Глава 6: Логово

Его квартира оказалась на верхнем этаже старого, но престижного дома. Не просто квартира, а просторная мансарда с панорамными окнами, открывающими вид на ночной город. Лина стояла на пороге, чувствуя себя Золушкой, пришедшей на бал к опасному принцу. В руках она сжимала тот самый смятый листок. Дверь открылась до того, как она успела позвонить. Он стоял на пороге, без учительской водолазки, в простой черной футболке, облегающей торс, и мягких спортивных штанах. Босой. Таким — домашним, обычным — она его еще не видела. Это смущало сильнее, чем его учительский образ. — Входи, — сказал он, отступая и пропуская ее внутрь. Воздух в квартире пах кофе, кожей и им — тем самым древесно-холодным ароматом, что преследовал ее с первого дня. Интерьер был минималистичным, почти стерильным: много бетона, стекла и металла. Ничего лишнего. Как и он сам. Он закрыл дверь, и щелчок замка прозвучал как приговор. — Хочешь пить? — спросил он, направляясь на кухню-гостиную. — Нет, — прошептала она, оставаясь стоять у входа. — Как знаешь. Он налил себе виски в тяжелый бокал, повернулся к ней, облокотившись о стойку. Его взгляд был задумчивым, почти отрешенным. — Расслабься. Ты не на уроке. — А где я? — ее голос дрогнул. — В месте, где можно сбросить последние остатки стыда, — он отхлебнул напиток, задумчиво глядя на бокал. — Или понять, что терять уже нечего. И тому, и другому. Он поставил бокал и медленно пошел к ней. Лина отступила, упершись спиной в холодную стену. — Я… я не знаю, зачем пришла. — Знаешь, — он остановился в сантиметре от нее, не касаясь. Его тепло обжигало ее кожу. — Ты пришла, потому что устала бояться. Потому что хочешь узнать, что будет, когда ты перестанешь себя контролировать. Полностью. Его рука поднялась, и пальцы едва коснулись ее виска, затем провели по линии челюсти к подбородку. — Сегодня не будет приказов. Не будет наказаний. Только правда. Твоя правда. Покажи мне, чего ты хочешь. Его слова обезоружили ее сильнее любого приказа. Она ждала грубости, насилия, привычной игры в кошки-мышки. Но это… это требовало от нее ответственного действия. Признания. Она зажмурилась, чувствуя, как слезы подступают к глазам. Внутри нее боролись два человека: испуганная девочка и женщина, познавшая вкус запретной страсти. И тогда, сквозь желание, как удар током, пронзило воспоминание: холод стола в кабинете физики, боль, его рука на ее горле. Это воспоминание должно было испугать, оттолкнуть, но странным образом оно лишь подлило масла в огонь, смешав триумф с горечью. — Я не могу… — выдохнула она. — Можешь, — он наклонился, и его губы коснулись ее века, сгоняя непролившуюся слезу. Поцелуй был неожиданно нежным. — Я жду. Что-то в ней надломилось. Медленно, почти неверя самой себе, она подняла руки и положила ладони ему на грудь. Через тонкую ткань футболки она чувствовала жар его кожи, ровный стук сердца. Затем ее пальцы поползли вверх, обвили его шею, вплелись в волосы у основания хвоста. Это было ее решение. Ее действие. Она потянула его лицо к своему и поцеловала. Это был не поцелуй неопытной школьницы. Это был голодный, отчаянный, полный всей накопившейся ярости, страха и желания поцелуй женщины, которая больше не могла и не хотела прятаться. Она кусала его губы, ее язык вторгался в его рот с дерзостью, которую сама от себя не ожидала. Он ответил ей с той же страстью, его руки опустились на ее бедра, сжимая их, прижимая ее к стене всем телом. Но теперь это было не нападение. Это был танец. Он сорвал с нее футболку, потом — ее блузку. Его губы опустились на ее шею, ключицы, остановились на груди, заставляя ее выгибаться и стонать. Она рвала на нем футболку, жаждала ощутить его кожу под своими пальцами, его мускулы, его силу. Но даже сейчас, в этот момент кажущегося торжества, в ее сознании, как проклятие, вспыхивали образы прошлого: его тяжелое дыхание в подвале, боль от ремня на запястьях. Эти воспоминания не гасили страсть, а делали ее острее, горше и отчаяннее. Они рухнули на широкий диван, и теперь она была сверху, глядя ему в глаза, полные того же изумления, что и ее собственные. Она сама расстегнула его штаны, сама освободила его мощную эрекцию, сама пристроила его у своего входа. — Я хочу, — сказала она громко и четко, глядя ему в глаза. — Я хочу тебя. Вот так. Сегодня я беру тебя сама. И она опустилась на него, медленно, принимая его всю его длину, чувствуя, как он заполняет ее, заставляя забыть обо всем. Она правила ритмом, ее бедра двигались в древнем, инстинктивном танце. Он лежал под ней, его руки на ее талии, его взгляд, полный незнакомого ей до сих пор уважения и одержимости, был прикован к ее лицу. Но и в этот миг власти она ловила себя на мысли, что это не та чистая, легкая страсть, о которой пишут в романах. Это было что-то прорвавшееся из самой глубины, выросшее на дрожжах боли и унижения, и от этого — еще более сильное и разрушительное. Он перевернул ее, но не для того, чтобы доминировать, а чтобы сменить угол, дать ей новые ощущения. Их любовь была яростной, безудержной, но на этот раз — взаимной. Не учитель и ученица. Мужчина и женщина. Когда она в очередной раз закричала, падая в пучину оргазма, он поцеловал ее, заглушив ее крик своим ртом, и последовал за ней, изливаясь в нее с ее именем на губах. Они лежали, сплетенные в темноте, залитые светом городских огней. Его рука медленно водила по ее спине. — Видишь? — тихо проговорил он. — Ты могущественна. Когда перестаешь бояться. Она прижалась лбом к его груди, слушая, как бьется его сердце. Стыд ушел. Осталась только странная, хрупкая близость и опустошающая ясность. — Что мы делаем, Алексей? — спросила она, впервые назвав его по имени. Он помолчал, и в тишине она чувствовала, как напряглись его мышцы. — Рушим свою жизнь, — наконец сказал он, и в его голосе не было ни триумфа, ни страсти — лишь усталое признание. — Я перешел черту, за которой нет возврата. Меня годами готовили быть «функцией» — правильным сыном, образцовым педагогом, винтиком в системе. Я так и жил, пока не увидел в твоих глазах не страх перед учителем, а взгляд женщины на мужчину. И это… опьянило сильнее любого вина. — Он горько усмехнулся. — Я должен был остановиться. Но эта опасность, этот риск… Он делал меня живым. Впервые за долгие годы я чувствовал не должность, а себя. А теперь… — Он провел рукой по лицу. — Теперь я не знаю, кто я без этого. И мне страшно. — Что будет дальше? — спросила она, чувствуя, как его откровенность рождает в ней странное ощущение близости, куда более опасное, чем просто страсть. — Не знаю, — честно ответил он. — Но игра закончилась. Началось что-то другое. И остановиться уже невозможно. Она знала, что он прав. Они пересекли слишком много границ. Теперь им оставалось только падать дальше, не представляя, что ждет их на дне. Но впервые за все время это падение не пугало ее. Оно завораживало.