Глава 9: Исход

Решение пришло внезапно, как удар грома среди ясного неба. Вернее, оно зрело все последние дни, а встреча в кабинете директора стала той последней каплей, которая переполнила чашу. Он позвонил ей глубокой ночью. — Собирайся, — сказал он без предисловий, его голос был ровным и твердым, лишенным всяких эмоций. — Только самое необходимое. Документы, деньги, одна смена одежды. Я снял все наличные. У меня есть машина. Встречаемся на вокзале, у старого пригородного терминала, через час. Она не спорила. Не задавала вопросов. В его голосе была та самая сталь, что появляется у человека, когда все остальные варианты исчерпаны и позади остается лишь выжженная земля. Она стояла среди своей комнаты, смотря на сложенную в рюкзак одежду. Взгляд скользнул по книжной полке — и зацепился за потрепанный томик ее когда-то любимых сказок, ту самую книгу, что читала ей мама, и которую она сама перечитывала в детстве десятки раз. Рядом лежала грамота за победу в школьной олимпиаде — крошечный лучик в ее серой, невидимой жизни, которым она когда-то так наивно гордилась. Она взяла книгу в руки, почувствовав шершавость обложки, и положила обратно. Затем ее пальцы коснулись грамоты, будто пытаясь в последний раз ощутить призрачное тепло того прошлого. Но это было прошлое другой девушки. Она медленно, осознанно отвернулась от полки, оставляя за спиной не просто вещи, а все призраки той, прежней Лины. Потом она подошла к двери родителей. Сердце бешено колотилось, когда она приоткрыла ее. В комнате было тихо, пахло сном и привычкой. Они спали: отец лежал на спине, мать прижавшись к его плечу. Их лица в лунном свете, пробивавшемся сквозь щель в шторах, казались удивительно беззащитными и мирными. Лина замерла на пороге, чувствуя, как комок подступает к горлу. Она хотела оставить записку. Сказать, что любит их. Объяснить, почему не может иначе. Но рука не поднималась. Любые слова казались ложью или насмешкой. «Уезжаю на курсы» — ложь. «Простите меня» — пустой звук, не несущий никакого утешения. «Я нашла любовь» — это прозвучало бы как самое страшное кощунство. Она просто смотрела на них, впитывая в себя эту картину, понимая, что, возможно, видит их в последний раз. Мамина рука, лежащая поверх одеяла, папин храп, который всегда ее раздражал, а сейчас казался единственным знаком чего-то настоящего, домашнего, того, что она навсегда теряла. Слеза скатилась по ее щеке и упала на пол. Она смахнула следующую, стиснув зубы. Нет. Никаких записок. Только молчаливый уход, который будет больнее любой сцены, но будет честным. Она не могла дать им утешения, которое сама считала фальшивым. Она медленно, бесшумно прикрыла дверь, прислушиваясь к последним звукам их дыхания. Прощание было безмолвным, и от этого — самым тяжелым ударом. Она чувствовала себя чудовищем. Но чудовищем, которое выбрало свою дорогу. Он ждал ее на вокзале, у старой иномарки, не привлекающей внимания. Он выглядел старше своих лет, его лицо было напряженным маской. Рюкзак за спиной казался непосильной тяжестью, чужим грузом. — Готово? — спросил он, глядя прямо перед собой. — Готово, — ответила она, бросая рюкзак на заднее сиденье. Голос чуть не подвел ее, но она не позволила ему дрогнуть. Он завел мотор, и они тронулись, покидая город, который был для них и тюрьмой, и сценой. Они молчали. Что можно сказать, когда позади рушится мир, а впереди — только туман? Она смотрела в окно на мелькающие огни, на уходящие в темноту поля, и думала о том, что оставляет. Не о школе, не об одноклассниках. Она оставляла ту Лину, которую все знали. Ту, что была пустым местом. Та девушка умерла в автобусе, в тот самый миг, когда ее бедро ощутило его возбуждение. А потом ее медленно и мучительно убивали в кабинете директора, в библиотеке, в его квартире. Теперь от нее остался только призрак, сидящий в машине с мужчиной, который был и ее палачом, и ее спасителем. Он первым нарушил тишину. — Я написал заявление об уходе. По семейным обстоятельствам. — Он горько усмехнулся. — Не совсем соврал. — А Марья Петровна? — У нее нет доказательств. Только ее мания и твой дневник, который ты сама же и опровергла. Но тень останется. На мне. На тебе. Здесь нам больше нет места. Они ехали всю ночь. Город остался далеко позади, его сменили спящие деревни, леса, бесконечная темная лента асфальта. Они были никем и нигде. Двумя тенями в металлической коробке, затерянными в мире. Под утро он свернул на пустынную грунтовую дорогу и остановился на опушке леса. Первые лучи солнца золотили макушки сосен. Было холодно и невероятно тихо. Она вышла из машины, чтобы размять затекшие ноги. Воздух был свежим и острым, пах хвоей и влажной землей. Он подошел и встал рядом. — Жалко? — спросил он, глядя на нее своим тяжелым, пронзительным взглядом. Она подумала о спящих родителях, о своей старой комнате, о книге и грамоте, от которых она отвернулась, о двери, которую она закрыла за собой навсегда. — Нет, — ответила она, и сама удивилась, насколько это было правдой. Пустота, оставленная внутри, была слишком огромна для сожалений. — Не жалко. Страшно. Но не жалко. Он кивнул, как будто ожидал этого ответа. Он достал из машины термос и налил ей кофе. Они пили молча, глядя, как восходит солнце над их новой, пугающей и бесконечно желанной свободой. Они были преступниками, грешниками, беглецами. Но они были вместе. И впервые за долгое время Лина чувствовала, что дышит полной грудью.