Глава 8: Ловушка

Тень Марьи Петровны превратилась в настоящий кошмар. Она появлялась везде, а ее взгляд, полный неприкрытой подозрительности, буквально прожигал Лину насквозь. Давление нарастало с каждым днем, заставляя их с Алексеем быть предельно осторожными. Их и без того редкие встречи стали напоминать работу шпионов: условленные знаки, записки, оставленные в тайниках, мимолетные прикосновения в толчее школьного коридора. Но даже эта чрезвычайная осторожность не могла длиться вечно. Однажды вечером, когда Лина пришла к нему, он был мрачнее тучи. Он стоял у окна, не глядя на нее. — Она что-то замышляет, — проговорил он, и в его голосе слышалась усталая уверенность. — Я чувствую это. Она не из тех, кто отступает. Она будет копать, пока не найдет того, что ищет. — Может, нам… остановиться? — робко предложила Лина, сама не веря в то, что говорит. Он резко обернулся, и в его глазах вспыхнул знакомый огонь. — Нет. Никогда. Она этого и ждет. Первый, кто дрогнет, проиграл. Конец наступил быстрее, чем они ожидали. На следующий день, прямо перед последним уроком, их пути пересеклись в пустом коридоре. Он шел навстречу, его лицо было каменной маской. Проходя мимо, он на секунду замедлил шаг, и его губы едва шевельнулись, выдохнув так тихо, что она скорее угадала, чем услышала: «Что бы ни случилось — молчи и смотри на меня». Лина замерла, не понимая. Это была инструкция? Предупреждение? У нее не было времени спросить — он уже ушел. Через пятнадцать минут ее вызвали в кабинет директора. Войдя, она увидела Алексея, бледного и молчаливого, и Марью Петровну с торжествующим, но, странным образом, печальным взглядом. На столе лежал ее дневник. Обычный, бумажный, с маленьким замочком, который, видимо, показался ей надежным. — Лина, — строго начал директор, мужчина лет пятидесяти с усталым, но проницательным лицом. — Марья Петровна принесла это. Она утверждает, что найденный в нем текст описывает отношения, выходящие за рамки допустимого между учителем и ученицей. Оказалось, Марья Петровна, заметив, как Лина что-то лихорадочно пишет на уроке, подождала, пока та выйдет, и проверила ее парту. Она нашла дневник. Лина сама все записала. Не прямо, конечно, эзоповым языком, метафорами о «холодном методе проведения опытов» и «ожоге от прикосновения к раскаленному стеклу». Но для опытного, предвзятого взгляда — более чем прозрачно. И подписаны даты. Совпадающие с их встречами. — Это правда? — директор смотрел на нее поверх очков. Лина сидела, онемев, глядя на Алексея. Он молчал, глядя в стену, абсолютно бесстрастный. Он их не отрицал и не подтверждал. Вспомнив его шепот в коридоре, она не понимала, играет ли он свою роль или бросил ее одну. И тут ее охватила странная, ледяная ярость. Ярость загнанного зверя. Она подняла голову и посмотрела директору прямо в глаза. — Это мои литературные опыты, — сказала она, и голос ее не дрожал. — Художественный вымысел. Я готовлюсь к поступлению на филфак. Марья Петровна, — она повернулась к учительнице, — вы преподаете литературу. Вы должны понимать разницу между реальностью и метафорой. Или вы всегда принимаете творчество учеников за исповедь? Из угла глаза она заметила, как Алексей, все так же глядя в стену, сделал почти незаметное движение — его бровь дрогнула, а грудь чуть вздыбилась от глубокого, беззвучного вдоха. Это было мгновенное, тут же погашенное проявление шока и… уважения. Он увидел в ней не жертву, а равного игрока. Лицо Марьи Петровны исказилось обидой и злостью. Ее план, построенный на вере в то, что девочка не посмеет лгать в лицо, рухнул. — Игорь Владимирович! — обратилась она к директору. — Вы же видите! Это же откровенная ложь! Я все видела! Я видела, как она шла… — Что вы видели? — резко перебила ее Лина. — Вы видели, как я шла по улице? Это теперь преступление? У вас есть фото? Видео? Свидетели, готовые подтвердить ваши обвинения? Или только… художественный вымысел в моем дневнике? Она повернулась к директору. — Я готова пройти любую проверку. Но я не позволю, чтобы мои творческие поиски стали поводом для клеветы. Директор тяжело вздохнул. Он посмотрел на Марью Петровну, потом на Алексея, и, наконец, на Лину. — Обвинения, действительно, носят косвенный характер, — произнес он медленно, и в его голосе слышалась нерешительность. — Прямых доказательств нет. Однако, — он устремил на Алексея тяжелый взгляд, — учитывая серьезность подозрений, это заявление принимается к сведению. За вами, Алексей Викторович, а также за вашими… контактами с ученицами, будет установлено негласное наблюдение. Малейший намек, шаг в сторону — и вопрос будет пересмотрен в самом строгом порядке. Вам все понятно? Лина почувствовала, как по ее спине пробежал холодок. Они не отделались. Их просто взяли на карандаш. Подавили формально, но оставили под прицелом. — В таком случае, свободны, — заключил директор, снимая очки. — И, Лина… возьми свой «творческий» дневник. И будь в следующий раз… осмотрительнее в выборе тем. Она взяла дневник дрожащей рукой и, не глядя ни на кого, вышла из кабинета. Осада началась немедленно. Пока они шли по коридору, учительница младших классов, проходя мимо, отвела глаза, сделав вид, что не замечает Алексея. У раздевалки кучка старшеклассников резко замолчала, проводив их многозначительными взглядами и перешептываниями. Воздух стал густым и вязким, каждый взгляд — булавкой, вонзающейся в кожу. Давление ощущалось физически, сжимая виски, затрудняя дыхание. Побег из этого города, из этой жизни, из-под этого вечного, подозрительного взгляда, был уже не жестом отчаяния, а единственным возможным выходом. Выходом, который им указали сами. Ловушка, расставленная Марьей Петровной, захлопнулась. Но не для них. Она показала им последнюю, самую главную границу, которую им предстояло пересечь.