Часть 3. Один из множества дней.

      Устало вздохнув, мальчик быстро поднимается с постели, тут же метнувшись к стоящей подле колыбли. Дети плакали, вновь мешая их... Отцу спать. Делали они это достаточно часто, посему в последние месяцы Жорис практически не спал. Объявившаяся тётка мало помогала. Она вообще не помогала, предпочитая сновать туда-сюда, рассуждать о том, как ей тяжело жить, вздыхать, да уходить, приговаривая, какая она хорошая. Мальчик стал ловить себя на мысли, что начинает ее ненавидеть. Он в принципе начинал ненавидеть всех в своем окружении. Тупой иоп раздражал до ужаса. Хотелось убить на месте. Лилотт вилась рядом, но помочь едва ли чем могла. Бакара и не пыталась. Она брезгливо воротила нос от детей, сетуя, что это не для нее. Ну да. Это было для него же. Его призвание прям. Он же именно так мечтал встретить свой одиннадцатый день рождения. Сиротой с двумя детьми в разрушенном доме, который не шибко стремились восстановить. Да. Именно об этом он мечтал все одиннадцать лет своей жизни. Но кого это волновало? Да никого. Более того, вместо воспитания одного ребенка, он был вынужден воспитывать сразу двух. Заботливая тетя сумела подсуетиться, чтобы найти переродившегося полубога. Но не смогла обеспечить своему племяннику хоть какую-то помощь. Да и не хотела. Но больше всего злоба распирала на родителей. Эгоистичные ублюдки, отнявшие у него все. Они не сделали ничего хорошего для него. Даже появление на свет ныне не было радостью. Но делать было нечего.       Поднявшись, Жорис начал свой очередной ненавистный день. Восстановление дома, работа в магазинчике, забота о детях, постоянные встречи с властями, которые только теперь опомнились. Ежедневно шляться к нему они могли. Помочь - нет.       И вновь Керуб начал плакать, не успел он и сделать несколько шагов, чтобы принести детям бутылочки. Пришлось брать их на руки. Обоих. Керуб всегда плакал и вредничал, в то время как Атчам лишь безмолвно поддерживал брата, но стоило проявить хоть малейшее различие к ним, как начинал рыдать навзрыд. Если Жорис брал на руки Керуба, то обязан был взять и Атчама. Если ругал одного, то следовало наругать и другого. Дети услоняли ему жизнь как только могли.       И так, прижимая к себе двух экафлипов, мальчик спустился на кухню. Луи, кажется, проснулся и начал ворчать о том, какого Рушу малыш лазит по дому в такой час. Отвечать не хотелось. Вернее, хотелось, но ответ был бы столь груб, что лучше было бы промолчать.       А далее - рутина. Помыть бутылочки, подогреть молоко, пожурить детей, которым требовалось катастрофически много внимания, залить молоко в бутылочки, проверить, не горячо ли, наконец, отдать детям лакомство и вновь подняться наверх, размышляя о том, что в доме холодно. Но с этим он разберётся явно завтра. Или послезавтра. У Керуба есть шерсть, а... Нет, с этим разобраться надо завтра. Атчам часто мерзнет.       Уложив детей в кроватку, Жорис и сам лег, закрывая глаза. Он сон предательски не шел. Да и куда там?       Разве можно было уснуть, когда у него в жизни происходило такое? Волна событий накрыла его разом. Беспощадно и невыносимо. В один миг он лишился дома, отца и спокойной жизни, вместо этого получив статусо сироты, хранителя дракона, отца двух детей и боги знают что еще впридачу. Самым страшным было то, насколько окружающим было плевать на его невзгоды. Разумеется, папка рассказывал ему о том, сколь черствыми бывают люди, но Жорис никогда и подумать не мог, насколько же те ужасны на самом деле. Никому не было дело до того, что ребенок остался один с двумя полубогами на руках. Все вились вокруг него, что-то требовали, предлагали, но никто не соизволил помочь хотя бы Камой. Так он и отстраивал дом самостоятельно, занимаясь воспитанием детей, продажей того, что осталось, да тщетными попытками не сойти с ума. Помощи ждать и не следовало. Лилотт, быть может, и пыталась. Она брала детей на руки, кормила их, иногда стояла за прилавком, продавая товар. Даже помогала с уборкой и готовкой, вот только она все еще оставалась маленькой девочкой, чье детство продолжалось. У него детство уже беспощадно отобрали собственные родители, да тётка. Бакара, поначалу показавшаяся крайне умной и сильной, на деле оказалась лишь несчастной пьяницей, которая ни на что не годилась. Всё, чего она добилась, было дано лишь за то, чьей младшей сестрой она являлась. Самым несправедливым на взгляд Жориса было то, что никто не удосужился дать ему хотя бы крупицу того, что получала тётка алкашка, за то, что он был сыном двух великих людей. Всем было плевать. Так и тянулись его бренные несчастные дни один за другим.       В тягостных размышлениях мальчик вновь не смог уснуть. Делать было нечего. Дети снова начали плакать, поэтому, свесив неимоверно тяжелые ноги, мальчик принялся спускаться вниз. Уже знакомые действия. Молоко. Нужно было молоко. Потом следовало разобраться с отоплением, следом - с окончанием стройки, а там продажи, очередные визиты особо заинтересованных в его личности людей, вновь дети и их беды. Надежду на то, что во всем этом бедламе ему удастся уснуть хотя бы на часик, Жорис не питал.       Накормив детей, он принялся за работу. Покупатели, благо, лились рекой. Все хотели взглянуть на место, в которое ныне так часто наведывается верхушка, и где, по слухам, живет сын великого героя и вероломной злодейки. Многие, дабы их не выгоняли, что-то да покупали. Хоть с выручкой особых бед не было. Нехватку средств к существованию они бы точно уже не пережили.       Так и тянулся очередной, похожий на, казалось, тысячи таких же, день. Уже к обеду мальчик ощущал, как ноги подгибаются, а усталость берет свое. Не хотелось ничего. Даже жить не хотелось. Ничто больше не радовало. И лишь детский хохот привлекал внимание, отвлекая от ужасающих и мрачных мыслей. У него были тысячи причин прекратить происходящее. И лишь две, чтобы продолжать бороться. Если не ради себя, то хотя бы ради них, маленьких и ни в чем неповинных, тем более, что один из них был его папкой, пусть уже и не помнил этого. Керубим вырастил его, воспитал, любил, он каждый день рассказывал ему сотни историй, поощряя любые начинания. И теперь Жорис должен был сделать то же самое и для него. Пусть у него не было за спиной стольких лет, не было опыта, не было миллиона занимательных историй, но у него был долг, который он, во чтобы то ни стало, исполнит.       Дети вновь начали плакать, и Жорис, тяжело вздохнув, поднялся со стула, с душераздирающим стоном осознав, что ещё даже не полдень.       Лишь долг и смутная надежда не давали ему сдаться и кануть в пучину отчаяния.