Часть 2

Полумёртвая птица бьётся в окно маршала Тэлбота. Он замечает её, когда стража с почтительным поклоном закрывает за ним двери покоев. Пленным маршалам положено уважение — но не свобода. Джон Тэлбот открывает окно — сколько здесь футов до земли, сумел бы он спрыгнуть? — и птица, измождённая, измученная ветром и дождём, опускается, распластав крылья, на пол. Маршал Тэлбот и сам — полумёртвая птица. Сорванное с древка знамя. Пока он коротает дни в плену, поднимая кубок за кубком во имя своих милосердных врагов, французская ведьма без сражений берёт города, и скоро будет у моря, и уберегут ли страшные штормы Ла-Манша благословенный Белый Альбион, или волны расступятся перед Жанной д’Арк, и тогда?.. Белая птица — трепещущее пятно на холодном полу, молоко, пролитое из разбитого кувшина. Джон Тэлбот отворачивается от неё. Он не зажигает свечей. К чему? В отведённых ему покоях он знает все расстояния с точностью до шага, ибо каждая из его ночей — бдение. Его враги в самом деле милостивы, и то — право победителей. Может статься, Джону Тэлботу было бы легче, держи они его в холодной темнице. Однако он делит с ними и кров, и пищу, и, будь его воля, стражники покорно отвели бы его в часовню, укрытую под сводами замка, в тени его толстых стен. Джон Тэлбот горестно улыбается. Кто встретит его там? Святой Пьер, белая зыбкая тень, и тёплый мрамор под онемевшими пальцами, и голос, единым словом из зла сотворяющий добро, — всё это осталось там, в Бове, на долгом пути от моря к проклятому Орлеану. Ни перед одним святым с тех пор Джон Тэлбот не преклонял колен. Белая птица — звезда в темноте, крылья её — всплески угасающего света, и тень их в белёсом лунном луче всё растёт, пока края её не касаются руки Джона Тэлбота. Джон Тэлбот вздрагивает — и падает на колени. Тонкие пальцы в его ладони не торопятся исчезнуть. Они холодны, словно тронуты бушующим за окнами ветром, и крупные перстни будто почти готовы соскользнуть. Джон Тэлбот припадает к ним поцелуем, ибо порыв плоти в нём опережает мысль, он не посмел бы, не должен был, святых не целуют — так. Но — загораются сами собой нетронутые свечи. Но — святой Пьер из Бове смотрит на него сверху вниз, и усталая морщинка между его бровей сотворена не умелым скульптором, и во взгляде его ни разочарования, ни презрения, но отчего же вы так печальны, святой Пьер? Джон Тэлбот улыбается и качает головой на лёгкое движение пальцев, призывающее его встать. Он не смеет. Между ними нет пьедестала, нет дрожащего эха церковных гимнов, между ними более нет преград, и он… …Он обхватывает ладонями узкую бледную ступню, согревая её дыханием. Обманчивый ли лунный отсвет, тени ли грядущего морочат и мучают его? Так, Джон Тэлбот, не ведут себя с посланниками Господними. Но Пьер, его Пьер из Бове, обещанная его запоздалая милость, протягивает руки — и оказывается, наконец, в его объятьях. — Ангел мой, — шепчет Джон Тэлбот и, осёкшись, смеётся. Тонкие пальцы, прижатые к губам, заставляют его умолкнуть. Свинцовое предгрозовое небо чужих глаз — откровение, обещание новых битв, и побед, и поражений, и он почти видит занесённую алебарду, и следующий за этим удар, и… — Не надо, — шепчет Джон Тэлбот, прикрывая эти глаза ладонью — ресницы трепещут под его касанием, скулы и щёки теплеют... — если там не будет тебя — не надо. — Тот, кто искал сраженья, — говорит святой Пьер, так по-человечески сжатый в его руках, но голос, голос — воплощённый Небесный свет, снежная ночь перед Рождеством, эхо и ветер, место для тихой молитвы, — должен идти один. — Знаю, — шепчет Джон Тэлбот, зачарованный. Он целует длинные пряди волос, прохладный мрамор острых плечей. — Знаю. Но теперь побудь со мной хоть немного. Задержись до утра. Когда обглоданный серп луны утопает в туманном предрассветном мареве, белая птица, стряхнув с крыльев смерть, вылетает из окна — и исчезает в небесной выси.