Куколка

Я не знаю, сколько сейчас времени, и который день я здесь нахожусь. Может, десятый, или тридцатый. В моей камере нет окон, поэтому я не могу определить даже время суток, но если быть совсем уж честной… я и не хочу. Мои будни насквозь пропитаны болью, голодом и одурманивающими зельями, а знание о положении солнца вряд ли избавит меня от желания свернуться калачиком и исчезнуть. Я попала сюда в день битвы за Хогвартс. Как только Гарри ожил и под аккомпанемент криков и всхлипов шокированной толпы вступил в схватку с Волдемортом, Пожиратели начали разбегаться, попутно хватая попавшихся под руку противников. Кто-то хотел мести, кто-то — заложников для ценного обмена, но объединило этих ублюдков одно — чёртово везение. А вот мне повезло куда меньше. Я стала одной из тех, кого схватили во время хаоса, царившего как в замке, так и за его пределами. Помню, как преследовала пытавшегося удрать Крэбба-младшего и, когда я почти загнала засранца в тупик на третьем этаже и даже успела вскинуть руку с волшебной палочкой, чтобы запустить в него Ступефаем, грубая жилистая рука Сивого схватила меня за шею, потянула в сторону, а мгновением спустя внутренности уже переворачивались под давлением аппарационной воронки. Помню, что его прокуренная пасть воняла разлагающейся рыбой и тухлыми яйцами, когда он швырнул меня на пол, а затем наклонился и прошептал мне на ухо: — Добро пожаловать домой, куколка. До того момента я и не знала, что человеческий мозг может настолько хорошо удерживать в памяти запахи. Но стоит мне закрыть глаза, гниль, которой пропитан Сивый, тут же бьёт в ноздри. Встряхиваю головой, чтобы прочистить мысли. Я запрещаю себе думать об ублюдках, населяющих этот драклов дом. Они не могут залезть ко мне в голову. Не могут забрать у меня ещё и это. Память — единственное место, где я могу чувствовать себя безопасно. Чтобы отвлечься, я вытягиваю руку вперёд, провожу пальцами по блестящим от влаги камням и прикрываю глаза. Пытаюсь выровнять дыхание, сосредотачиваясь на звуке капель, что падают с потолка, отбивая ленивый, монотонный ритм. Кап… Кап… Кап… Тихий, глухой хлопок аппарации вырывает меня в реальность, заставляя чувства обостриться. Ощущая, как лёгкие сжимаются от страха, я осторожно разлепляю веки, видя перед собой щуплого эльфа. Фэнки, домовик Яксли. — Грязнокровке пора принимать ванну, — выплёвывает он, скользя по мне презрительным взглядом. Эльф втрое меньше меня, а его тело выглядит настолько хрупким, что, мне кажется, я могу с лёгкостью разломить его надвое. Домовик не представляет угрозы. Даже почти без сил, лишённая волшебной палочки, я одолею его, и часть меня прекрасно это понимает. Но всё моё существо, за исключением этой крошечной части, цепенеет от страха, как только мысль о неповиновении проскальзывает в черепную коробку. Моё тело помнит, что с ним делают за неповиновение. Куколка должна быть послушной. Я усвоила этот урок в первый же вечер своего пребывания в этом аду. Через пару часов после того, как меня затолкали в этот тесный, глубокий, как глотка венгерского хвосторога, подвал, Сивый вернулся и, сопя от возбуждения, приказал мне спустить с него брюки и как следует «полакомиться». Я плюнула ему в лицо и послала его в место, о котором девушкам моего возраста и воспитания говорить было не принято. Помню, как внутренности упали вниз, когда он при помощи палочки поднял моё тело к потолку, а потом убрал древко, и я с противным хрустом в пояснице рухнула на пол. Сивый швырял меня о стены, бросал на землю и, издавая животный хохот, снова подкидывал вверх, наслаждаясь моим криком. Помню дезориентацию и металлический привкус во рту. Помню зловещую, гнетущую тишину, когда он остановился. Потом его дыхание стало учащённым, а ремень расстегнулся с резким щелчком металлической пряжки, и через мгновение моё тело впервые использовали не по моей воле. Но тогда умерла лишь первая частичка меня. Остальные выдрали с мясом часами позже. Или днями. Вы же помните, что мне неведом счёт времени? Сивый решил устроить что-то вроде собрания, похвастаться своей добычей перед парочкой приспешников отбросившего коньки Тёмного Лорда. Восемь больных ублюдков сидели в его гостиной, истекая слюнями от возбуждения. Туда же вывели и меня. Я старалась, клянусь, старалась изо всех сил держать себя в руках и не привлекать лишнее внимание, вторя извивающемуся в глотке инстинкту самосохранения. Я игнорировала сальные шуточки, не задирала подбородок, когда кто-то из них обсуждал чистоту моей крови, и даже разговоры о необходимости убить Гарри не заставили меня отреагировать, хотя стоило услышать имя лучшего друга, как уголки глаз защипало. Но когда один из них вывел в центр комнаты маленькую девочку, предложив друзьям разделить трофей вместе с ним, гриффиндорская спесь в груди взмылась вверх, затуманивая рассудок. Всего на секунду, за которую я разве что успела выкрикнуть «не смейте», да сделать необдуманный шаг вперёд. Это длилось всего мгновение. А моё наказание — всю ночь. Меня избавили от одежды, уложили на плешивый ковёр и изнасиловали. Каждый из восьмерых ублюдков сначала бил, а потом насиловал меня, а некоторые умудрялись делать это одновременно. Помню, что никто из семерых девушек за меня не вступился, наблюдая за происходящим, покорно склонив головы. Но разве я могу злиться на тех, кому не посчастливилось усвоить свои уроки раньше меня? Могу. Потому что я ненавидела всех, собравшихся в той гостиной. И себя я тоже ненавидела. Как минимум за то, что весь мой львиный характер, приправленный концентрированной храбростью, в ту ночь выбили из меня болезненными толчками члена. Поэтому я молча протягиваю домовику руку и перемещаюсь вместе с ним в ванную комнату. Сивый не брезгует грязного тела, так что большую часть времени горячая вода остаётся для меня непозволительной роскошью. Мне велят приводить себя в порядок только перед приходом гостей. Я пытаюсь не думать о том, что ждёт меня сегодня, не позволяю страху разогнать желчь, а вместо этого направляю всё своё внимание на частоту дыхательных сокращений. Вдох. Прикрываю глаза и ищу звуки, за которые можно зацепиться. Выдох. Прислушиваюсь к тому, как вода гудит по старым трубам заброшенного особняка, который стал моим домом. Добро пожаловать домой, куколка. Чёрт, дыхательные практики не помогают — шершавый, как наждачка, голос Сивого пытается проникнуть даже в мой островок безопасности. Неспособность оберегать мысли злит меня, и я начинаю тереть себя мочалкой ещё интенсивнее. Кожа краснеет под грубыми краями соломенной ткани, но жжение отгоняет неприятные воспоминания, поэтому я не сбавляю напор. — Грязнокровке пора вылезать, — командует домовик. Я киваю и выбираюсь из ванной, чувствуя, как ступни обжигает холод напольного кафеля. Фэнки щёлкает пальцами, и вода, покрывающая кожу и волосы, испаряется, делая моё тело полностью сухим. — Пошли, — снова бурчит он. — Не подашь мне халат? — Пытаюсь сделать так, чтобы мой голос звучал отстранённо и безразлично. — Грязнокровке сегодня не понадобится одежда. Я сглатываю страх, который щекочет горло, и следую за эльфом. Минуя обшарканную деревянную лестницу, мы спускаемся на первый этаж, проходим сквозь прихожую и зал, остановившись в гостиной. Четыре пары глаз пожирают меня, но я от этого чувствую себя… равнодушно. Скорее всего, это защитная реакция организма. Не помню, сколько истязаний мне пришлось пережить, чтобы нагота сопровождалась полной физической десенсибилизацией — даже когда на меня смотрят похотливые, предвкушающие мужчины. Сивый обнимает меня за талию и прижимает к себе. Я не сопротивляюсь, покорно склоняя голову. Его большой палец грубо дёргает меня за подбородок, заставляя мои глаза встретиться с его взглядом. — Ты соскучилась, куколка? — шепчет он, свободной рукой сжимая мои обнажённые ягодицы. — Да, — вру я, зная, что именно он хочет услышать. — Ты что-то забыла? — Его глаза сверкают опасным предупреждением, и от этого мои внутренности скручиваются в тугой узел. Сивый рывком оттягивает мою нижнюю губу, и от резкости его движения у меня сводит челюсть. Жилы застыли от ужаса, ожидая неминуемого наказания за оплошность, а кровь превращается в ледяную крошку. Он убирает руку, позволяя мне говорить, и дарит мне выжидающий взгляд. — Я скучала по вам… хозяин, — поправляю себя я, опуская плечи, голову и взгляд в знак повиновения. Куколка должна быть послушной. — Кажется, ты забыла, кому принадлежишь. — Его голос плавится от вожделения. — Пора тебе об этом напомнить. Мои веки дрожат, но я прикусываю внутреннюю сторону щеки, чтобы сдержать слёзы. Если он увидит, как я плачу, будет только хуже. От этого всегда хуже. — Встань на колени и вылижи мои ботинки, — приказывает он, и я вздыхаю от облегчения. Его наказание не принесёт мне физических увечий, и от этого осознания ком, сдавливающий грудную пластину, рассыпается в мелкую муку. А что до гордости? Я задыхаюсь от презрения к себе. Ведьма, которой мне хотелось гордиться, умерла, едва переступив порог этого дома. Я сажусь на колени, выставляю ладони для равновесия и выполняю его приказ. Кожа его туфель покрыта засохшей грязью и бурыми пятнами с привкусом солёного железа. Но, Мерлин бы меня подрал, этот вкус куда лучше любой части его тела, уж я-то знаю. Трое Пожирателей стоят позади меня. Мне не нужны глаза на затылке, чтобы знать, куда именно они смотрят. Я чувствую похоть, осевшую у них на корне языка, чувствую, как давление в их глазных яблоках скачет от возбуждения и несмотря на то, что послушание проросло в моём позвоночнике, желудок бунтует от их внимания, а вчерашний завтрак грозится вырваться на пол вязкой слизью. Но я знаю, что будет, если я заблюю его ботинки, поэтому сдерживаю рвотный рефлекс и продолжаю вычищать его обувь. — Какие аппетитные булочки, — причмокивая, подаёт голос один из гостей. Мне кажется, это Яксли. — Фенрир, ты уже брал её в задницу? Задерживаю дыхание, предотвращая рвотный позыв. — Конечно, — подтверждает мой хозяин. Чувствую, как его мерзкое тело дрожит от гордости. — А нам разрешишь попробовать? — не унимается некто, похожий на Яксли. — Сегодня всё, что вы захотите. — Сивый дёргается, и если бы у меня остался хоть кнат, я бы поставила его на то, что его подбородок взлетел до потолка. — Только учтите, по ощущениям это похоже на то, что вы пихаете член в ведро. Мы с куколкой много практикуемся. Чувствую, как спина горбится от эмоций, которые смертельно опасно выражать. Хотя вряд ли судьба будет милосердной сукой и позволит мне быстро сдохнуть, но сил на ответ я всё равно не нахожу. Сивый резко отдёргивает ногу, отчего мой лоб встречается с чёрным кафелем. — Лезь на стол, — командует он, и от страха низ моего живота скручивается стальной проволокой. Голос моего насильника набатом стучит в голове, заставляя уши гудеть, а тело цепенеть от неминуемого ужаса. А затем внутри меня словно переключается рубильник, отключая часть мозга, отвечающую за аналитику и обработку информации. Мир словно замер, померк и потускнел, а время стало тягучим, как гудрон, и я поплыла по течению. И в этом неведомом мне измерении я перебираю ногами, облокачиваюсь коленями о грубую деревянную поверхность стола, опираюсь на неё руками, а затем переворачиваюсь и ложусь, разводя колени в сторону. Тело действует механически, но сама я нахожусь далеко за пределами этой комнаты. В безопасности. В своих мыслях. Там, где обо мне заботятся. Там, где меня не обидят. Слышу, как Сивый произносит заклинание, и мои лодыжки окутывают тугие кожаные ленты. Ремни фиксируют ноги, не позволяя мне свести их вместе. Прохлада воздуха опаляет бёдра, и это липкое ощущение просачивается в голову, в мир моего блаженного неведения. Инстинктивно я испытываю желание съёжиться и не успеваю подавить его, прикрывая ладонями затвердевшие от холода соски раньше, чем запястья затянут по другим краям стола. Вижу, как мужская рука заносится над моей головой и хлёсткий звук пощёчины заполняет комнату. В ушах стоит фантомный гул, а щека горит от удара так сильно, что в уголках глаз начинает скапливаться влага. — Не смей от меня прятаться, куколка, — рокочет мне на ухо Сивый. Желудок замирает, и другие органы послушно следуют за ним. Я развожу руки в стороны и сжимаю края стола дрожащими пальцами. — Можно? — спрашивает, ставший знакомым, голос и, повернув голову в сторону звука, я теперь точно знаю, что это был Яксли. Сивый кивает ему в ответ, и мгновением спустя я чувствую его мозолистый палец внутри себя. Острый ноготь царапает стенки влагалища, и я что есть силы цепляюсь собственными пальцами в деревянную поверхность. Чувствую, как от такого нажима крошатся ногти, но ещё одна порция ноющей боли помогает отвлечься, и я прилагаю все имеющиеся у меня усилия, чтобы сосредоточиться на ней. — Я думал, она туже, — капризно заключает Яксли, смотря на меня так, будто я блудница с Вестминстера. — Моих рук дело, — горделиво отвечает Сивый, вытягивая шею, словно оперившаяся гусыня. — К тому же вы ещё не видели, как она хороша, когда поёт. Стадо похотливых извращенцев засыпает моего мучителя вопросами, но Фенрир игнорирует их. Вместо этого он встаёт позади меня, запрокидывает мою голову и велит открыть рот. Я делаю это не колеблясь, но мысли о том, насколько моё тело податливо его приказам, вгоняет меня в ужас. Он достаёт из кармана пузырёк с фиолетовой жидкостью и вливает мне в глотку его содержимое. Зелье горчит, а волосинки на затылке приподнимаются, когда я осознаю, что мне знаком этот имбирно-дамиановый привкус. Я знаю, что будет дальше. По горлу прокатилась огненная волна. Она подпалила горло и остановилась в низу живота, вылизывая внутренности язычками своего волшебного пламени. Чувства обострились, и мне пришлось изогнуть спину дугой, чтобы минимизировать контакт спины с шершавой поверхностью необработанного дерева. Наблюдая за мной, Сивый расхохотался. Эхо его гортанного гогота осело у меня в ушах. — Потрогай себя для меня, куколка. Больно кусаю себя за губу, чтобы подавить любой намёк на всхлип и медленно веду руку к бёдрам. Моя кожа стала настолько чувствительной, что малейшее прикосновение к ней превращает тело в комок оголённых нервов. Внутренняя сторона щеки на вкус, как металл, но я продолжаю вгрызаться в неё зубами, чтобы не разрыдаться. Какжеэтовсёблятьнеправильно. Внутренние органы бунтуют, желчь неумолимо стремится выплеснуться наружу, а ментальную платину, сдерживающую мои слёзы, вот-вот снесёт. И несмотря на это, я продолжаю ласкать себя, сгорая от отвращения и четырёх пар похотливых взглядов. Суставы разбухают, а нервы скручиваются в тугой узел у меня между ног, когда один из мужчин подходит ко мне сбоку и больно выкручивает сосок. — Помоги себе пальчиками, — хрипит Сивый. Я замираю, и челюсть моя дрожит, едва сдерживая мольбы, готовые сорваться из моей глотки. — Сделай это, или я засуну в твою дырку кухонный нож, — шипит он, и мне ничего не остаётся, кроме как послушно опустить вторую ладонь и ввести в себя палец. Через пару тройку толчков я чувствую, что напряжение натягивается внутри, как стальная пружина, и, желая ослабить его, я двигаю бёдрами навстречу своим рукам под чей-то одобрительный свист за спиной. А потом время замирает, и тело получает желаемую разрядку. Я дрожу от оргазма, презирая себя сильнее, чем когда-либо прежде. Теперь я по-настоящему грязная грязнокровка. — Какая послушная девочка, — кряхтит мужчина справа от Яксли. — Жаль, что сегодня нам придётся с ней разделаться. — Это как? — обиженно спрашивает Яксли. — А ты что, не знаешь? Наш надёжный человек в аврорате сказал, что убежище рассекречено. Они ждут разрешение от Визенгамота и, как только получат его, нагрянут сюда. И раз так вышло, что глава Визенгамота — это я, бумагу они увидят только после того, как девка будет мертва. — А меня вы когда собирались предупредить? — ноздри Яксли раздулись от гнева. — Не злись, мой друг. — Сивый подходит к нему и аккуратно кладёт свою ладонь на его плечо. — В качестве извинения можешь поиграться с ней первый. Яксли вытянул плечи и заметно оживился. Секунда и меня накрывает широкая тень ублюдка. Чувствую его пальцы на своём животе и отношусь к этому на удивление равнодушно. Я грязная. Испорченная. Меня нельзя опорочить сильнее, чем это сделала я сама. Я заслуживаю этого. Заслуживаю самого мерзкого наказания, что этот больной извращенец может себе представить. Яксли щёлкает пальцами и просит Фэнки принести ему бутылку эльфийского вина. Домовик появляется мигом позже, выполняя его приказ. Слышу, как чудище человекоподобной формы делает жадные глотки, хлюпая, будто унитазный вантуз. Когда бутылка пустеет, он наклоняется, обдавая моё лицо кислотным дыханием. — Один раз я зашёл в маггловский бар. Я велел этим ублюдкам склонить головы и принести мне своё лучшее пойло, но вместо почтения, которое эти слизняки обязаны были мне оказать, я получил удар бутылкой по голове, и меня вышвырнули на улицу. Словно из нас двоих я — это грязь! Я так мечтал вернуться и отыметь его стеклянной бутылкой, чтобы он чувствовал мой гнев внутри себя. — Судя по тому, как часто грудь Яксли начала подниматься и опускаться, этот мудак возбудился. — Однако я смог сдержать себя. Но раз Мерлин был ко мне милостивым и позволил поиграть с настоящей грязнокровкой, я с радостью приму его дар и не буду сдерживаться. Яксли бьёт бутылкой об стол, и горлышко отлетает со звонким хрустом, заставляя мои плечи дрожать. Он медленно проводит заострёнными краями по моим бёдрам, оставляя на коже едва заметные полосы от контакта со стеклом. Прежняя Гермиона не отвела бы от него взгляда. Её глаза прожигали бы ублюдка своей отвагой, пока из них не ушла бы последняя крупица жизни. Но от той Гермионы больше ничего не осталось. Теперь есть только куколка. А куколке плевать на храбрость и достоинство. И я накрываю свои зрачки дрожащими веками, позволяя себе эту слабость. Я погружаюсь в темноту, возвращая себя в безопасное место. Брожу по дорожкам, вымощенными моими воспоминаниями, пока не нахожу его. Драко. И он бросается ко мне, едва я выныриваю из поворота. И тело вспоминает его раньше, чем разум, а руки обвивают дрожащие плечи. И мы плачем, прижимаясь друг к другу в этом вымышленном мире, который существует только в моём воображении. Но его пальцы такие родные, а футболка по-прежнему пахнет яблочным кондиционером для белья, поэтому мне плевать на реальность, если это единственный способ почувствовать его близость. — Ты так и не пришёл за мной. — Пытаюсь подавить желание уколоть его, но меня выдают предательские слёзы. — Прости, детка. Я не смог. — Он проводит руками по пояснице в знак утешения, и от его прикосновения толпа мурашек приятно разбегается по грудной клетке. — Но я обязательно найду тебя в следующей жизни. — Ты останешься со мной до конца? — спрашиваю я, уткнувшись в его футболку, заставляя свои изголодавшиеся рецепторы наесться Малфоем досыта. — Конечно. Я выдыхаю. Меня прошибает такая жгучая боль, что я могу разглядеть искры даже сквозь закрытые глаза. И мир начинает вращаться, но я держусь, так сильно держусь за Драко, который стоит рядом, гладит меня по голове и зовёт умницей, что иногда мне удаётся притупить агонию верой в его присутствие. Я кричу, пока могу. Пока позволяют связки, а потом хриплю, разрешая себе делать это во весь голос. Чувствую, как кровь тёплым ручьём струится у меня между бёдер. Надеюсь, это в самом деле кровь, и я не обмочилась. Суставы рвутся, кости предательски хрустят и, кажется, даже вены лопаются от напряжения. А потом раскалённый металл хлынул мне в рот откуда-то изнутри, и я расслабляюсь, позволяя боли окончательно утянуть меня в темноту.