Серия 2. Чёрная тень

      — Где я? — открыв глаза, я стал смотреть вокруг: красная река, чёрное небо, белые деревья, и я лежу на каменной лестнице.       Но ответа я не услышал. У меня болела голова, и я потянулся рукой, а когда дотронулся до неё, то тут же отдёрнул.       — Что за чёрт! — выругался я.       — Так ты значит тот, кто даёт имена? — рядом со своим ухом услышал я вопрос, но никого физически я не видел.       — Да, я даю имена… — я был не особо уверен, нужно ли мне отвечать, но место, куда я попал, на уроках мы не проходили.       — Почему? — провыл он.       — А почему бы нет? — чего он так ко мне пристал с этим его интересом.       — Ты мне имя дашь? — снова послышался вой его страшного голоса.       — Покажись, и я придумаю тебе имя, — отвечал я и, дотронувшись ещё раз до головы, понял, что у меня на ней были рога.       Рога!       В воздухе тем временем показалась чёрная тень, которая парила и не касалась земли. Красные глаза смотрели на меня из воздуха, а затем тёмный, пустой рот открылся, и оттуда послышались гулкие звуки, похожие на чьи-то разговоры.       — Хм, ты летаешь, говоришь и быстро догоняешь. Давай тебя будут звать Лгибдо.       В этот момент из моей руки стала вытекать синяя струйка крови. Она застыла в воздухе, и тёмная тень с новым именем Лгибдо проглотил её.       — Хорошо, — прогрохотала тень, и через мгновение я очутился снова в подвале заброшенного здания.       Послышались крики ребят, они звали меня.       — Я здесь! — крикнул я и, поднявшись, пошёл к выходу.       — Эй, Белт, ты что-то ещё больше стал прозрачным, — с беспокойством сказала Пико. Что-то до этого она не была такой заботливой.       Ребята уже узнали, что я даю имена, и были притихшими.       Один Гастон не понимал, что происходит, но тоже помалкивал, так как, как только я очутился рядом с ним, то знатно так выписал ему братский шлёп по попе.       — Белт, а ты что действительно имена даёшь? — тихо, почти на ушко спросил у меня Домино.       Я не стал отвечать, и вот уже на перекрёстке, взяв за руку Гастона, мы пошли в сторону дома.       Дома нас ждал нагоняй от мамы. А папа только тихо сидел и показывал кровавые пантомимы.       Было смешно, и вот, уже получив пять ударов ремнём, я, плача и смеясь, дошёл до своей комнаты.       Гастон постучался и, не став ждать ответа, зашёл ко мне.       — Белт, что такое давать имена? — спросил он у меня, садясь ко мне на колени.       — У меня попа болит, и если ты не забыл, то это из-за тебя, поэтому давай, слазь с меня.       Гастон нехотя сполз и тут же залез на кровать прямиком на мою подушку.       — Давать имена могут только те, кто родился из нейтрали. И эти нейтрально рождённые обычно так не делают: они или уходят обратно на круг, чтобы попробовать родиться на другом подплане, или же уходят в Драм-охотников, которые забирают цвета и таким образом живут на разных подпланах.       — Ого! А почему ты даёшь имена? И почему все так удивились? — спросил удивлённо Гастон.       — Потому что у меня нет руки, и я уверен, что она не появится, а в это воскресенье мне уже будет пятнадцать, я всё равно растворюсь в нейтрале, а эти существа будут ещё жить тут долго. И почему бы не помочь им стать другими, — отвечал я на вопрос моего маленького брата. — Я отдаю им себя. Своё время, свою матрицу, свою душу. Я не хочу попадать в нейтраль, Гастон, я хочу навсегда закончиться.       Гастон сидел притихший.       — То есть ты умрёшь, и мы с тобой больше никогда не увидимся? — со слезами в глазах произнёс он.       — Скорее да, чем нет. Ты же видел, что сегодня я был почти прозрачный. У меня ещё есть в запасе несколько дней, сколько смогу, столько и раздам имён. А сейчас давай спать, я устал, — я лёг на свою односпальную кровать и притянул к себе Гастона. Так мы и уснули вдвоём, пока рано утром в комнату, шарахнув дверью, не ворвалась мама.       — Ах ты мелкий паразит!!! Я тебя, значит, разрезала, вытащила, гадёныша, нашла тебе брата-акробата, а ты, тварёныш, решил раздавать имена?! — орала мама, попутно хлестая ремнём и меня, и Гастона.       — Ты не мать, ты тиранша! Я на тебя в суд подам за причинение тяжкого вреда здоровью! — защищался я от неё, уползая под кровать.       — В суд! Да я тебя со свету быстрее сгною, ты, мелкий сучоныш, а ну, вылазь, немедленно, пока я тут всё к херам не разнесла! — орала, как годзила при родах, моя добрая мама.       Внизу сидели уже все родственники, от первого до десятого подплана.       За всё время существования этого рода я первый, кто родился в нейтрале.       Сейчас начнётся представление.       Я решил быть вежливым. Сев на краешек дивана под пристальный взгляд моей мамани, я приготовился внимать гласу взрослых и мудрых.       — Белт, зайчонок, ты чего это удумал такое — имена раздавать? — начал мой дед, в честь которого меня назвали.       — А чего мне не давать их? Я всё равно без руки, и у меня цвета как были серые, так и остали… — я не договорил, в меня полетел тапок моей мамы.       — Мелкая погань, ты что такое говоришь? Серый? Ты был цветным! — орала она не своим голосом. — Ты как давно стал раздавать имена?! — ярость моей матери пугала не только тех, кто был ниже её по трису, дядя Дуло был на десятом и то как-то съёжился.       Я решил соблюдать нейтральное молчание и замер, нацепив холодное выражение лица, но моя мама знала меня, и вот уже в два прыжка она меня скрутила, и если бы не силы моей родни, то я бы не дожил до своего пятнадцатого дня рождения.       — Камиса, тебе надо успокоиться. Мальчик и так почти прозрачный, иди погуляй, а мы с ним поговорим.       Мама, зло посмотрев на меня, вышла, шарахнув дверью так, что с потолка на меня посыпался весь ворох пауков, что там жил.       М-да.       — Белт, сынок, не хочешь рассказать, почему ты принял такое решение? — участливо спросил у меня дядя Дуло.       Я смотрел на этого яркого, цветастого человека с десятью фалангами и думал: «Ему вообще это интересно?»       — Дядя Дуло, тебе это вообще интересно? Ты же здесь только из-за того, что маму боишься, — дядя Дуло был маминым братом, и нрав у него был почти такой же взрывной, как и у неё. Теперь уже руки дяди меня скрутили, и вот моя честная родня спасала меня второй раз.       — Дуло, иди проветрись! — сказал мой лысый папа.       — Сын, ты что, решил умереть? Ты больше не хочешь быть рождённым? — спросил он у меня, и в его глазах появилась печаль.       — Папа, зачем было создавать это шоу? — я посмотрел на всех своих родственников. — Вы же давно поняли, что я серый. Полностью монохромный, и краски во мне не держатся. Вы даже Гастона у кого-то спёрли, не побоюсь этого слова. А теперь что, думаете, я захочу в сотый раз рождаться так? — слова срывались с моих губ, и вот последние я уже кричал. — Ты что же думал, что я не помню ничего? — я зло смотрел на отца, а он выглядел сконфуженно и виновато.       Неожиданно я услышал голос матери:       — Все вышли из дома, собрание окончено.       Родня стала уходить, и вот, оставшись наедине с матерью и отцом, я уставился в их глаза.       — Мам, ты что, чёртов Хайд? Я тебе что, Франкенштейн? Сколько можно меня сажать? Я серый! Был и буду.       — Белт, ты серый, потому что каждый раз раздаёшь имена. Вот ты и истёрся, — мама старалась быть спокойной, но я видел, что она бесится.       — Мама, кончай уже этот балаган. У тебя есть сын — Гастон. Он цветной, всё, что ты так хотела, ты получила. Отстань уже от меня, — устало сказал я и пошёл к выходу.       — Белт! — крикнула мама, хотела сказать что-то, но, посмотрев на почти прозрачного меня, промолчала и тяжело села обратно на кресло.       Я шёл по улице и услышал позади себя быстрые шаги. Конечно же, это был Гастон.       — Белт! Подожди меня! — кричал он запыхавшись.       Я остановился и стал ждать брата.       — Белт, ты что, правда исчезнешь? — грустно спросил он у меня.       — Угу.       — А ты будешь скучать по мне? — Гастон держался за мою руку и выглядел самым настоящим младшим братом.       — Немножко, — я показал на пальцах сантиметра три.       Гастон широко улыбнулся и сказал, что этого достаточно.

***

      Ночью я не мог уснуть. Приподнявшись, я убрал руку брата и тихонько вышел из комнаты.       Выйдя на улицу, я пошёл в сторону заброшенного здания.       Зайдя в тёмный проём, я тихо позвал:       — Лгибдо, ты тут?       Но мне никто не ответил.       Мне хотелось подняться на крышу и посмотреть на звёздное небо.       — Мальчик, — позвал меня голос, когда я сидел на крыше. Я обернулся. На меня смотрел один чёрный глаз на большой круглой розовой голове.       — Привет, — поздоровался я. — Ты хочешь имя?       — Да, — пропела голова мелодично.       — Как насчёт Креветки Эбби? — розовая голова приблизилась ко мне и моргнула своим чёрным глазом.       — Тогда лови, — синяя кровь вытекла, и я понял, что это моя последняя живая нить.       Моё тело стало исчезать.       Когда я открыл глаза, я вновь оказался в месте с чёрным небом.       Голова моя снова болела и, дотронувшись до неё, я уже не удивился, что на ней были рога.       Встав на ноги, я посмотрел на свои руки и охнул.       Чёрные руки-коряги.       Стянув с себя всю одежду, я понял, что стал какой-то странной чёрной массой.       — Ты вернулся, — прогремел голос Лгибдо.       — Лгибдо, что это за место? И ты не знаешь, почему я так выгляжу?       — Потому что я дал тебе свою часть, — Лгибдо стал проявляться, и вот уже чёрная тень с красными глазами смотрит на меня.       — А зачем? — удивился я.       — Я тоже рождён был в нейтрале. А теперь ты находишься на её обратной стороне — альтре. Теперь это твой дом, — прогремел он.       — Хм, то есть я не умер? — с тоской проронил я. Жить тут мне не хотелось.       — Не умер.       — А можно как-то уйти отсюда? — поинтересовался я.       — Да.       — И как же? — Лгибдо как-то не сильно был настроен на диалог.       — Если заключишь контракт со мной, то ты сможешь вернуться, — сказал он мне.       — Лгибдо, а ты кто? Ты же не шими? — я начал догадываться, кто он, но мне хотелось услышать от него подтверждение.       — Я тоже когда-то давал имена. А потом стёрся и очутился тут, — отвечал он мне.       — А что за контракт?       «Значит, вот каким я стану, — думал я, — а может быть, уже стал, судя по моим рогам».       — Когда с тебя упадёт листок Эторохении, ты произнесёшь: «Пересади и отдай», — Лгибдо сказал это очень печально.       — Лгибдо, а ты сам знаешь, что это значит? — удивился я такой странной просьбе.       — Я забыл, — прогремел его сумрачный голос.       — Понятно. Ну что ж, не вижу подвоха. Договорились!       И тогда чёрное небо стало белым, а земля почернела.       — Контракт подписан, — сказал Лгибдо.       Через год я понял, что всё-таки есть подвох.       Я стал стремительно жирнеть. И самое печальное было, что я ничего не мог с этим поделать. Чем больше я находился в мире, где была моя семья, тем стремительнее я становился таким.       — Лгибдо, что это такое? — запыхавшись, спросил я у него, когда просто шёл по дороге.       — Твоё тело не смогло перестроиться. Поэтому теперь ты такой толстый, — отвечал, как ни в чём не бывало Лгибдо.       А через пять лет я понял, что, когда я нахожусь в этом мире, то в мире альтра я могу давать имена всем страждущим. И тем самым я стал местной легендой, а потом уже и хозяином.       Так я и жил, пока в двадцать восемь лет у меня не случился кризис.       Смотря на своего брата, которому исполнилось двадцать лет, я понимал, что это мой последний день в этом мире.       Я больше не мог делить своё тело между мирами.       Вечером, когда все уже были уставшими, я вышел на улицу, следом за мной шёл Гастон.       — Ты же больше не придёшь? — спросил у меня мой проницательный младший брат.       — Гастон, какие ты себе бы хотел способности? — я повернулся и посмотрел в красные глаза своего брата.       — Хм, способности, говоришь? Я хочу быть, как ты, — отвечал мне Гастон так же, как много лет назад.       — А ещё? — я улыбался этой его дурацкой идее быть добрым, как я.       — А ещё хочу уметь летать. И тогда я смогу тебя догнать, — тихо проговорил он.       — Я буду медленно идти, ты меня догонишь, — я протянул руку и похлопал по щеке моего младшего братишку, такого приставучего младшего брата.       — Обещаешь? — красные глаза брата внимательно смотрели на меня, словно хотели запомнить навсегда.       — Я не раздаю обещаний, Гастон, но ты точно меня догонишь.       Мы повернулись к перилам и стали смотреть на ярко-розовую луну пятого подплана.

***

      Открыв глаза, человек с бледным лицом и серыми глазами приподнялся с земли, на которой он лежал.       Собрав свой чёрный плащ, он пошёл по дороге.       В ночном небе ярко светила серебряная луна. Фигура человека всё уходила и уходила вдаль, и только небольшая тень с рогами тихо следовала за ним.       — Эй, Ридобу, ты чего улыбаешься? — спросил его чей-то голос.       — Сон приснился хороший, — отвечал человек, еле заметно улыбаясь.       — Там я был? — сказал голос, и в воздухе появился огромный красный язык.       — Ты всегда есть, Лгибдо, — протянув руку к языку, сказал человек по имени Ридобу.       — Что, теперь куда? — язык облизнул руку человека.       — Прямо, — и человек с чёрным плащом и голосом из ниоткуда пошли по дороге в сторону леса.