибудь колкость в мой адрес. Но сейчас его движения были скупыми и точными. Экономичными. Смертоносными. В его глазах — глубоких, карих, даже в обличии волка — я видела не ярость. Я видела парализующий, смертоносный страх. Он боялся не за себя. Он никогда не боялся за себя. Свою жизнь он был готов отдать в любую секунду, если это спасет кого-то из стаи. Он боялся, что его силы не хватит. Что он не успеет научить меня всему, что знает сам. Что я выйду на то поле неподготовленной. Что его любовь, его забота, его бесконечные тренировки окажутся бесполезными перед холодной жестокостью Вольтури. Этот страх жил в нем каждую секунду. Он сжирал его изнутри, превращая моего горячего, живого Пола в это ледяное, непроницаемое существо. — Смотри внимательно, — его мысль коснулась моей, тяжелая и серьезная. — Этот прием я выучил, когда мы сражались с армией новообращенных. Тогда нам помогали Каллены. Джаспер показал это Сэму, а я запомнил. Я замерла. Пол редко вспоминал те времена. Ту битву, когда Виктория вела на нас своих новорожденных монстров. Для него это были моменты чистой бойни — хаос, кровь, крики и тела, разлетающиеся на куски. Он не любил об этом говорить. Не любил вспоминать. И сейчас, когда он сам поднял эту тему, я поняла, насколько все серьезно. Он начал движение. Медленно. Предельно медленно, чтобы я могла проследить каждую деталь. Чтобы ни одна мелочь не ускользнула от моего внимания. Он имитировал бросок вампира — неестественно низкий, стремительный, нацеленный на подколенные сухожилия. В его движении не было ничего волчьего. Это была точная копия того, как атакуют они — существа, для которых гравитация — лишь рекомендация. Я смотрела, затаив дыхание. А затем, в тот момент, когда я ожидала столкновения, он сделал резкий, почти акробатический разворот на передних лапах. Он использовал инерцию противника — ту самую, с которой вампир несется на тебя, — и обернул её против него самого. В одно мгновение он оказался сверху. Его челюсти сомкнулись в воздухе ровно там, где должно было находиться основание черепа — единственное уязвимое место бессмертных. Я смотрела и не верила своим глазам. Это не было похоже на волчью драку. Это было убийство. Чистое, эффективное, просчитанное до миллиметра. В этом приеме не было ни грамма лишнего движения, ни капли потраченной впустую энергии. Только смерть. — Откуда… — начала я, но осеклась. Мысль повисла в воздухе, не оформленная до конца. Я и так знала ответ. Оттуда. Из того ада. Из той битвы, где каждый из них научился убивать или умирать. — Это неважно, — отрезал он. Его волчье тело подрагивало под шкурой. Мышцы перекатывались под плотной шерстью, выдавая колоссальное напряжение. Он сдерживал себя из последних сил, чтобы не сорваться, не броситься на меня, не начать драться всерьез. — Важно, чтобы ты это повторила. — Его голос в моей голове звучал как приказ. — Если их будет больше одного… если я не успею к тебе… ты должна сломать их первыми. «Сломать». Не убить. Сломать. Словно они были механизмами, которые можно вывести из строя. Я кивнула — насколько это было возможно в волчьем теле — и приготовилась. Мы начали снова. Сначала медленно. Я повторяла его движения, стараясь уловить каждую деталь. Поворот, разворот, захват. Поворот, разворот, захват. Снова и снова. Пол молчал. Ни одной мысли не просачивалось из его сознания. Только контроль. Только наблюдение. Только холодная, беспристрастная оценка каждого моего движения. — Быстрее, — приказал он. Я ускорилась. — Еще. Я ускорилась еще. — Ты все еще много думаешь. Не думай. Делай. Я перестала думать. Позволила телу двигаться самому, позволила инстинктам взять верх. Поворот. Разворот. Захват. Поворот. Разворот. Захват. Мои мышцы горели. Легкие обжигал морозный воздух. Лапы скользили по подмерзшей земле, но я не останавливалась. — Хорошо, — сказал Пол, когда я в очередной раз выполнила прием. — Еще раз. Я сделала еще раз. — Еще. И еще. — Еще. И еще. Мы тренировались до тех пор, пока мои мышцы не превратились в горящий свинец. Каждое движение давалось с трудом, каждое усилие отзывалось болью во всем теле. Я чувствовала, как дрожат лапы, как подкашиваются ноги, как мир начинает плыть перед глазами. Но я не останавливалась. Потому что каждый раз, когда я хотела сдаться, я вспоминала его лицо. Его глаза. Тот страх, который он так отчаянно пытался скрыть. И я продолжала. Снова и снова Пол заставлял меня повторять этот странный, вампирский прием. Пока он не встроился в мои инстинкты наравне с дыханием. Пока я не перестала думать о том, что делаю. Пока тело само не начало двигаться в нужном ритме. — Достаточно, — сказал он наконец. Я остановилась, тяжело дыша. Пар вырывался из пасти густыми клубами, оседая инеем на шерсти. Мы стояли друг напротив друга, два огромных волка посреди заснеженного леса. Между нами было всего несколько футов, но я чувствовала расстояние иначе. Я чувствовала ту пропасть, которая разделяла нас — между его опытом и моей неопытностью, между его страхом и моей решимостью. А потом он подошел ко мне. Медленно. Осторожно. Так, будто я могла разбиться от одного его движения. Он уткнулся носом в мою шею, прямо туда, где под густой шерстью билась жилка. И замер. В этом жесте было столько отчаяния, что я невольно зажмурилась. Через наш ментальный канал хлынули образы. Те самые, которые он пытался скрыть весь день. Которые прятал за этой ледяной стеной контроля. Заснеженное поле. Белое, бескрайнее, безжизненное. Бледные лица Вольтури — мраморные, непроницаемые, с глазами цвета запекшейся крови. И я. Я лежала на снегу. Неподвижная. Тихая. Снежинки падали на мои волосы, на мое лицо, на мои закрытые глаза. Я видела этот образ его сознанием. Чувствовала ту боль, с которой он на него смотрел. Тот ужас, который разрывал его изнутри. — Я не позволю этому случиться, — поклялась я. Слова прозвучали в моей голове тихо, но твердо. Как клятва. Как обещание. Как та истина, которую не может поколебать ничто. Я прижалась к его мощному плечу, чувствуя, как дрожит его тело. Как под шкурой бьется его сердце — быстро, сильно, испуганно. — Ты меня слышишь? — спросила я. — Я не позволю. Он молчал. Просто стоял, уткнувшись носом в мою шею, и вдыхал мой запах. Наверное, запоминал. На случай, если… Я отогнала эту мысль. Не сейчас. Не здесь. — Пол, — позвала я. Он поднял голову и посмотрел на меня. В его глазах больше не было льда. Только боль. Только любовь. Только тот самый страх, который он так долго прятал. — Я люблю тебя, — сказала я. — И я вернусь. Слышишь? Я вернусь. Он моргнул, и я увидела, как по его шерсти скатилась капля — то ли растаявший иней, то ли слеза. — Тогда забудь о милосердии, Аяна, — его голос в моей голове стал едва слышным шепотом. Шепотом, в котором было больше боли, чем в любом крике. — На том поле не будет людей. Пойми это. Запомни это. Вбей себе в голову так глубоко, чтобы это стало частью тебя. Он отстранился, чтобы видеть мои глаза. — Там будут только хищники. Хищники, которые не знают жалости. Которые не знают сомнений. Которые существуют тысячелетия и пережили все войны, которые только можно себе представить. Он сделал паузу, и я чувствовала, как тяжело ему говорить это. — И те, кто хочет дожить до рассвета. — Его голос окреп. — Это мы. Это ты. Это я. Это Сет. Это Лия. Это все, кто будет стоять рядом с тобой. — Я поняла, — сказала я. — Ты должна быть быстрее их. Хитрее них. Безжалостнее их. — Он не останавливался. — Если ты замешкаешься — ты умрешь. Если ты пожалеешь — ты умрешь. Если ты хоть на секунду забудешь, что они не люди, а машины для убийства — ты умрешь. — Я поняла, — повторила я громче. — Аяна, — он придвинулся ближе, касаясь носом моего носа. — Я не переживу, если с тобой что-то случится. Ты понимаешь? Не переживу. Я смотрела в его глаза и видела в них всю его душу. Всю ту бездну любви, которую он носил в себе. Всю ту уязвимость, которую он так тщательно скрывал за маской крутого волка. — Я знаю, — прошептала я. — Поэтому я вернусь. И ты вернёшься, мы все вернёмся, Пол. Мы стояли так посреди леса, два волка, прижавшись друг к другу, и мир вокруг нас замер. Ветер стих. Снег перестал кружить. Даже деревья, кажется, перестали скрипеть, уважая наш момент. — Знаешь, — вдруг сказал Пол, и в его голосе мелькнуло что-то похожее на прежнего, живого Пола. — Если бы кто-то сказал мне год назад, что я буду стоять в лесу и обсуждать с девушкой, как убивать вампиров, я бы рассмеялся этому идиоту в лицо. Я фыркнула — почти по-человечески. — А если бы кто-то сказал мне, что я буду этой девушкой, я бы вызвала санитаров. — Хорошо, что мы не слушаем идиотов, — усмехнулся он. — Хорошо, — согласилась я. Лес вокруг нас постепенно возвращался в свое привычное состояние. Звуки, до этого приглушенные моим волчьим слухом, вновь обретали человеческие пропорции. Где-то далеко закаркала ворона — резко, пронзительно, совсем не так, как я слышала её минуту назад, когда каждое перышко в её крыльях было для меня отдельной нотой в лесной симфонии. Ветки шелестели тише, словно устав от собственного движения. Сердце землеройки под корнями кедра исчезло из моего восприятия, оставив после себя только память о том, каково это — слышать жизнь во всех её проявлениях. Ощущение всемогущества улетучилось, сменяясь привычной тяжестью человеческого тела и пронзительным холодом декабрьского воздуха. Воздух кусал кожу тысячами маленьких иголок. Я чувствовала каждый градус этого мороза, каждое дуновение ветра, каждую снежинку, которая, кружась, опускалась на мои обнаженные плечи. Человеческая кожа была такой уязвимой, такой тонкой, такой… неправильной после плотной, теплой шкуры волка. Я нырнула в густые заросли папоротника, где заранее спрятала свои вещи. Папоротник был сухим и колючим, его замерзшие листья царапали кожу, но я не обращала внимания. Руки дрожали — то ли от тренировки, то ли от перенапряжения, то ли от всего сразу. Я судорожно натянула на себя шорты, борясь с непослушной тканью и собственными пальцами, которые отказывались работать быстро. Кожа мгновенно покрылась мурашками. Тысячи маленьких бугорков, которые делали меня похожей на ощипанную курицу. Я ненавидела это чувство — эту беззащитность, которая наступала сразу после превращения. В обличии волка я была сильной, быстрой, почти неуязвимой. А потом возвращалась в человеческое тело и вспоминала, каково это — быть просто мясом. Натянув футболку, потянулась к кроссовкам. Я возилась со шнурками, проклиная свои непослушные пальцы, и чувствовала на себе взгляд Пола. Тяжелый. Обжигающий. Почти физически ощутимый сквозь листву. Я знала этот взгляд. Знала каждое его значение — от «я голоден» до «я зол» и до «я хочу тебя». Но сегодня в нем было что-то другое. Что-то, от чего по моей спине пробежал жар, не имеющий отношения ни к морозу, ни к физическому влечению. Что-то похожее на прощание. Я отогнала эту мысль, как только она появилась. Завязала шнурки узлом, который потом придется развязывать полчаса, и вышла из зарослей. Он стоял на поляне, уже одетый в свои неизменные обрезанные шорты. Несмотря на мороз. Несмотря на ветер. Несмотря на то, что температура воздуха давно перевалила за ноль и уверенно ползла вниз. Нас это давно не волновало. Его тело было совершенным — я не могла не замечать этого, даже сейчас, когда мысли были заняты другим. Широкие плечи, узкие бедра, рельефные мышцы, которые перекатывались под кожей при каждом движении. Каждая линия его тела была создана для движения, для силы, для защиты. Его волосы были всклокочены после превращения — темные, влажные, они падали на лоб, делая его моложе и одновременно опаснее. Глаза — карие, глубокие, с золотистыми искрами, которые появлялись только после тренировки — смотрели на меня с той особенной интенсивностью, от которой у меня подкашивались колени. А на губах играла та самая дерзкая ухмылка. Та, которую я ненавидела и любила одновременно. Та, которая говорила: «Я знаю, что я крутой, и ты это знаешь». Та, которая обычно выводила меня из себя и заставляла сердце биться чаще. Он смотрел на меня так, будто видел впервые. С жадным, нескрываемым интересом. С голодом, который не имел ничего общего с едой. С той особенной мужской оценкой, от которой по моей спине пробежал жар, не имеющий отношения к температуре воздуха. Я вдруг остро осознала, как я, наверное, выгляжу со стороны. Растрепанная после превращения, с щеками, раскрасневшимися от мороза и смущения, в этой дурацкой футболке, которая была мне велика раза в два. — Ну что, ученица, — протянул он, и в его голосе промелькнули искры привычного высокомерия. Того самого, которое делало его Полом. Моим Полом. — Для первого раза неплохо. Но грации тебе всё еще не хватает. Я вспыхнула. Гнев и смущение смешались во мне в какую-то гремучую смесь. Его уверенность всегда тешила мое эго — сознание того, что этот огромный, опасный парень, на которого засматривались все девушки в округе, принадлежит мне, кружило голову. Но сейчас его насмешливый тон казался неуместным. Слишком легким. Слишком нормальным после того, что происходило между нами во время тренировки. — Я учусь, Пол! — огрызнулась я, подходя ближе, чтобы забрать свою кожанку, которую он держал в руках. — Не всем дано быть прирожденными убийцами с первого дня. Некоторые из нас были обычными людьми всего несколько месяцев назад, если ты забыл. Я протянула руку к куртке. И замерла. Ухмылка мгновенно сползла с его лица. Как маска, которую сорвали. Как защита, которая рухнула под напором реальности. В одно мгновение дерзкий, самоуверенный Пол исчез, и передо мной остался только испуганный мужчина, который отчаянно пытался скрыть свою уязвимость. Его руки. Висевшие вдоль тела, они мелко дрожали. Те самые огромные руки, которые только что с легкостью прижимали меня к земле, которые могли разорвать сталь, которые никогда не знали поражения, — теперь дергались, словно от невидимого электрического разряда. Он сжал кулаки так, что костяшки побелели. Так сильно, что, казалось, кожа вот-вот лопнет. Он пытался скрыть эту слабость, пытался контролировать своё тело, пытался быть тем сильным Полом, которого все знали. Но я уже всё увидела. Это не был холод. Волки не мерзнут. Их тело поддерживает температуру, которая согрела бы целую комнату. Это не было усталостью — после тренировки он мог пробежать еще сотню миль без остановки. Это был страх. Тот самый, который он прятал за тишиной на тренировке. Тот самый, который превратил его из урагана в ледяную статую. Тот самый, который сейчас вырвался наружу через эту предательскую дрожь в руках. — Пол… — мой голос прозвучал тихо, почти шепотом. Я забыла о куртке. Забыла о скором дежурстве. Забыла обо всем на свете, кроме него. Я мягко коснулась его предплечья. Его кожа была огненной — такой горячей, что обычный человек отдернул бы руку. Но я привыкла. Я любила это тепло. Оно было частью его, частью меня, частью нас. Дрожь не прекращалась. Под моими пальцами я чувствовала, как дрожат его мышцы. Как они сокращаются и расслабляются в каком-то бешеном ритме, который не мог контролировать даже он. — Расскажи мне, — попросила я, глядя ему в глаза. — Про тот прием. И про новообращенных. Откуда ты это знаешь? Я не спрашивала из любопытства. Мне нужно было понять. Нужно было заглянуть в ту тьму, которую он носил в себе, чтобы знать, как помочь ему с ней справиться. Он тяжело вздохнул. Так тяжело, что, казалось, весь воздух в лесу собрался в его легких, а потом вышел наружу одним долгим, мучительным выдохом. Он смотрел куда-то поверх моей головы, в серую гущу леса. В ту сторону, где деревья стояли особенно плотно, где тени были особенно густыми, где, наверное, прятались его демоны. Его голос, когда он заговорил, стал глухим. Лишенным всякой бравады. Лишенным той уверенности, которая была его второй кожей. — Это было еще до тебя, Аяна. Слова падали медленно, тяжело, будто каждый из них приходилось вытаскивать из самой глубины души. — Когда Виктория создала армию, чтобы добраться до Беллы. Ты, наверное, слышала эту историю. Мстительная вампирша, которая хотела убить девушку Каллена из мести за своего парня. Звучит как дешевый роман, да? Но это была реальность. Он замолчал, собираясь с мыслями. Я молчала, боясь спугнуть эту хрупкую откровенность. — Мы тогда впервые работали с Калленами по-настоящему. До этого были стычки, недопонимание, вражда. А тут пришлось объединиться, потому что враг был общий. И он был страшнее всего, что мы видели. Его руки все еще дрожали, но теперь я понимала — это не слабость. Это цена, которую он платил за воспоминания. — Джаспер Хейл… — продолжил Пол. — Он ведь был солдатом. Конфедератом, если верить истории. Но потом его обратили, и он воевал в вампирских войнах. Он знал о новообращенных больше, чем все мы вместе взятые. Он говорил, что они — не просто хищники. Это безумные машины, у которых нет тормозов. Он наконец посмотрел на меня. В его глазах отразилась вся та тьма, которую он видел на той поляне. Вся та боль, которую он носил в себе годами. — Они сильнее любого «старого» вампира, — сказал он тихо. — Понимаешь? Сильнее тех, кто прожил тысячу лет. Потому что в них еще кипит человеческая кровь. Потому что они не думают, не анализируют, не просчитывают. Они просто убивают. Как машины. Как звери. Как… как мы, только хуже. Я сглотнула комок в горле. — Тот прием, который я тебе показал… — Пол снова отвел взгляд. — Джаспер учил нас, как использовать их собственную силу против них. Он говорил, что если вампир схватил тебя — ты уже труп. Если он успел сомкнуть пальцы на твоей шее или руке — считай, что тебя нет. Единственный шанс — сломать его за доли секунды до того, как он схватит. Или в тот момент, когда он уже думает, что схватил. Он сжал кулаки еще сильнее. Костяшки побелели до синевы. — Я видел, как они это делают. Джаспер и Эдвард. Они двигались некрасиво, Аяна. Не так, как в кино показывают. Не грациозно, не элегантно. Это было страшно. Это были движения чистой, концентрированной смерти. Ни одного лишнего жеста. Ни одной потраченной впустую секунды. Только убийство. Он замолчал, и я увидела, как его пальцы снова судорожно дернулись. Воспоминания были слишком живыми, слишком близкими. — Но это сработало, — сказал он тихо. — Мы выжили. Все, кого мы любили, выжили. Ценой крови, боли и потерь, но выжили. Я молчала, давая ему пространство. Давая ему возможность выговориться, если он хочет. — Я учу тебя этому, потому что Вольтури — не новообращенные, — голос Пола стал жестче. — Они еще хуже. Намного хуже. Он повернулся ко мне полностью, взял мое лицо в ладони. Его руки все еще дрожали, но прикосновение было таким нежным, таким осторожным, будто я была сделана из стекла. — Они — опыт, Аяна. Тысячи лет опыта. Они видели всё. Они пережили всё. Они убивали существ, о которых мы даже не слышали. Они знают каждое наше движение еще до того, как мы его сделаем. Они чувствуют наши слабости, наши страхи, наши сомнения. И если один из них окажется рядом с тобой… Он запнулся. Я увидела, как его челюсти сжались до скрежета. Как желваки заходили под кожей. Как в глазах вспыхнул тот самый страх, который он так отчаянно пытался скрыть. — Я не могу просто стоять и надеяться на удачу, — выдохнул он. — Я не могу молиться, я не могу верить, я не могу ждать. Я должен знать. Должен быть уверен. Должен быть спокоен, что ты сможешь перегрызть им хребет раньше, чем они поймут, что ты не просто щенок. Слезы защипали глаза. Я видела его насквозь. Видела всю ту боль, которую он носил в себе. Весь тот страх, который разъедал его изнутри. Всю ту любовь, которая делала его таким уязвимым. Я шагнула к нему и обняла. Прижалась всем телом к его горячей груди, обхватила руками его талию, уткнулась лицом в его плечо. Он пах лесом, потом и чем-то родным, чем-то, что было только его. Его руки сомкнулись вокруг меня. Сначала неуверенно, будто он боялся, что я рассыплюсь. Потом крепче. Потом так сильно, что мне стало трудно дышать. Теперь я понимала. Его ухмылки. Его напускное спокойствие. Его дерзкие замечания и притворное высокомерие. Всё это было лишь тонкой коркой льда над океаном ужаса за мою жизнь. Защитным механизмом, который позволял ему функционировать, когда внутри всё кричало от страха. Способом не сойти с ума от мысли, что завтра я могу не вернуться. — Мы справимся, Пол, — прошептала я ему в плечо. Голос дрожал, но слова были твердыми. Я хотела, чтобы он поверил. Чтобы он хоть на секунду перестал бояться. — Ты хороший учитель, — продолжила я. — Самый лучший. Я запомнила всё. Каждое движение. Каждую мелочь. Каждое слово. Это теперь часть меня. Так же, как ты — часть меня. Он молчал. Только дышал — тяжело, прерывисто, будто после долгого бега. — Я не подведу тебя, — пообещала я. — Я буду быстрой. Я буду безжалостной. Я буду той, кого они испугаются. Ради тебя. Ради нас. Ради всего, что у нас есть. — Надеюсь, — его голос прозвучал как надтреснутый колокол. Слово упало в тишину леса и разбилось на тысячу осколков. — Потому что я не переживу этот день, если с тобой что-то случится. — Он говорил тихо, почти неслышно, но каждое слово врезалось в мою душу, оставляя там неизгладимые следы. — Я просто… не смогу. Он обхватил меня руками, прижимая так сильно, что ребра заскрипели. Я не жаловалась. Я сама вцепилась в него, как утопающий в спасательный круг. В этом объятии было всё — страх, любовь, отчаяние, надежда. Всё то, что мы не могли выразить словами. Всё то, что делало нас нами. В лесной тишине, среди запаха хвои и страха, его объятия были единственным местом на земле, где я всё еще чувствовала себя живой. Мы стояли так долго. Минуты? Часы? Я потеряла счет времени. Ветер стих, снег перестал кружить, даже деревья, кажется, затаили дыхание, уважая наш момент. — Аяна, — прошептал он наконец. — Ммм? — Обещай мне кое-что. — Всё, что хочешь. Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть мои глаза. В его взгляде больше не было страха. Только любовь. Чистая, бесконечная, всепоглощающая любовь. — Обещай, что будешь бороться. До последнего вздоха. До последней капли крови. До последнего удара сердца. Обещай, что не сдашься, даже если всё будет против тебя. Даже если покажется, что выхода нет. Даже если… Он запнулся, не в силах произнести это вслух. — Даже если тебя не будет рядом? — закончила я за него. Он кивнул. В его глазах блестели слезы, которые он не позволял себе пролить. Я взяла его лицо в свои ладони. Такое горячее, такое родное. — Обещаю, — сказала я твердо. — Я буду бороться. За себя. За тебя. За нас. Я вернусь, Пол. Слышишь? Я вернусь. Он закрыл глаза и прижался лбом к моему лбу. — Я буду ждать, — прошептал он. — Я всегда буду ждать. Мы стояли так, соединенные дыханием, теплом, любовью. И весь мир вокруг мог рушиться, гореть, исчезать — нам было всё равно. Потому что у нас было сейчас. А сейчас было всё, что нам нужно. Пол оставил меня у развилки. Его рука задержалась на моей талии чуть дольше обычного — на секунду, на две, на целую вечность. Сквозь ткань куртки я чувствовала жар его ладони, тот самый, который стал для меня синонимом дома, безопасности, любви. Он не хотел отпускать. Я чувствовала это каждой клеточкой своего тела, каждой ниточкой той странной связи, что существовала между нами. Его пальцы сжались сильнее, будто он всё ещё не мог до конца доверить меня лесу. Будто я была маленькой девочкой, которую впервые отпускают гулять одну. Будто за каждым деревом пряталась смертельная опасность, готовая наброситься на меня, стоит ему только отвернуться. Я понимала его страх. Я чувствовала его кожей. Ему нужно было поговорить с Томасом. Я знала, что за этой потребностью скрывалось желание сына напоследок побыть с отцом. Увидеть его. Услышать его голос. Запомнить каждую морщинку на его лице, каждую интонацию, каждую мелочь, из которой состояли их отношения. Почувствовать ту самую человеческую связь, которая не имела отношения к стае и магии. Которая была просто — семьей. — Будь осторожна, — прошептал он, и в этом шепоте было столько боли, что у меня сжалось сердце. Я кивнула, не доверяя голосу. Провела ладонью по его щеке — колючей, горячей, такой родной. Задержалась на секунду, ловя его взгляд. — Я всегда осторожна, — ответила я, но мы оба знали, что это ложь. Он усмехнулся — криво, вымученно — и разжал руки. Его фигура стремительно исчезла среди деревьев, растворилась в сером декабрьском свете, как будто её никогда и не было. Я осталась одна. Мой путь лежал к границе. Сегодня я должна была сменить Квила на дежурстве. Обычная рутина, которая за последние недели стала такой же естественной, как дыхание. Стоять на страже, вслушиваться в лес, выискивать опасность там, где обычный человек увидел бы только красоту. Я двинулась вперед, стараясь ступать бесшумно — привычка, которая въелась в подкорку за недели тренировок. Лес становился всё мрачнее. Тени удлинялись, переплетаясь в причудливые узоры, которые плясали на снегу при каждом дуновении ветра. Деревья здесь были старше, выше, их кроны смыкались где-то далеко наверху, почти не пропуская свет. Даже днем здесь царил полумрак — тот особенный, густой, какой бывает только в древних лесах, помнящих времена, когда по этой земле ходили только духи и звери. Каждый шорох заставлял меня напрягаться. Каждая тень казалась подозрительной. Я ловила себя на том, что принюхиваюсь, пытаясь уловить запахи, которые могли бы выдать присутствие чужаков. Ничего. Только лес. Только хвоя, прелая листва, замерзшая земля. Когда я приблизилась к невидимой черте, отделяющей земли квилетов от территории Калленов, воздух изменился. Это было неуловимо, но я чувствовала. Воздух стал более резким, лишенным того лесного уюта, к которому я привыкла в Ла-Пуш. В нём появилась какая-то чужеродная нотка — не угрожающая, но настораживающая. Как будто сама земля здесь дышала иначе. Я замедлила шаг, прислушиваясь. Квила на месте не было. Это было странно. Квил никогда не покидал пост без смены. Он был ответственным, дисциплинированным, одним из тех, на кого можно положиться. Если его нет, значит, что-то случилось. Я замерла, вслушиваясь в лес. И тогда я услышала голоса. Тихие. Напряженные. Пропитанные такой болью, что я невольно замерла, укрывшись за широким стволом древнего кедра. Голоса доносились с той стороны. С территории вампиров. Это было странно. Волки редко заходили туда без веской причины, особенно сейчас, когда нервы у всех были на пределе. Слишком много эмоций, слишком много страха, слишком много всего, что могло спровоцировать конфликт. Но голос, который я узнала, принадлежал не вампиру. Эмбри. Я осторожно выглянула из-за дерева. На небольшой прогалине, окутанной молочным туманом, стояли двое. Эмбри в облике человека и... Каденс. Я видела её всего один раз, когда она приходила на ужин и то не на долго. Но забыть это лицо было невозможно. Она выглядела как видение из другого мира. Бледная кожа, светящаяся даже в лёгком сумраке, словно она впитала в себя свет луны и теперь излучала его обратно. Темные волосы, рассыпавшиеся по плечам тяжелыми, живыми волнами. И глаза — огромные, темные, глубокие, как омуты. В них не было тех эмоций, которые могли бы выдать в ней живого человека, коим она была. Только холод. Только отстраненность. Застывшее озеро. Она стояла неподвижно, как статуя, и смотрела на Эмбри. А он… он был надломлен. Я никогда не видела Эмбри таким. Всегда весёлый, эмоциональный шутник — он сейчас стоял перед ней, и его высокая фигура казалась сломанной. Плечи опущены, голова чуть наклонена, руки висят вдоль тела, и только пальцы — пальцы судорожно сжимались и разжимались, выдавая ту бурю, что бушевала внутри. Он что-то горячо доказывал ей. Я видела это по движениям — резким, отчаянным, умоляющим. Он делал шаг к ней, протягивал руки, отступал, снова шагал вперед. Слова долетали до меня обрывками, заглушаемые ветром. — …не понимаешь… — …все эти месяцы… — …не могу без тебя… Ветер уносил его слова, разбивал их о деревья, растворял в тумане. Но я видела достаточно. Я видела его боль. А она — она стояла неподвижно. Ни один мускул не дрогнул на её лице. Ни одна эмоция не отразилась в этих темных глазах. Только холод. Только стена. Я понимала, что должна уйти. Что не имею права это видеть. Что это слишком личное, слишком интимное, слишком болезненное для них обоих. Но инстинкт защитника заставлял меня оставаться на месте. Я была волком. Эмбри был моей стаей. Моей семьей. И если ему нужна была помощь — даже просто присутствие, даже молчаливая поддержка из тени — я должна была быть здесь. Ветер стих так внезапно, что я вздрогнула. В одно мгновение лес замер. Перестали шелестеть листья. Перестали скрипеть ветви. Даже снег, кажется, перестал падать, повиснув в воздухе миллионами неподвижных точек. — …это не мой выбор, Эмбри. Каждое слово падало в тишину, как камень в глубокий колодец. Я слышала их так ясно, будто стояла рядом. — Это просто инстинкт в твоей крови. Ты не видишь меня. Ты видишь то, что тебе приказала видеть твоя природа. Её слова были острыми, как осколки льда. Они резали воздух, резали тишину, резали Эмбри — я видела, как он вздрогнул при каждом слове, как сжимался, будто от физической боли. — Но я всегда… — его голос сорвался. Он сделал шаг к ней — последний, отчаянный шаг. Протянул руки, пытаясь взять её за пальцы, которые висели вдоль тела, такие же неподвижные, как и вся она. — Каденс, послушай, — голос Эмбри дрожал, ломался, превращался в хриплый шепот. — Это не магия. Это не запечатление. Это… это я. Я люблю тебя. Не потому, что так приказала моя кровь. А потому что… потому что ты — это ты. Он говорил, и я слышала в его голосе всю ту правду, которую он носил в себе. Всю ту боль, которую не мог выразить. Всю ту любовь, которая разрывала его на части. — Каждое утро я просыпаюсь и думаю о тебе, — продолжал он, и слова лились из него потоком, который невозможно было остановить. — Каждую ночь я засыпаю, надеясь увидеть тебя во сне. Я помню твой голос. Твой смех. То, как ты смотрела на меня, когда мы впервые встретились. Это не запечатление, Каденс. Это я. Это всё я. Она смотрела на него. И в её глазах — в этих холодных, темных омутах — что-то дрогнуло. На секунду. На долю секунды. Я увидела это — трещину в ледяной стене. Проблеск той боли, которую она так отчаянно пыталась скрыть. Но тут же стена восстановилась. — Нет, — сказала она. Одно слово. Один слог. И в нем было больше стали, чем во всех клинках мира. Она отступила. Шаг назад. Ещё один. Ещё. В этом отступлении было столько решительного отчуждения, что у меня сжалось сердце. Каждое её движение говорило: «Не подходи. Не касайся. Не смей». — Я не хочу быть чьим-то якорем, — голос Каденс звучал ровно, без единой эмоции. Будто она читала вслух инструкцию по эксплуатации бытовой техники. — Я хочу принадлежать себе. Хочу быть той, кем я стала, не потому что кто-то на мне запечатлелся, а потому что я сама себя создала. Она смотрела на него, и в её взгляде не было ненависти. Не было злости. Только та пугающая пустота, которая бывает у людей, прошедших через ад и оставивших свою душу где-то по дороге. — А ты, — продолжила она, и каждое слово было ударом хлыста. — Ты даже не можешь выбрать, кого любить. Твоя природа выбрала за тебя. И как мне верить этому выбору? Как мне знать, что завтра, когда химия в твоей крови изменится, ты не посмотришь на меня и не увидишь просто чудовище? — Ты не чудовище, — выдохнул Эмбри. — Нет? — она усмехнулась — горько, страшно. — Я предала свою сестру. Из-за меня она чуть не погибла. Дважды! Если это не чудовище — то что? — Ты — Каденс, — упрямо повторил он. — Та, которую я люблю. И плевать мне на твои поступки и ваши отношения с сестрой, на всё. Она покачала головой. И в этом движении было столько усталости, что я на мгновение перестала дышать. — Ты не понимаешь, — тихо сказала она. — Я уже давно не та маленькая девочка, какой тв меня запомнил. Я изменил. И я никогда не смогу быть той, кого ты полюбил. — Ты и есть та, кого я полюбил, — возразил Эмбри. — Изменился только твой взгляд. Твоя душа осталась прежней. — Души нет, — отрезала Каденс. — Есть только память. И она убивает меня каждый день. Она развернулась. Её темный плащ взметнулся, как крыло ночной птицы, описывая в воздухе широкую дугу. Края ткани на секунду заслонили свет, и мир вокруг потемнел. Каденс быстро пошла в глубь леса. Не оглядываясь. Не замедляя шага. Не подавая ни малейшего знака, что ей вообще не всё равно. Она шла, и туман смыкался за её спиной, стирая следы, стирая память, стирая само её присутствие. Через несколько минут она исчезла — так же, как и появилась. Будто её никогда и не было. Будто весь этот разговор был просто сном, кошмаром, игрой воображения. Эмбри остался стоять один на границе двух миров. Он не двинулся с места. Не окликнул её. Не побежал следом. Просто стоял, и его плечи опускались всё ниже, ниже, ниже, пока не превратились в одну сплошную линию отчаяния. Он уронил голову на грудь. И в этом одиночестве было столько тихого, безысходного горя, что я не решилась выйти из тени. Я видела, как его кулаки сжались. Медленно, с усилием, будто каждое движение требовало колоссальных затрат энергии. Костяшки побелели — точно так же, как у Пола сегодня утром. Та же дрожь в пальцах. Тот же страх. Та же боль. Но причина была иной. Пол боялся потерять меня из-за внешней угрозы. Из-за Вольтури, из-за битвы, из-за того, что мы могли не вернуться. Эмбри боялся потерять Каденс из-за неё самой. Из-за стен, которые она построила вокруг своего сердца. Из-за страха, который жил в ней и не давал ей принять его любовь. Я стояла за деревом, вжавшись в шершавую кору, и смотрела на него. На моего брата по стае. На моего друга. На человека, который страдал так сильно, что это страдание было почти осязаемым. И вдруг я поняла. Я поняла, почему Каденс была такой холодной. Это не было равнодушие. Это была защита. Она не просто защищалась от него — она сражалась за свою душу. Она боялась. Боялась, что запечатление сотрёт её личность, превратит её в приложение к волку, в тень при его любви. Боялась, что если она позволит себе поверить, если откроется, если примет его чувства — то потеряет себя. Ту Каденс, которая выжила, которая научилась жить с монстром внутри, которая нашла в себе силы не сломаться. И ту, которая уже и так была в тени сестры, имя которой я не знала. И не уверена, что хотела бы знать. Она сражалась за свою идентичность с той же яростью, с какой мы готовились сражаться с Вольтури. И эта битва внутри неё была не менее жестокой, чем та, что ждала нас всех на заснеженном поле. Я смотрела на Эмбри и чувствовала, как по щеке ползет слеза. Холодная. Соленая. Бесполезная. — Эмбри, — прошептала я одними губами, не решаясь выйти из тени. Но он не мог меня слышать. Он был слишком далеко — не по расстоянию, а по той бездне, в которую провалился. Он стоял на границе миров, раздавленный, сломленный, но не сдавшийся. Я видела это в том, как он сжимал кулаки. В том, как его плечи медленно, миллиметр за миллиметром, начали расправляться. В том, как он поднял голову и посмотрел в ту сторону, куда ушла она. — Я буду ждать, — сказал он тихо. Слова упали в тишину и растворились в тумане. — Я буду ждать столько, сколько потребуется. День. Неделю. Год. Десять лет. Всю жизнь, если надо. Ты не веришь мне сейчас — я понимаю. Но я докажу. Я докажу, что это не инстинкт. Что это — я. Он говорил это в пустоту, в лес, в туман. Он говорил это ей, зная, что она не слышит. Но ему нужно было это сказать. Себе. Миру. Судьбе. Я стояла за деревом и плакала. Плакала от той красоты, которая была в его словах. От той боли, которая разрывала его. От той любви, которая не умирала, даже когда её отвергали. Мы все были сломлены по-своему. Пол боялся потерять меня. Лия боялась за Сета. Эмили боялась за Сэма. Я боялась за всех сразу. А Эмбри боялся, что его любовь никогда не будет принята. Что самое страшное одиночество — это стоять на границе двух миров и знать, что ни в одном из них тебя не ждут. Я смотрела на него и думала о том, как хрупка любовь. Как легко её разбить. Как трудно — сохранить. — Каденс, — прошептала я в пустоту. — Ты ошибаешься. Это не инстинкт. Это душа. Но лес молчал. И только туман клубился вокруг, скрывая границу между мирами, между существами, между сердцами. Потому что такая любовь заслуживала шанса. Я знала, что должна выйти. Дежурство не ждало. Где-то там, на границе территории, Квил уже, наверное, проклинал меня на чем свет стоит, уставший и злой, считая минуты до смены. Я опаздывала. Серьезно опаздывала. И в любой другой день я бы уже бежала со всех ног, извиняясь перед ним мысленно и надеясь, что он не будет слишком злиться. Но сегодня был не любой другой день. Сегодня я не могла оставить друга в таком состоянии. Эмбри стоял на границе двух миров — буквально и метафорически. Его фигура, такая сильная и надежная обычно, сейчас казалась сломанной. Плечи опущены, голова низко наклонена, руки безвольно висят вдоль тела. В нем не осталось ничего от того уверенного, спокойного волка, который всегда был голосом разума в стае. Только боль. Только тишина. Только одиночество. Я глубоко вздохнула, собираясь с духом, и вышла из густой тени вековых деревьев. — Эмбри, — тихо позвала я. Мой голос прозвучал в лесной тишине неожиданно громко. Слишком громко. Он нарушил ту хрупкую тишину, которая опустилась на поляну после ухода Каденс. Он вздрогнул. Всем телом. Резко, как от удара. Я увидела, как его мышцы напряглись в одно мгновение — плечи вздернулись, спина выпрямилась, кулаки сжались. Его тело, тренированное годами, отреагировало быстрее сознания, готовое к защите или бегству. Но когда он узнал меня, напряжение схлынуло так же быстро, как и появилось. Его взгляд — обычно добрый, внимательный, с той особенной теплотой, которая делала Эмбри таким… человечным, — потух. Словно кто-то щелкнул выключателем. И внутри него погас свет. Осталась только боль. Глубокая, изматывающая, высасывающая все силы. Она читалась в каждой линии его лица, в каждой морщинке, в каждом движении. — Ты всё слышала, да? — его голос был хриплым, надтреснутым, будто он долго кричал, а теперь остался без голоса. Я подошла ближе, чувствуя, как тепло его тела борется с декабрьской стужей. Даже на расстоянии нескольких футов я ощущала этот жар — волчий, неугасимый, вечный. Но сегодня он не согревал. Сегодня он обжигал — напоминанием о том, что даже самое горячее тепло не может растопить лед в чужом сердце. — Только конец, — честно сказала я, останавливаясь в паре шагов от него. — Я не хотела подслушивать. Правда. Я искала Квила, услышала голоса и… замерла. А когда поняла, что это вы, было уже поздно. Я помолчала, подбирая слова. — Мне жаль, Эмбри. Он горько усмехнулся. Эта усмешка была страшнее любых слез. В ней не было ничего, кроме безнадежности. И принятия того, что всё плохо и лучше уже не будет. — Жаль… — повторил он, смакуя слово, будто пробуя его на вкус. Как яд, который нужно было проглотить до конца. Он опустился на поваленный ствол дерева. Движение было тяжелым, неуклюжим — совсем не таким, как обычно двигались волки. Он просто… сел. Как будто ноги отказались держать его. А сил больше не осталось ни на что. Он закрыл лицо ладонями. И я увидела, как дрожат его плечи. — Ей тоже жаль, — глухо донеслось из-за ладоней. — Весь мир сочувствует. Все говорят «мне жаль», «она одумается», «дай ей время». А я… я чувствую себя так, будто меня заживо вывернули наизнанку. Я не знала, что сказать. Слова казались такими маленькими, такими бесполезными перед лицом такой боли. Я села рядом на тот же ствол, на почтительном расстоянии. Не прижимаясь, не касаясь. Просто присутствуя. Давая ему пространство. Давая ему право чувствовать то, что он чувствует. Лес молчал вокруг нас. Туман медленно рассеивался, открывая серое декабрьское небо. Где-то далеко закричала птица — одиноко, тревожно. — Она просто боится, — тихо сказала я, глядя на свои руки. — Ты ведь понимаешь это? — Боится? — Эмбри резко поднял голову. Я увидела его глаза. В них блестели слезы, которые он даже не пытался скрыть. Они просто текли по щекам, оставляя влажные дорожки, и ему было всё равно. Всё равно, кто видит. Всё равно, что подумают. Боль была сильнее стыда. — Она боится, что она — мой раб, Аяна! — выкрикнул он, и в его голосе прорвалось всё то отчаяние, которое он копил внутри. — Ты понимаешь это? Она думает, что всё, что я чувствую, — это просто инстинкт! Он вскочил на ноги, не в силах сидеть на месте. Энергия боли требовала выхода, движения, хоть какого-то действия. — Гормоны, — он начал загибать пальцы. — Магия. Волчья инстинктивная тяга. Называй как хочешь! Для неё это не любовь. Для неё это — принуждение. Насилие над волей. Он замолчал, судорожно выдыхая. Пар из его рта вырывался короткими, рваными облачками, таял в холодном воздухе и исчезал — как исчезала его надежда. Я молчала, давая ему выговориться. — Самое страшное, — прошептал он, и его голос задрожал от той искренности, которую невозможно подделать. От той правды, которая живет в самой глубине души и редко выходит наружу. Он снова опустился на ствол, теперь ближе ко мне. Его плечо почти касалось моего плеча. — Самое страшное, — повторил он тише, — это то, что я любил её задолго до того, как моя кожа стала гореть, а ДНК перестроилась. Я повернулась к нему, вглядываясь в его лицо. Он смотрел куда-то вдаль, сквозь деревья, сквозь время. — Я помню, как мы бегали по пляжу —произнёс Эмбри, и в его голосе появились нотки той далекой, почти забытой нежности. — Я был обычным пацаном. Боялся собственной тени, честно говоря. А она… она была как солнце. Он улыбнулся — слабо, болезненно, но искренне. — Я смотрел на неё тогда, когда был просто человеком. Не волк, не воин, не защитник стаи. Просто парень, который не знал, как подойти к девушке. Я любил, как она хмурится, когда читает. Как она убирает волосы за ухо. Как она смеется — тихо, будто боится, что кто-то услышит. Я коллекционировал эти моменты, Аяна. Собирал их, как сокровища. Это было моё. Настоящее. Человеческое. Его голос сорвался. Он сжал кулаки так сильно, что я услышала хруст суставов. Костяшки побелели — точно так же, как у Пола сегодня утром. Та же дрожь. Та же боль. Только причина другая. — А теперь… — он выдохнул, и в этом выдохе было всё. — Теперь это запечатление превратило мою любовь в какую-то программу. Он повернулся ко мне, и я увидела в его глазах такой отчаянный вопрос, что у меня сжалось сердце. — Ты понимаешь? Она смотрит на меня и видит не Эмбри, который носил её портфель и воровал для неё яблоки из сада соседа. Она видит марионетку. Она думает, что если завтра магия исчезнет, я просто развернусь и уйду. Он покачал головой, и слезы снова потекли по его щекам. — Но это не так! — его голос стал громче, почти криком. — Я бы любил её, даже если бы никогда не стал волком. Я бы любил её, даже если бы был мертв! Это не магия, Аяна! Это я! Он замолчал, тяжело дыша. Слова кончились. Осталась только боль. Я сидела рядом и чувствовала, как моё собственное сердце разрывается на части. Я привыкла видеть в запечатлении дар. Ту самую невидимую нить, которая соединила меня с Полом, став нашей силой, нашей опорой, нашим фундаментом. Для нас это было благословением — найти друг друга так, чтобы никакие сомнения не могли встать между нами. Но для Эмбри и Каденс эта нить превратилась в удавку. Она душила их обоих. Его — невозможностью доказать искренность своих чувств. Её — страхом потерять себя в чужих эмоциях. — Она боится потерять себя, — тихо сказала я, глядя на темные верхушки деревьев, уходящие в серое небо. Эмбри замер, прислушиваясь. — Мы с Полом… у нас всё было иначе. Я не знаю почему. Может, потому что я обратилась позже. Может, потому что мы встретились уже после того, как я стала волком. Может, просто звезды так сошлись. — Я пожала плечами. — Но Каденс — она другая. Я повернулась к нему, пытаясь подобрать слова, которые могли бы помочь. — Она осталась человеком. Она помнит, каково это — быть просто собой. И когда на неё обрушилась эта мощь — твоя преданность, твоя готовность умереть за неё, твоя безусловная любовь, — она восприняла это как вторжение. Как потерю контроля над собственной жизнью. — Но это не вторжение, — тихо возразил Эмбри. — Это выбор. Мой выбор. — Она этого не видит, — я покачала головой. — Пока не видит. Для неё запечатление — это магия, которая лишает тебя свободы. Она не понимает, что ты выбирал её задолго до того, как магия вмешалась. Ей нужно время, чтобы это осознать. Я положила руку ему на плечо. Оно было твердым как камень и обжигающим — даже сквозь толстую куртку я чувствовала этот жар. — Ей нужно время, чтобы понять: твоя магия не заменяет твою душу. Она просто её защищает. Делает сильнее. Но основа — это ты. Твои чувства. Твоя любовь. Эмбри посмотрел на свои ладони. Разжал кулаки, снова сжал. Разжал. — Время… — он грустно покачал головой, и в этом движении было столько безнадежности, что у меня защипало в глазах. — У нас его почти нет, Аяна. Я прекрасно знала, о чем он. — Если я не вернусь… — голос Эмбри дрогнул, но он заставил себя продолжать. — Я не хочу, чтобы её последним воспоминанием обо мне были слова о «инстинктах в крови». Я не хочу, чтобы она помнила меня как марионетку, которую дергают за ниточки древние инстинкты. Он поднял на меня глаза, и в них было столько мольбы, что я перестала дышать. — Я хочу, чтобы она знала: я выбираю её. Каждый день. Каждую секунду. Не потому что я волк, а потому что я — это я. Потому что она — это она. Потому что без неё этот мир теряет все краски. Я сжала его плечо. — Она узнает, — сказала я твердо. Настолько твердо, насколько могла. — Она умная девушка, Эмбри. Очень умная. И она любит тебя. Он хотел возразить, но я остановила его взглядом. — Я видела её лицо, когда ты говорил. Я видела эту трещину в её броне. Она любит тебя, даже если сейчас её страх громче её сердца. Даже если она сама еще не готова это признать. Любовь не исчезает от того, что мы её прячем. Она просто ждет. — Ты правда так думаешь? — в его голосе прозвучала такая отчаянная надежда, что у меня сжалось сердце. — Правда, — кивнула я. — Просто не сдавайся, Эмбри. Это самое главное. Не сдавайся. Борись за неё. Доказывай каждый день. И она увидит. Обязательно увидит. Он глубоко вздохнул. Несколько раз. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Я чувствовала, как напряжение в его теле постепенно спадает. Как плечи опускаются, расслабляясь. Как мышцы перестают быть каменными. — Спасибо, Аяна, — сказал он наконец, и в его голосе появилась та теплота, которую я так любила в нем. — Правда. Спасибо. Я улыбнулась. — За что? Я ничего не сделала. — Ты выслушала. Ты не сказала «всё будет хорошо», потому что это глупо. Ты не стала обещать того, чего не знаешь. Ты просто… была рядом. Это больше, чем многие делают. Он посмотрел на меня с благодарностью, и в его взгляде на мгновение промелькнул тот самый прежний Эмбри Колл — верный друг, надежный защитник, человек с добрым сердцем и светлой душой. — Тебе пора на пост, — сказал он, и в его голосе появились привычные нотки. — Квил, наверное, уже заждался. Он, знаешь ли, не самый терпеливый. Я усмехнулась. — Знаю. Он мне потом неделю будет напоминать, что я опоздала. — А мне… мне нужно подумать, — Эмбри снова посмотрел в ту сторону, куда ушла Каденс. — Побыть одному. Переварить всё это. Я кивнула и встала. — Только не замерзай тут. — Волки не замерзают, — напомнил он с тенью улыбки. — Всё равно, — я поправила куртку. — Возвращайся домой, когда будешь готов. Эмили, наверное, пирог испекла. — Эмили всегда печет пирог, — Эмбри покачал головой. — Это её способ справляться со стрессом. — Работает, — заметила я. — Все счастливы. Мы помолчали еще секунду, а потом я развернулась, чтобы уйти. — Аяна, — окликнул он меня. Я обернулась. — Береги себя, — сказал он серьезно. — Пол без тебя не справится. — Я знаю, — ответила я. — И ты береги себя. Каденс без тебя тоже не справится, даже если думает иначе. Он кивнул, и я пошла прочь, оставляя его одного на границе двух миров. Лес встретил меня тишиной и холодом. Я шла быстро, стараясь не думать о том, что только что видела. О той боли, которая разрывала Эмбри. О той любви, которая не могла найти дорогу к другому сердцу. Где-то там, в глубине леса, Квил ждал меня. Где-то там Пол говорил с Томасом. Где-то там Сет дежурил, охраняя покой вампиров. Где-то там Лия прятала свою боль за маской безразличия. Мы все были сломлены по-своему. Но мы были вместе. И это давало надежду. Я ускорила шаг, почти побежала. Пора было на пост, делать свою работу. И жить дальше, несмотря ни на что. Потому что завтра могло не быть. А сегодня — сегодня мы были живы. И это стоило того, чтобы бороться. Я зашла за стену из густого папоротника и колючего кустарника — туда, где лес становился особенно непроходимым для обычного человека. Место, которое я выбрала для превращений еще несколько недель назад, теперь было мне почти родным. Каждая ветка, каждый камень, каждый клочок мха знали меня. Знали мои страхи, мою боль, мою трансформацию. Движения были уже привычными, почти машинальными. Руки сами расстегнули куртку, стянули футболку через голову, сбросили шорты. Холодный воздух коснулся кожи, вызывая привычную дрожь, но я уже не обращала на это внимания. Холод был просто фоном, напоминанием о мире, который существовал вокруг меня. Я аккуратно сложила одежду и спрятала в дупло старого дуба — там, где её не найдет ни один случайный прохожий. Человеческая оболочка, которую я оставляла позади. Кожа, которую сбрасывала, чтобы стать чем-то большим. Я встала на колени на мягкий мох, закрыла глаза и глубоко вздохнула. Жар зародился где-то глубоко в груди, под самым сердцем. Он не обжигал — нет. Это был не тот жар, который чувствуешь, когда подходишь слишком близко к костру. Это был внутренний огонь, древний и могущественный, который пульсировал в такт моему сердцу, требуя выхода, обещая свободу. Я помнила свой первый раз. Помнила тот ужас, когда кости начали ломаться и перестраиваться, когда кожа горела, когда сознание разрывалось между человеческим и звериным. Помнила крик, который вырвался из горла, — крик боли и страха. Теперь всё было иначе. Я позволила этой энергии захлестнуть меня. Не сопротивлялась. Не боялась. Приняла её как часть себя. Резкий толчок. Мгновенное расширение сознания. Хруст костей, который больше не пугал — теперь он звучал как музыка перемен. Мир вокруг взорвался. Красками, о существовании которых я раньше и не подозревала. Тысячи оттенков зеленого в листве, которые человеческий глаз просто не способен различить. Глубины черного в тенях, которые хранили вековые тайны. Сияние снежинок, падающих с неба, — каждая из них горела своим собственным светом. Звуками, которые раньше тонули в шуме обыденности. Дыхание земли под моими лапами. Пульс воды в глубине океана за много миль отсюда. Шепот ветра в верхушках деревьев — каждый лист пел свою песню. Запахами, которые превращали мир в плотный, насыщенный гобелен. Мокрый мох под лапами — терпкий, влажный, живой. Далекий дым из труб домов — горьковатый, уютный, человеческий. Терпкий аромат сосновой смолы — чистый, свежий, вечный. И… едва уловимый, ледяной след на той стороне границы. Вампиры. Я открыла глаза. Теперь я видела лес иначе. Не просто глазами — всем телом, всей душой. Каждая клеточка моего нового существа была настроена на этот мир, впитывала его, понимала его на уровне, недоступном людям. Я тихо зарычала, пробуя голос. Звук вырвался из груди — низкий, вибрирующий, наполненный силой. Это была мощь, от которой кружилась голова. Не та власть, которую дают деньги или положение. Другая. Первобытная. Идущая из самой глубины веков, из тех времен, когда люди еще не научились строить города и писать законы. Сейчас, спустя время, я начала ловить себя на мысли, что мне это нравится. Мне нравилось чувствовать силу в своих лапах. Эту невероятную, почти безграничную мощь, которая позволяла одним прыжком преодолевать расстояния, на которые человек потратил бы часы. Мне нравилось чувствовать, как ветер играет в густой шерсти, проникая до самой кожи, принося с собой запахи всего мира. Мне нравилось, как легко мое тело подчинялось каждому желанию. Как мышцы перекатывались под шкурой, готовые к броску. Как сердце билось — сильно, ровно, уверенно. Зверь внутри меня больше не был чужаком. Он не был монстром, которого нужно бояться и сдерживать. Он был частью меня. Дикой, честной, свободной частью. Той, что не умела лгать. Той, что знала правду о мире. Той, что любила без условий и ненавидела без сожалений. Но глубоко внутри, в крошечном уголке моего сознания, всё еще жила та, прежняя Аяна. Девушка, которая мечтала о тихой учебе в колледже. Которая представляла, как будет сидеть в библиотеке с чашкой кофе и стопкой книг по истории искусств. Которая верила, что самая большая драма в жизни — это экзамен, к которому не успела подготовиться. Девушка, которая грезила о прогулках под зонтом в дождливом Сиэтле. О кафе с видом на залив. О вечерах с друзьями, когда можно просто болтать ни о чем и смеяться до упаду. Девушка, чьей самой большой проблемой был бы выбор темы для эссе. Иногда я всё еще думала о той нормальности. О мягких простынях, которые не кажутся слишком холодными после превращения. О завтраках, которые не нужно планировать с учетом того, сколько калорий потребуется на предстоящую тренировку. О возможности просто быть человеком, не знающим о существовании древних монстров, вечных войн и кровавых пророчеств. Этот призрак прошлого становился всё бледнее. С каждым днем, с каждой тренировкой, с каждой ночью в объятиях Пола границы между той Аяной и этой стирались. Я больше не была двумя разными существами. Я была одной. Цельной. Настоящей. Я сорвалась с места. Резкий толчок задних лап, и лес превратился в размытую тень, летящую мимо. Ветер засвистел в ушах, шерсть прижалась к телу, мышцы работали в идеальном ритме, созданном тысячелетиями эволюции. Я патрулировала границу. Не просто бежала — слушала, чувствовала, впитывала. Каждый звук, каждый запах, каждую вибрацию земли. Мои лапы касались мха, камней, замерзшей земли, и я знала всё, что происходило вокруг. И даже в этой тишине, в этом беге, в этом одиночестве я не была одна. Я чувствовала их. Невидимые нити, связывающие меня с остальными, тянулись во все стороны, создавая сеть, которая была прочнее любой стали. Стайный канал — так они это называли. Но для меня это было нечто большее. Это была связь душ. Я чувствовала Пола. Его жар был моим якорем. Где бы он ни находился, что бы ни делал, его присутствие всегда мерцало где-то на периферии моего сознания, как далекий маяк в ночи. Его мысли — полные защитной ярости, но такие теплые, такие любящие — всегда были со мной. Даже сейчас, когда он говорил с Томасом, я чувствовала его. Чувствовала ту особую вибрацию, которая возникала, когда он думал обо мне. Колючую, но теперь уже родную энергию Лии. Ту самую, которая годами отталкивала всех, а теперь — теперь она позволяла мне быть рядом. Я чувствовала её боль, её страх за Сета, её одиночество, которое медленно, очень медленно начинало таять. Она не показывала этого, но я знала. Я чувствовала. Кровоточащее сердце Эмбри. Его любовь, которую отвергли. Его надежду, которая не умирала, несмотря ни на что. Он был где-то там, на границе, переваривая тот разговор с Каденс, и я посылала ему мысленную поддержку — всё, что могла. Непоколебимую верность Джареда Кимберли. Его силу, которая питалась любовью. Его готовность умереть за неё в любой момент — и его страх, что этот момент может наступить завтра. Сэма. Вожака. Лидера. Нашего отца в этом безумном мире. Его ответственность была тем куполом, что оберегал нас всех. Но иногда, в редкие моменты, я чувствовала и его усталость. Тот груз, который он нес на своих плечах каждый день. И его любовь к Эмили — единственное, что давало ему силы продолжать. Я чувствовала Квила, Брэйди, Коллина — всех. Стая. Это слово больше не было для меня просто термином, который я выучила, попав сюда. Не было абстрактным понятием из книг по биологии или социологии. Это была моя семья. Моя жизнь. Моё всё. Каждый из них был частью меня, как я была частью каждого из них. Мы были связаны не просто общим делом или территорией. Мы были связаны кровью, магией, судьбой. Нити, тянущиеся между нами, были крепче любых уз, придуманных людьми. Я прыгнула через поваленное дерево. Тело работало идеально — разбег, толчок, полет. На долю секунды я зависла в воздухе, чувствуя, как ветер подхватывает меня, как снежинки касаются шерсти. А потом — бесшумное приземление. Мягкое, как у тумана, который опускается на лес. Я остановилась. В этот момент, среди заиндевевших папоротников, на границе двух миров, я осознала одну простую истину. Да, я заплатила огромную цену. Я заплатила своей человеческой жизнью. Своими мечтами о колледже. Своими прогулками под дождем. Своей нормальностью. Я заплатила страхом, болью, слезами. Я заплатила всем, что имела. Но взамен я получила нечто неизмеримо большее. Я получила любовь, которая была сильнее смерти. Любовь Пола — не просто чувство, а физическую, осязаемую реальность. Ту, что согревала холодными ночами. Ту, что давала силы, когда их не оставалось. Ту, ради которой стоило жить и умирать. Я получила узы, которые невозможно разорвать. Ни расстоянием. Ни временем. Ни даже смертью. Эти нити, связывающие меня со стаей, были вечными. Они тянулись сквозь пространство, сквозь время, сквозь саму реальность. Я получила право защищать тех, кого люблю. Не просто переживать за них издалека, надеясь, что с ними всё будет хорошо. А стоять плечом к плечу. Сражаться рядом. Умирать, если понадобится, за каждого из них. Я остановилась на высоком утесе, глядя вниз. Бескрайний океан простирался до самого горизонта, его темные воды вздымались и опадали в вечном ритме, заданном луной и ветром. Волны разбивались о скалы Ла-Пуш с такой силой, что брызги взлетали высоко в воздух, превращаясь в мельчайшую водяную пыль. Это место было моим домом. Не просто географической точкой на карте. Не просто местом, где я жила. А домом — в самом глубоком, самом древнем смысле этого слова. Мои уши уловили далекий вой. Сет. Он просто радовался жизни, бегая где-то на другом конце наших земель. Его вой был чистым, свободным, полным той юношеской энергии, которая еще не знала всей тяжести мира. Он был надеждой стаи. Будущим. Тем, за что мы все сражались. Я бы не променяла это ни на что на свете. Ни на какую нормальность. Ни на какой колледж. Ни на какие прогулки под дождем. Я была волком. Не наполовину. Не иногда. Не когда удобно. А полностью, целиком, каждой клеточкой своего существа. Зверь и человек во мне наконец слились в одно целое, и это единство было прекрасным. Я была частью стаи. Не просто членом группы. А частью живого, дышащего организма, который назывался семьей. Каждое мое действие влияло на других. Каждое их решение касалось меня. Мы были одним целым, разделенным на множество тел. И я была готова. Готова встретить любого врага. Готова сражаться с любым монстром. Готова умереть, если понадобится. Всё для того, чтобы защитить этот дикий, опасный, но такой прекрасный мир, который стал моим настоящим домом. Снег начал медленно опускаться на землю. Крупные, пушистые хлопья кружились в воздухе, оседая на моей шерсти, на камнях, на ветвях деревьев. Они забеливали мир, делая его мягче, тише, спокойнее. Они обещали новое утро, новый день, новую жизнь. Внутри меня горел огонь. Тот самый, который зажегся в момент превращения. Который питался любовью Пола, поддержкой стаи, верой в себя. Тот, который не могла потушить ни одна зима, ни одна битва, ни один враг. Я глубоко вздохнула, втягивая запах снега, океана, леса. Запах дома. И побежала дальше. Вдоль границы, через заснеженные поляны, мимо вековых деревьев. Бежала, чувствуя каждой клеточкой своего тела ту свободу, ту силу, ту любовь, которые наполняли меня.