Глава 4: Голая правда

Он оставил ее на полу, как использованную вещь. Лина лежала, прижимаясь щекой к холодному линолеуму, и слушала, как ее бешеное сердцебиение постепенно замедляется. Тело гудело, в памяти вспыхивали обрывки ощущений: боль, стыд, всепоглощающее унижение. Она поднялась на дрожащих ногах, натянула трусики и юбку. Взгляд упал на темно-серый цвет линолеума, и ее резко затошнило — именно такого оттенка были стены в кабинете физики. «Что я наделала?» — этот вопрос грохотал в голове, но ответа не было. Был только влажный след между ног и пустота там, где только что был он. И странное, навязчивое наблюдение: она следила за собой со стороны, как незнакомка, которая с поразительной покорностью позволяет делать с собой все что угодно. Эта незнакомка пугала ее своей готовностью, своим молчаливым согласием. Пока она приходила в себя, он стоял у окна, глядя на школьный двор, опустевший после уроков. Его спина была напряжена. Он провел рукой по лицу, резким жестом смял лежавший на столе листок с какими-то формулами и швырнул его в урну. В отражении стекла она мельком увидела его лицо — не удовлетворение победителя, а странную смесь триумфа и тревоги, как у человека, сорвавшегося с цепи, который только что осознал, что он тоже теперь несвободен. Затем он глубоко, почти устало выдохнул, повернулся и, не глядя на нее, вышел из кабинета. Дома она снова оказалась под душем, но теперь вода не смывала чувство вины, а лишь закрепляло его. Она с отвращением терла кожу, пытаясь стереть память о его прикосновениях, но они въелись в нее, как клеймо. Мысли возвращались к одному, жгли изнутри: «Почему мое тело предает меня? Почему оно откликается на боль, на унижение? Разве нормальный организм не должен отторгать насилие? А мой... мой отвечает волной удовольствия. Значит ли это, что где-то в глубине я... хотела этого? Я сама это спровоцировала?» От этих мыслей становилось физически дурно. Она чувствовала себя не просто больной — она чувствовала себя соучастницей собственного уничтожения. Вечером зазвонил телефон. Неизвестный номер. Она знала, кто это. Сердце упало, превратившись в тяжелый, холодный камень. Она не стала брать трубку. Звонок повторился. И еще. Назойливый, требовательный. Она заглушила его, зарывшись головой в подушку, пытаясь убедить себя: «Я сильнее. Я не пойду. Это конец». Но концом это не стало. На следующий день в школе она была тенью. Избегала его взгляда, вздрагивала от любого прикосновения в толпе. Она твердо решила: все кончено. Никакой химии. Никаких встреч. Она вернет себе контроль. Но стоило ей войти в класс и увидеть ряды парт, как ее бросило в жар — ее тело вспомнило жесткий край стола, в который она была вдавлена. Запах мела, обычно ничем не примечательный, теперь вызывал приступ тошноты. Решение таяло с каждым часом. Во время уроков ее мысли возвращались к тому кабинету. Не только к боли и унижению, но и к тому моменту, когда ее тело, предав ее, ответило на насилие волной спазмического удовольствия. Эта мысль вызывала приступ тошнотворного самоотвращения. «Почему? — думала она, глядя в окно. — Почему стыд и боль могут смешиваться с этим... этим предательским электричеством? Что во мне сломано?» Но предательское тепло внизу живота возникало снова, стоило лишь вспомнить тяжесть его тела, его запах. Когда прозвенел шестой звонок, она собрала вещи с решимостью идти домой. Прямо сейчас. Ее ноги понесли ее по коридору, но не к выходу, а вглубь школы. «Нет, — бормотала она про себя. — Поверни назад. Сейчас же». Но ее ноги, казалось, жили своей собственной жизнью, не слушаясь приказов разума. Она наблюдала за этим со стороны, с холодным, растущим ужасом: ее тело поворачивало за угол, ее рука толкала дверь в кабинет химии. Он ждал. Прислонившись к демонстрационному столу. Увидев ее, он не улыбнулся. Его взгляд был тяжелым и знающим. — Я ненавижу тебя, — выдохнула она, останавливаясь в дверном проеме. И это была правда. В тот момент она ненавидела его больше всего на свете. — Знаю, — тихо ответил он. — Но это не вся правда. Он сделал шаг к ней. Она не отступила. Ее ноги, предательски приведшие ее сюда, отказывались двигаться назад. — Ты вся горишь от этой мысли прямо сейчас, — сказал он, и его слова были не обвинением, а простым, невыносимым констатацией факта. Она хотела крикнуть, что он ошибается, что она здесь только чтобы сказать ему, чтобы он отстал. Но в горле пересохло. Он был прав. Проклятый, но прав. Она ненавидела его, но еще больше — ту часть себя, что жаждала снова ощутить эту огненную полноту, это падение в бездну, где не было места серой, невидимой жизни. — Завтра, после шестого урока, кабинет химии. Будь там. Не заставляй себя искать, — его голос был спокоен, как будто он говорил о лабораторной работе. Он повернулся и вышел через запасной выход, оставив ее одну в пустом классе, наполненном запахом реактивов и ее собственным стыдом. Лина в ярости сжала кулаки. Нет. Она не пойдет. Она не какая-то его игрушка. Но на следующий день, когда прозвенел шестой звонок, ее ноги снова понесли ее по коридору. Она шла, чувствуя, как ненависть к себе смешивается с липким, животным ожиданием. Она ненавидела себя за эту слабость, за это влечение, которое оказалось сильнее страха и стыда, и впервые поймала себя на мысли, что это уже не слабость. Это было что-то иное, темное и цепкое, растущее изнутри и подчиняющее ее себе.