Серия 1. Кризис

      Кризис. У меня случился кризис. И нет, мне не пятнадцать лет. Казалось бы, разве кризис должен быть у человека, которому только что исполнилось двадцать восемь лет? Ничего не предвещало таких событий в моей самой простой, скучно-заурядной жизни.       Но седьмого марта, в день моего двадцативосьмилетия, случился этот самый кризис. Я вдруг осознал, что в моей жизни всё черно-серое, блёклое и одноцветное. Даже моя внешность — это обложка человека, у которого даже тень в серых тонах.       Белт Бурж, человек, который весил сто пять килограмм, с ростом сто семьдесят пять сантиметров и размером ноги сорок четыре. Серые глаза, серые волосы, бело-розовая кожа, с вечными прыщами. Торчащие уши и нос картошкой, брови в вечно удивлённом домике, казалось, замерли на моём лице с рождения. Покатые плечи, толстые бока и вечная одышка.       Пальцы-сосиски постоянно отекали и вызывали во мне тоскливое чувство несовершенства этого мира. Моего мира.       Я не то чтобы жалуюсь, ведь это я сам себя довёл до такого. Но всё же мне было дико неприятно, что в мой день рождения, единственный, кто меня поздравил, был Лгибдо.       Моя мать, мой отец, мой брат, моя бабушка, мой дедушка и ещё пять тысяч родственников, которыми меня не обделила судьба, не поздравили меня.       — Давай я их всех сожру? — из-за занавески послышался тихий голос Лгибдо.       — А толку-то? — обречённо вздохнул я.       — Тебе полегчает, — уверенно отвечал он.       — Не полегчает, — угрюмо смотря в серое окно, ответил я и стал собираться на улицу.       Лгибдо полетел следом за мной.       На улице поливал дождь. Раскрыв серый зонт-трость, я шёл в сторону автобусной остановки.       Идти было долго и тяжело. Дом, где я жил, был на холме, и к нему шла длиннющая и крутая каменная лестница. Спускаясь по ней, я смотрел на летящего Лгибдо.       — Лгибдо, и долго ты ещё будешь со мной? — спросил я у него, остановившись через три минуты после моего спуска.       — Пока ты не исполнишь контракт, — просвистел он и исчез.       — Да уж, — прочертыхавшись, я снова стал спускаться.       На остановке стоял Прозрачный Джон и Креветка Эбби.       — О, хозяин, доброго тебе дня! — произнесла Креветка Эбби.       — Добрый-добрый, — пытаясь натянуть улыбку, сказал я. — Сегодня как раз подходящая погода для тебя, да, Эбби? — сказал я дружелюбно.       — Точно-точно, хозяин, и Джону тоже хорошо, — улыбаясь, произнесла Креветка Эбби.       Я посмотрел на Прозрачного Джона — столб в высоту где-то около трёх метров, с двумя ящиками в районе одного метра от земли, захлопал дверцами, приветствуя меня. Прозрачный Джон так назывался не потому, что он был прозрачным, а потому что на нём был граффити, на котором было написано «Прозрачный Джон». Говорить он не мог, но всячески выказывал свои эмоции дверцами от ящиков.       — Хозяин, а куда ты направляешься? Ой! — вскрикнула Эбби, когда рядом с её розовой головой из воздуха появился острый коготь Лгибдо. — Ты что творишь? — взвизгнула она.       — Да как ты смеешь обращаться так к хозяину, глупая креветка! — прогрохотало где-то сверху, но Лгибдо так и не появился.       — Лгибдо, хорош, — устало произнёс я. — Эбби, я еду на день рождения к брату.       — Вот как! Поздравь его от меня, хотя нет, не надо… — криво отвечала Креветка Эбби.       Креветка Эбби была одной огромной розовой круглой головой с большим чёрным глазом и ртом в виде яблока, из головы её торчал креветочный хвост, стояла она на двух тонких ножках-прутиках.       Она не любила моего брата, и понять её можно было. Когда-то он наловил кучу креветок и разбросал их по дороге, смотря, как на солнце и без воды они постепенно умирали.       — Ему тогда было три года, Эбби, нельзя же вечно его за это ненавидеть. К тому же сейчас он очень даже хорошо относится к креветкам. — как-то пытался я переубедить Эбби, но всё было без толку.       — Нет, хозяин, твой брат — не ты, — упрямо говорила она. И я забросил это дело.       — Хозяин, а у тебя когда день рождения? — краснея, спросила она меня. Я уже давно понял, что Эбби ко мне неравнодушна. Я к Эбби относился хорошо, но она мне не нравилась. Хотя уж кто бы говорил.       — Сегодня! — появился рот-дыра Лгибдо и облизал круглую голову Эбби.       — Фу, какая мерзость! — вытирая слюни одной своей ножкой-прутиком, проговорила Эбби.- Лгибдо, ты отвратителен!       — Это ты дура! Как ты могла не знать, когда у хозяина день рождения?! — возмущённо проорал голос Лгибдо, снова не появляясь.       — Да хватит вам уже, чего вы снова сцепились! — раздражённо сказал я, садясь в пустой древний автобус.       — Мик, привет, — поприветствовал я автобус. Автобус забибикал, и четыре пассажира поехали по дороге, которая через поворот превратилась в красную реку.       — Хозяин, с днём рождения, — тихо на ухо проговорил рот-яблоко Креветки Эбби. Она протянула мне зелёный листок с белыми пятнами. — Хозяин, прими этот подарок от меня, — снова краснея, прошелестела Эбби.       — Эбби, ну что ты, зачем же такой щедрый подарок дарить? Оставь себе, — листья Эторохении были нечастыми подарками в моей жизни.       — Бери, бери, хозяин, он тебе пригодится, — помимо того, что Креветка Эбби была любительница поругаться с Лгибдо, она ещё и видела линии развития событий.       — Чего ты там увидела, говори давай! — мне совершенно не хотелось попадать в какие-то дурацкие истории. Но Эбби уже вышла из окна на своей остановке «Пустырь нулёвка», и только виден был её розовый хвост.       Вздохнув, я убрал лист в карман плаща.       — Прозрачный Джон, а ты собираешься где выходить? — повернув рогатую голову, спросил я у него.       Послышались четыре стука дверец.       — «Лихая свистулька»? — я был крайне удивлён. — Прозрачный Джон, ты там себе шест нашёл, что ли?       Прозрачный Джон запрыгал, и крыша Мика сразу же отъехала, дабы не получить в себе дыру.       — А ты у нас тот ещё ловелас, — с уважением присвистнул я.       «Ну вот, даже Прозрачный Джон нашёл себе шест, ещё один пункт к моему кризису», — грустно думал я, когда выпрыгнул из окна, прямо в синюю дыру с чёрными глазами-пуговицами.       — Пропуск, — мерзко отвечала дыра.       — Пыпо, сколько можно у меня запрашивать пропуск? Я, вообще-то, хозяин здешних мест, забыл уже? — раздражённо проревел я, превращаясь в своё истинное обличие. — Доволен?       — Проходите, — равнодушно бросила дыра.       Очутившись в лесу, я закинул обратно в дупло зонт и, став снова человеком, который весил сто пять килограмм, с ростом сто семьдесят пять сантиметров и размером ноги сорок четыре, пошёл к дороге, которая была освещена ярким солнечным светом.       Седьмое марта в мире Экипирона с этой стороны было по-весеннему тёплым и светлым.       Дойдя до дома номер четыре по улице Вояж, я поднялся по ступенькам и дёрнул за ручку.       Дверь была заперта, я стал её теребить и теребить, пока Долорес не открыла её и не посмотрела на меня взглядом, полным презрения и отвращения.       — И я не рад тебя видеть, Дора, — отвечал я ей, бросая походу своё чёрное пальто.       — Белт, чего это ты пришёл сюда? Тебя что, звали? — отвечала она, кинув моё пальто на банкетку и уставившись на меня своими золотыми глазами.       Да-а-а-а, а ведь когда-то я был в неё влюблён.       Моя детская первая любовь. Долорес Обоньё была черноволосой, смуглой, золотоглазой счастливой обладательницей трисы восьмого подплана.       Так же, как и мой младший брат Гастон. Они не были парой, но мне казалось, что между ними что-то есть.       — Тебя забыл спросить, — даже не смотря в сторону её горящих яростью золотых глаз, отвечал я, шагая в гостиную.       — О, Белт, зайчонок, с днём рождения тебя, сынок! — отвечал сухонький старичок с чёрной бородой. Это был мой дедушка, в честь которого меня назвали.       — Дедуля, а чего это ты сейчас меня только поздравляешь? Чего же это вы не захотели ко мне в гости прийти? — отвечал я ядовито.       — Что-что? — сделал вид этот хитрый старикашка, словно ничего не слышит.       — Белт, дружище, с днём рождения! — просиял мой брат Гастон. Рослый, с широкими плечами красавец, у которого было волевым всё: подбородок, лоб, нос, глаза, ресницы, волосы, брови и даже его аккуратные уши.       — И тебя, — кисло ответил я, когда Гастон полез меня обнимать.       — Ты, наверное, думаешь, почему никто тебя не поздравил? — я смотрел на сияющее лицо Гастона, счастливого обладателя триса восьмого подплана, и думал: «Нафига я вообще пришёл на этот праздник года?» — Так вот, дружище, потому что все боятся! — ещё шире улыбаясь, отвечал мой брат.       За это он мне и нравился.       Но это было не всегда так.       Когда мне было восемь лет, мама принесла мальчика. Она сказала, что теперь этот мальчик — член семьи.       — Мама, ты совсем головой тронулась? Зачем нам какой-то мальчик, если есть я, — отвечал я, полностью уверенный в своей правоте.       — Белт, ты как с матерью разговариваешь? — стукнув меня по затылку, цокнула мама.       — Ауч! Больно же, мама, ты нарушаешь мои права! — сказал я ей, снова уверенный в своей правоте.       — Пока ты в моём доме, у тебя нет никаких прав! — рявкнула мама и снова попыталась стукнуть меня, но я успел увернуться. — Иди сюда, гадёныш! — продолжала она свои тиранические нападки.       — Ты меня произвела! Тебе что, совсем меня не жалко, женщина? — уже с лестницы кричал я ей.       — Считаю до трёх, Белт, и, если ты не спустишься, я за себя не ручаюсь! — грозно прогорланила моя нежная мама.       — Иду, иду, — обречённо поплёлся я к ней.       — Руку давай, защитник прав, — мать схватила меня за тощую руку и стала выпускать из своей руки кровь. Синяя струйка потекла и застыла в воздухе. — Чего стоишь, давай быстрее! — поторапливала она меня.       Я подошёл, взял рукой кровь и стал её пить. Через мгновение мать проделала то же самое и с ребёнком и стала ждать.       Прошёл час, но ничего не произошло.       — Странно, — тихо проговорила мать и стала подниматься наверх с ребёнком на руках.       — Ма-а-а-м, а что должно произойти? — наконец, решил спросить я.       Но мать мне ничего не ответила.       Прошёл год, мне так никто ничего и не рассказал, сколько бы я и ни спрашивал.       — Папа, почему мы взяли Гастона? Ты же даже не ходил с плодом, откуда взялся этот мелкий засранец? — задавал я свой вопрос на свой и брата день рождения.       — Тихо, Белт, а то мама услышит, — папа был огромных размеров мужик, с лысой головой и носом картошкой. Он во всём слушался маму, так как она была обладателем трисы пятого подплана, а папа — только третьего. — Белт, подрастёшь — и всё узнаешь, — но я рос, но так ничего и не узнавал.       

***

      — Белт, Белт, — семилетний Гастон бежал за мной по дороге, а я так хотел, чтобы он исчез.       — Отстань ты от меня, малявка, иди домой, — я всё пытался отмахнуться от Гастона, но он приклеился, как клей-момент.       — Я хочу с тобой! — заявил он мне, улыбаясь щербатым ртом.       — Ты приёмыш, а приёмышам там не место, — грубо отвечал я, надеясь, что он обидится и уйдёт.       — Ты такой же! — надулся он, но продолжал идти за мной.       — Неправда! Меня папа выращивал, а тебя мама непонятно откуда принесла! Так что это ты приплод от неизвестного дерева! — глаза Гастона постепенно наполнялись слезами, но он очень старался не разреветься.       Мне стало его жалко, но я также и не хотел, чтобы он плёлся за мной на встречу с привидениями. Там должна была быть Дора, и мне не хотелось, чтобы рядом был этот приставучий Гастон.       Мне было уже пятнадцать лет, но трис так у меня и не проснулся. У нас в классе уже у всех давно были уроки по управлению трисом, но я туда не ходил.       Я в целом отличался от своих сверстников: я был серый, щуплый, почти что прозрачный. Иногда меня даже не замечали учителя. Это был неплохой способ списывать на контрольных.       Трис — это что-то типа третьей руки. Невидимая рука, выходящая из центра груди. На руке была кисть, и когда ребёнок рос, на кисти также росли фаланги.       У Доры уже было три, хотя ей было тринадцать.       У меня не было ни руки, ни фаланг.       Даже у мелкого Гастона уже рос один фаланг. Самое большое количество фаланг, по версии Экипирона, было десять. Больше вроде как не встречалось.       В мире Экипирона трис — это что-то типа лестницы. Чем выше у тебя фаланг, тем в другом подплане ты живёшь. Подпланы друг от друга отличались как небо и земля.       У моей матери был пятый — и мы жили в пятом подплане. Мы могли свободно пройтись от нейтрали до пятого. Выше просто не получилось бы. И нет, никто бы не умер, никого не разорвало бы, просто мы его не видим, всё было очень просто: рука давала зрение.       Отец у меня обладал третьим трисом, но за счёт того, что мать давала свою кровь, он мог видеть.       И нет, кровь не всем подходила. Мама и папа были редким экземпляром в нашем мире, где в основном все находились в парах со своим уровнем триса.       И нет, это было ни хорошо и ни плохо.       Но когда мне должно было исполниться пятнадцать, я должен был уйти на свой подплан. А пятнадцать лет мне как раз должно было стукнуть в это воскресенье. Через шесть дней.       А рука у меня так и не появилось.       Таких, как я, было очень мало, и они жили в нейтрале. Такой мир, где кругом чёрное небо и белая земля. Выбираешь себе точку, дырявишь себя, пуская кровь, и соединяешься с нейтралью. Постепенно отдавая свои цветные краски и превращаясь в чёрно-белое дерево.       У нас говорили, что в нейтраль попадают те, кто не смог стать цветным.       Мне мама говорила, что я появился в нейтральном подплане, и это почувствовал мой папа. Он пришёл туда и сорвал серый плод. И потом уже семь лет ходил со мной. Плод плыл рядом с отцом, и когда приходило время родиться, плод отдавали матери. И она уже проливала свою кровь, и тогда рождалось что-то цветное.       Но родился я — серый, бесцветный.       Почему у родителей, который были такими разноцветными, родился такой никакой сын — никто не знал.       Мама пыталась всячески сделать меня более цветастым, но у меня только характер становился более ярким, а цвет мой по-прежнему был серым.       Но в этом мире также существовала и Драма. Куда уж без неё. Драма — те, кто забирал чужие краски. Охотники своеобразные. Такие же серые, как и я, но выбравшие путь не идти в нейтраль, а забирать чужое.       Я думал о них. И мне уже не сильно казались они плохими ребятами.       Ведь через шесть дней, если рука так и не появится, я стану чёрно-белым деревом. А мне не хотелось.       На свой одиннадцатый день рождения я стал догадываться, что Гастона взяли не просто так.       Гастон был невероятно ярким. Насколько я был тусклым, настолько он сверкал.       Но его краски не спасали меня. Поначалу он меня так сильно раздражал, я всё думал, что это мама ему постоянно говорит, чтобы он везде за мной ходил. Но позже я понял, что это был его выбор — мозолить мне глаза. Он был со мной двадцать четыре на семь так, словно мы были братья-близнецы.       И вот сегодня я шёл на сходку призраков, и эта мелкая заноза шла за мной.       Глаза Гастона все темнели и темнели от тяжести невыплаканных слёз.       Смотреть на это было слишком тяжело моему серому сердцу, и я протянул ему руку.       — Давай, хватайся, а то ещё потеряешься, придётся искать нового приёмыша, — я не был плохим братом, но я не был и хорошим братом.       Гастон тут же схватился и сжал меня своей небольшой ручкой.       Она у него была горячей, и держался он так, словно и взаправду боялся потеряться.       — Гастон, кем ты хочешь стать, когда тебе исполнится пятнадцать? — хотелось мне узнать это, пока я не перешёл в нейтраль.       — Я хочу быть таким же, как и ты, — пропищал он.       — Как я? — переспросил я изумлённо. — Таким же серым?       — Нет, таким же добрым, — отвечал он, пиная камушек на дороге.       — Я — добрый? Гастон, ты точно приёмный. Откуда такие дурацкие мысли? — я совершенно не понимал, откуда у него такая странная идея насчёт моей доброты.       — Потому что я тебя помню, ещё когда я был на дереве.       — Ты не мог меня помнить. Я тебя не видел. К тому же мама тебя притащила аж с седьмого подплана. У неё тогда глаз открылся. А я вообще скоро в нейтрале окажусь.       — Нет, я тебя помню, — стянув губы в нитку, упрямо продолжал он.       — Ну хорошо, а что я тогда там делал? — решил я поиграть в его игру.       — Ты тогда пересадил меня в другое место. К воде поближе и дал листок Эторохении, — рассказал он мне.       Я решил не продолжать, и к тому же мы почти дошли до места назначения.       Время было самое подходящее — восемь вечера. Солнце скоро сядет, и тогда можно будет устраивать ловлю на призраков.       В назначенном месте были один мальчик и три девочки. Все они были уже с руками, у некоторых даже четвёртый фаланг стал расти.       Дора была с Одино, Пико и Домино.       Мы не были друзьями, но каждый год, начиная с середины февраля и заканчивая апрелем, начиналась игра под названием «приручи призрака». Я был ведущим, так как только у меня не было руки, и призраки на меня не реагировали. А вот ребята были для них лакомой добычей.       Мы называли это игрой, но фактически это был один из обязательных пунктов в уроках по трису. Каждый, у кого был трис, должен был приручить призрака.       Мы их так называли по-детски, но на самом деле их имя — шими — такие существа, которые ходят по межпланам, питаются серостью и скорлупой от упавших цветных камней из рук триса. Помощники-шими, и чем больше было у человека шими, тем вероятнее, что трис мог перевалить на следующий план.       Проводником в таких играх обычно был сторож — нейтральный человек, бывший шими, который когда-то смог получить от своего хозяина себя. Такое тоже было очень редко, потому что люди не хотели отдавать себя никому и ничему. Такой человек-шими жил очень долго.       Но семь лет назад он исчез.       Вариантов стало ни одного, и поэтому школьники на свой страх и риск с помощью учителей, ходили на такие вылазки.       А когда обнаружилось, что на меня шими не реагируют, то я занял эту почётную должность.       Должен же был быть хоть какой-то толк от моей серости.       Сегодня я как раз хотел и показать себя во всей красе Доре.       Доре нравился Домино, но я всё же надеялся, что сегодняшнее шоу должно будет впечатлить её.       — Гастон, ни на шаг от меня, понял? — наклонившись к уху Гастону, прошептал я. Тот кивнул и вцепился в мою рубашку.       — Привет, Серый, — такое у меня было погоняло.       — Привет, ребята, — поприветствовал я, Дора мило улыбнулась мне, а Одино и Пико только криво хмыкнули. Мерзкие они были девочки. Хотя Пико уже почти была обладательницей четырёх фаланг. Мерзкая и цветистая.       — Ну что, начнём? — предложил я и первым зашёл в тёмный дверной проём.       Ребята все пошли следом.       — Так, теперь встали, и я скажу, кому, куда идти.       — Чтобы мне указывала какая-то серость? — с презрением сказала Одино, а Пико закивала в знак согласия.       — Так, Пико и Одино выбирают сами дорогу, — даже не став спорить с этими двумя выскочками, продолжил я. — Домино, тебе нужно в третью зону на четвёртый этаж, там призрак с третьего подплана, — Домино послушно кивнул и, немного побледнев, пошёл в сторону лестницы. — Дора, — сказал я её имя, и если бы я умел краснеть, то покраснел бы, — тебе нужно в третью секцию в подвал, там будет призрак с четвёртого подплана, — Дора посмотрела на меня своими золотыми глазами и произнесла:       — Одино, Пико, вам лучше послушать Белта, — и на этих словах она шустро зашагала к лестнице вниз.       Одино и Пико смотрели на меня с недовольством, но всё же ничего не сказали, а просто стали ждать, когда я скажу, куда им идти.       — Одино, тебе тоже в третью секцию в подвал, там призрак первого подпла… — но Одино меня перебила, сказав:       — Ты совсем что ли тупой, Серый? Что за первого подпалана, бери выше, если ты дефектный, это не означает, что все такие же.       Я чувствовал, что Гастон сжал мою руку, но он был послушный мальчик и воспитанный, в отличие от меня, и ничего не сказал.       — Одино, пошла ты в жопу, — бросил я и повернулся к Пико, но не успел я и слова сказать, как Пико вытащила свою руку и направила на меня.       Мне стало смешно.       — Пико, и что ты мне сделаешь? Краски заберёшь? — но Пико оказалась куда более мерзкой, чем я мог себе представить, и она перевела свою руку на Гастона.       — С тебя нет, а вот с твоего цветастого братца, легко, — она улыбалась своими белыми кривыми зубами и с жадностью смотрела на Гастона.       Одино зашикала на Пико:       — Убери руку, ты с ума сошла? Серый, прости, всё, мы пошли, — уже обращаясь ко мне, сказала Одино.       — Дуры, — проговорил Гастон.       — И не говори. Испугался? — спросил я у него.       — Нисколечко, — храбро отвечал мой маленький брат.       — А я испугался, — честно признался я.       — Чего? — удивился он.       — Что эта дура цвета твои заберёт.       — Ты бы ей не дал этого сделать, — Гастон во мне был более уверен, чем я в себе. — А что теперь будем делать? — возбуждённо спросил он у меня.       — Ждать.       — И всё? — разочарованно произнёс он.       — Угу.       — Это же скучно, — заныл он. — Давай тоже поохотимся, — глаза Гастона горели, он жаждал приключений.       — Нет, будем ждать тут, пока эти охотники не придут. И ты тоже будешь здесь со мной стоять и ждать. Понял? — сказал я, как самый настоящий старший брат.       — Не хочу, — неожиданно строптиво отвечал он и побежал в сторону подвала.       — Гастон! Паразит! А ну, стой! — я побежал за ним, но Гастон был невероятно шустрым ребёнком.       В этой части призраков не было, и я пока был спокоен, осталось найти теперь мелкого и надавать люлей.       — Гастон! Гастон! — кричал я всё громче и громче, но он словно сквозь землю провалился. — Да где этот чёртов ребёнок! — ругался я и проклинал себя на чём свет стоит, что не отправил его домой.       Неожиданно я услышал крик. Но непонятно было — это кричал Гастон или кто-то из девочек.       Я помчался на звуки и увидел картину, где Пико пыталась вытащить ногу Одино изо рта шими восьмого подплана.       Обычная чёрная жижа с дырой-ртом и глазами-кустиками. На вид очень безобидный, но очень прожорливый.       — Эй, Муко-Муко, отпусти её, — подойдя к чёрной жиже, тихо произнёс я.       — Б-э-э-э-лт, — провыл рот-дыра, и нога Одино была отпущена.       Глаза последней округлились, и она только молчаливо взирала на меня. Спустя мгновение Одино ожила.       — Он что, тебя слушается? — истерически выкрикнула Одино.       — Тебя призрак первого подплана заждался, Одино, так что шла бы туда, — сказал я ей, не собираясь отвечать на этот её вопрос.       — Белт, почему он тебя слушается? — не отставала она, но в другой части здания раздался дикий вопль, и это точно был голос моего брата.       Бросив этих двух девиц, я помчался на вопль, за мной нёсся Муко-Муко.       — Муко-Муко, помоги, там мой брат, — задыхаясь от бега, попросил на ходу я Муко-Муко.       Муко-Муко умчался вперёд.       Добежав до тёмной комнаты, я увидел своего брата, который висел вверх тормашками. Он как-то странно мерцал, словно исчезал. Его держала за ногу огромная чёрная тень, которая тоже мерцала.       — А ну отпусти его! — крикнул я.       — Белт! Помоги! — кричал мой глупый брат.       Я смотрел на это существо и понимал, что это не шими. Я не встречал таких тут ещё ни разу.       Муко-Муко потихонечку сваливал.       Да, оно и понятно — он с ним не справится.       Позади себя я услышал шаги.       — Белт, что тут происходит? — это была Пико.       — Пико, свали отсюда! Тебя ещё тут не хватало!       — Ты себя видел? Серая плесень! Я не собираюсь трусливо убегать!       «Боже мой, сколько пафоса», — думал я.       — Свалила бы ты уже, он же и тебя сейчас сожрёт.       Пока мы общались с Пико, странное существо бросило моего брата.       Тот, упав, вскрикнул и, поднявшись, стал бежать в мою сторону.       Существо словно не видело Пико и брата — оно шло чётко на меня.       — Так это ты тот, кто даёт имена? — прогрохотало существо.       Глаза Пико округлились.       — Я, — сказал я, пытаясь увидеть, где же у него глаза.       — Дай мне имя, — провыло оно, наклонившись ко мне.       Пико схватила меня за руку, а другой схватила моего брата и, резко дёрнув, побежала, таща нас за собой       Но существо было быстрее и, открыв свою пасть, оно меня заглотило.