Создатель

Когда Гермиону похитили, мой мир стал пустой декорацией. Пресной калькой. Жизнь вокруг меня продолжалась, и каждый обитатель магической Британии старался как можно скорее заглушить отголоски войны. Но внутри меня по-прежнему кипела бойня. Меня убивало бездействие. Будучи осиротевшим наследником одной из богатейших семей страны, я смог позволить себе нанять лучших детективов, подкупить лучших авроров, задействовать лучших провидцев, отправив их всех на поиски Гермионы. Ну а я? Что мог сделать бывший школьник, семнадцатилетний подросток, едва научившийся уживаться с бушующим в груди пубертатом? Просто ждать. Я перебрался в фамильный особняк Блэков, любезно предоставленный Поттером. Шрамоголовый, терзаемый чувством вины из-за того, что не уберёг лучшую подругу, не смог вынести одиночества и переехал в Нору. Что до меня? У меня не было рыжеволосого кретина-друга, в комплекте с которым шла любящая орда названных родственников. У меня вообще ничего и никого не было, кроме девушки, которую я поклялся любить до последнего вздоха. Девушки, которую забрали, пока я валялся на земле с вывихнутой лодыжкой. Гнев вошёл в мою грудь, словно нож в сливочное масло, и я почувствовал, как его остриё поцарапало кости, от чего мне захотелось вывернуть себя наизнанку. Скрип этого невидимого ножа стал моим вечным спутником. Он жужжал в висках, а его отголоски пульсировали в позвоночнике. Звук был настолько противным, что я не мог ни есть, ни спать, просто лежал и мечтал о покое. Через пару недель незримый дементор, питающийся моей скорбью, высосал меня окончательно. Что-то резко кольнуло в груди, а потом эмоции вмиг исчезли, словно в душе у меня была выжженная пустыня. И в этой необъятной бездне, будто перекати-поле, скользило лишь одно осознание. Я знал, что моей Гермионы больше нет. Поэтому утренний звонок от начальника аврората не стал для меня сюрпризом.

***

— Здесь. — Долиш ткнул пальцем в сторону полуразрушенного двухэтажного домика с косыми ставнями, что утопал в сорняках заброшенного предместья. — Малфой, постарайся ничего не трогать. Я и так сильно рискую, притаскивая гражданского на предполагаемое место преступления. — Я вам за это плачу, — огрызаюсь я, пробираясь сквозь зелёные заросли высокой травы. Джон Долиш был не только главой британских авроров, но и другом моего отца, хотя вряд ли их общение, построенное на лоббировании взаимовыгодных интересов в кулуарах политических интриг, можно было назвать дружбой. Однако, когда Люциус покинул этот бренный мир, Долиш связался со мной, выразил соболезнования и предложил обращаться к нему за помощью по любым вопросам. Джон нервно хмыкает в ответ, но ничего не отвечает мне, натягивая резиновые перчатки. Сердце пропускает один удар, врезаясь в горло, когда я подхожу к крыльцу, опускаю взгляд в пол и вижу руку, лежащую на пропитанном кровью коврике с надписью «Добро пожаловать домой». Увиденное парализует меня настолько, что я не могу ни пошевелиться, ни отвести взгляд. Кажется, что кто-то залил мои глазные яблоки цементом и тот успел застыть, пока я пялился на отсечённую конечность своей девушки. Конечно, это была рука Гермионы. Я бы узнал эти тонкие, аккуратные пальчики, даже будучи полуслепым контуженым алкоголиком. — Ты и так много пьёшь, — замечает женский голос справа от меня, словно читая мои мысли, — да и рассудок твой явно не в порядке, раз уж мы стоим тут и общаемся, как нормальные люди. Я ухмыляюсь, стряхивая с себя оцепенение. Мне не нужно поворачивать голову, чтобы знать, кто со мной говорит. Гермиона. Она начала приходить через неделю после своего исчезновения. Тогда ночью у меня случилась паническая атака и, если бы не её успокаивающий голос, я бы, наверное, задохнулся в этом поганом особняке. Уголки губ ползут вверх, когда я представляю вид своего гниющего тела под надрывные крики тётушки Вальбурги. Наверное, Гермиона права, и мой мозг превратился в труху, раз я думаю о собственной смерти в карикатурном ключе. Да и стал бы нормальный человек разговаривать с призраком своей покойной девушки? Пока я рассуждал о степени собственного безумия, целитель из отдела криминалистики уже сделал серию колдо отсечённой руки с разных ракурсов, и мне, в сопровождении Долиша и пяти авроров, разрешили войти в дом. Запах металла, тёмной магии и человеческих испражнений с размаху бьёт меня в ноздри, и я чуть ли не падаю, наступая на жестяную банку, валяющуюся в центре прихожей. По полу разбросаны бутылки, пустые коробки из-под лапши быстрого приготовления и другая утварь с ошмётками чего-то, даже на вид не напоминающего пищу вменяемого человека. Я поднимаю взгляд и окидываю прихожую презрительным взглядом. Замечаю, что на мебели нет пыли, одежда аккуратно развешана в распахнутом аврорами шкафу, а оконные стёкла и высокое винтажное зеркало выглядят кристально чистыми. За домом определённо следили. Скорее всего, домовик, но и ему, и его хозяину явно пришлось в спешке покидать вечеринку. Я захожу в зал, и увиденное вновь парализует меня, а затем отрывает скальп, оголяя череп, по которому теперь бьёт разряд оголённых нервов. В центре комнаты стоит софа, драпированная уродливыми цветочками. На ней лежит голова. Багровая жидкость насквозь пропитала ткань подушки, превратив благородный зелёный в грязно-бурый цвет. Голова повёрнута в мою сторону, безмолвно приглашая меня подойти поближе. Её глаза такие же карие, но в них больше нет ни света, ни блеска. Смерть изуродовала мою девочку, исказила её невинность. Теперь она похожа на пластиковую куклу, и жуткая улыбка только дополняет её образ. Я не хочу запоминать её такой, не хочу видеть перед сном замурованный в предсмертной агонии взгляд, и поэтому заставляю себя отвернуться. Я смотрю в сторону прихожей, туда, где всё ещё стоит моя Гермиона. Её улыбка искреннее и теплее, и если постараться наложить ментальную стену достаточной толщины, я, возможно, смогу в ней затеряться. И моя призрачная спутница понимает это. Её глаза блестят, а голос становится низким и бархатным, когда она напоминает: — Они надеются, что ты сломаешься. Не позволяй им победить. — Разве ты не видишь, они уже победили! — рявкаю я, игнорируя изучающий взгляд колдомедика. Чёрт, кажется, я сказал это вслух. Я захожу на кухню и вижу, как авроры стоят вокруг кухонного стола, держась от него на расстоянии, видимо, чтобы сохранить улики целостными. Их спины загораживают мне обзор, поэтому я, не обращая внимания на гул в ушах, подхожу ближе. Замечаю, что двое из авроров отворачивают головы. Думаю, они сознательно отводят взгляд, избегая зрительного контакта со страшной находкой. Что может напугать двух взрослых мужиков, переживших кровопролитную войну? Один из них отходит в сторону, создавая для меня идеальный угол обзора. И тут же моя кровь холодеет. В мутной лужице лежит нижняя часть туловища с широко разведёнными в стороны ногами. Я падаю на колени и избавляю желудок от содержимого. Ярость отчаянно пытается пробиться внутрь и наполнить мои сосуды, но пустыня внутри меня непригодна для обитания, а потому она, не найдя пристанища в отравленном теле, вытекает вместе с вязкой жёлтой слюной изо рта. — Забери меня домой, — просит Гермиона, и я обещаю ей это сделать. Обещаю громко, наплевав на то, что кучка авроров наблюдают за этим срывом, даже не пытаясь задрапировать ужас и сочувствие равнодушной гримасой. — Мистер Малфой, — подаёт голос Дрейк Диксон, молодой колдомедик криминалист, опустившийся на корточки рядом со мной. — Если вы слышите или видите что-то, чего здесь быть не должно, я могу устроить вам конфиденциальное обследование. Посттравматическое расстройство лечится, всё будет хорошо. — К чёрту обследование, — хриплю я, сплёвывая на пол остатки желчи. — Я хочу забрать её останки. — Вы, должно быть, шутите, — выпаливает он, смотря на меня, как на сумасшедшего. — Это невозможно! Ухмыляюсь, глядя, как его брови взмываются, рассекая гладкий лоб толстыми складками. — Придумайте что-нибудь. Я слышал, вам очень нужны деньги. Я заплачу. Хорошо заплачу. Дрейк замолкает, обдумывая предложение. — Дайте мне сутки, я заполню бумаги и привезу вам то, что осталось от тела, куда скажете. Киваю, протягиваю ему зачарованный галлеон для связи и аппарирую в поместье. Я захожу в спальню и рывком швыряю на пол трюмо с витиеватой резьбой. Зеркальная крошка рассыпается по полу, покрывая стену сотнями бликов. Я кричу на полную мощность своих изголодавшихся связок, впечатывая кулаки в мебель, и лишь, когда дерево винного цвета покрывается бурыми пятнами от стёршихся костяшек, я глубоко дышу, чувствуя, как чудовища, населяющие мою пустыню, насыщаются.

***

Проходит час или два, когда тишину вспарывает Патронус Долиша. Он сообщает, что его люди нашли первого подозреваемого. Судья Лэнси МакЛагген привлёк к себе внимание авроров тем, что подозрительно долго тянул с подписанием документов. При проверке оказалось, что продажный чиновник неоднократно использовал каминную сеть, перемещаясь в неблагоприятные районы магического Лондона. Последнее перемещение было вчера вечером в соседнем районе от места, где нашли мою Гермиону. Этот идиот даже не додумался замести следы, настолько верил в свою мнимую неуязвимость. Я прошу Джона дать мне фору в три часа, и он, скрипя зубами от возмущения, соглашается. Прошло пять мучительно долгих минут, которые мне пришлось потратить на душ и смену одежды, прежде чем я наконец стою в дверях кабинета МакЛаггена, излучая напускную аристократическую улыбку. Жирная тварь широко улыбается при виде меня, жестом приглашая пройти внутрь. Дорогой одеколон, смокинг и миллионы галлеонов в банковской ячейке творят чудеса, открывая для меня возможность завести неформальный разговор с волшебником любого статуса. Все любят деньги. Ну, кроме гриффиндорцев, разумеется. А я готов поклясться на могиле папаши, что Лэнси учился на Слизерине. Несмотря на лишний вес и желтоватые бляшки на веках, свидетельствующие о проблемах с печенью, МакЛагген может быть весьма хорош в бою, а я не хочу рисковать, зная, что уроды, убившие мою возлюбленную, ещё дышат. Поэтому я использую эффект неожиданности и, делая вид, что смотрю в окно и любуясь красотой расцветающего Лондона, резко подхожу к его стулу со спины и прикладываю к лицу Лэнси тряпку, пропитанную зельем живой смерти. За секунду снадобье попадает в его дыхательные пути, и мудак отключается, а я запираю и заглушаю двери, раздеваю его догола и привязываю к стулу магическими путами. МакЛагген приходит в себя через десять минут, и я тут же стреляю в него звериным оскалом, вертя в руках один из клинков своей покойной тётки Беллы. Я улыбаюсь как младенец, когда пускаю в него Силенцио и отрезаю этой тучной, похотливой сволочи член. Волна облегчения прокатилась по телу, расслабляя плечи, когда я увидел, что капилляры в глазах МакЛаггена полопались, а тело начало дёргаться, как пёрышко, подкинутое в воздух неумелой Левиоссой. Затаив дыхание от восхищения, я наблюдаю за его беззвучной агонией, но вдруг замечаю, что этот урод обмяк и опустил голову. Хватаю его за руку и не могу нащупать пульс. — Блядь, — шиплю я, чувствуя, как эйфория приобретает привкус дерьма. Он сдох. Он не имел права сдохнуть! Не так быстро! Каждая минута, заботливо подаренная мне Долишем, должна стать для него пыткой! Адреналин превратил мою кровь в кипящую лаву, но я изо всех сил пытаюсь игнорировать его, сосредотачиваясь на поиске решения. Дрожащими пальцами нащупываю в кармане галлеон и отправляю сообщение целителю Дрейку. Как запустить остановившее сердце? Ответ приходит практически моментально. Мерлин, Малфой, у вас всё хорошо? Используйте разряды молнии. Не теряя времени, я достаю древко, выпускаю заклинание, призывающее молнию в грудную клетку Лэнси, после чего наблюдаю за ним несколько секунд. Выдыхаю, видя, что его веки начинают трепетать, а затем приближаюсь к нему вплотную и снимаю Силенцио. — Ппп… пожалуйста, отпусти меня, — скулит он, — парень, мы можем договориться. — Она тоже умоляла тебя? — Наклоняю голову набок, оценивая его реакцию на мои слова. Пусть почувствует это. Поставит себя на место моей Гермионы. Пусть ужас душит урода, пока он осознаёт, что со мной не получится договориться. Стоило мне проткнуть остриём клинка его глазную склеру, заливая белоснежный ковёр алой жижей, как Лэнси тут же стал разговорчивым. Мычащим, если быть точнее, но это не помешало ему выдать имена своих сообщников. Когда я удалял ногтевые пластины на его левой руке при помощи простого режущего заклинания, он обмочился, но, желая сохранить целостность ногтей на правой кисти, МакЛагген рассказал, где скрывается Сивый. Я нанёс ему не меньше сорока ножевых ударов, наслаждаясь приятной пульсацией ран, прежде чем увидеть, как вдохи становятся реже, а глаза Лэнси закрываются. Смотрю, как зрачки бешено крутятся под его опущенными веками, и осознаю, что ублюдок вот-вот испустит дух. К этому моменту кипящая ярость внутри меня уже остыла, удобряя пустыню моей души. Я велю ему открыть глаза, и МакЛагген слушается, даже не пытаясь сдержать трусливые слёзы. — Её звали Гермиона, мразь, Гермиона Грейнджер, — шепчу я. И выбиваю из него жизнь брезгливым ударом Авады. Перед тем, как покинуть кабинет Лэнси я чувствую некую силу. Что-то липкое и пьянящее удерживает меня на месте и, клянусь, пытается заговорить. Я стою как заворожённый, не понимая, что происходит. Мои руки сами тянутся к окровавленному фамильному перстню на указательном пальце МакЛаггена. Гранёный рубин блестит, извивается под моим заинтересованным взглядом и время вокруг сжимается, лишая меня кислорода. Мне нравится это ощущение, нравится смотреть на блеск драгоценного камня. Спустя мгновение мои пальцы сдирают кольцо с его бледной набухающей кисти и осторожно кладут украшение мне в карман. Я чувствую, что с перстнем нужно обращаться бережно. И я отчаянно хочу ему подчиниться. Захлопнув двери кабинета , я аппарирую обратно в особняк и впервые за долгое время забываюсь в блаженном, спокойном сне. Смерть МакЛаггена притупила тяжесть потери, хотя пустыня в душе разрасталась без моего внимания и участия. Мне удалось поспать до рассвета, лишь громкий стук и слепящий сквозь веки солнечный свет вынудил меня окончательно пробудиться и подняться на ноги. Чувствуя, как отчаяние забивает лёгкие хлопьями копоти, я бреду в прихожую и открываю двери, впуская Дрейка Диксона внутрь своего полуразрушенного пристанища. Приглашаю его пройти на кухню и щёлкаю пальцами, приказывая вмиг появившемуся домовику Тинки приготовить чай и сервировать стол на две персоны. — Если вдруг вы хотите сделать с её телом что-то… кхм. — Пока Дрейк прочищает горло, у меня в груди вспыхивает по меньшей мере адское пламя — так сильно я ненавижу его, за то, что посмел подумать о моей возлюбленной в таком похабном контексте. Что есть силы я бью кулаком по столу, чай выплёскивается за пределы чашек, а Диксон вздрагивает, не успевая закончить мысль. — Только попробуй сказать это ещё раз, и твои мозги не смогут соскрести с моей стены и десяток целителей, — предупреждаю я, откидываясь на спинку стула. — Прошу прощения. Дрейк поднимает руки в примирительном жесте, и я киваю головой, намекая, что вопрос закрыт. — Зачем вам её останки? Вопрос ставит меня в тупик, и я на автомате поворачиваю голову в сторону Гермионы. Она стоит у окна, скрестив руки на груди, и молчит, пожимая плечами. На самом деле мне известен ответ. Понял, когда достал из кармана галлеон и получил знание, превращающее меня в самого Мерлина. Я хочу чувствовать власть, головокружительное могущество, благодаря которому смогу нассать на голову самой смерти. Эта сука с косой всю жизнь решала, кого из моих близких забрать, заставляя меня задыхаться от боли, а сегодня я почувствовал, что могу влиять на её решения. Но даже перспектива получить тотальное превосходство над миром меркнет перед моим главным желанием — увидеть единственную девушку, чьи тёплые руки и горящее сердце помогали мне балансировать на грани безумия и счастливой жизни. — Хочу вернуть её, — спокойно заявляю я, делая глоток остывшего чая. Мой ответ заставил Диксона поперхнуться. — Вы же знаете, что это… — Невозможно, — перебиваю его я. — Для человека, который хочет получать достойную плату за свои услуги, в вашем словарном запасе слишком много синонимов слова «невозможно». Пару секунд Дрейк смотрит на меня, почти не моргая. — Но мы ведь говорим о воскрешении, — говорит он как можно медленнее, словно я умственно отсталый, — это противоречит всем законам магии и мироустройства. — Сегодня я по меньшей мере трижды отправлял человека на тот свет и возвращал его обратно, так что плевать мне на законы мироустройства, — признаюсь я, а после откусываю клубничный кекс. — Попробуйте, у Тинки безумно вкусная выпечка. Замечаю, что Диксон наконец-то вернул себе способность моргать. Но теперь он открывает и закрывает глаза слишком часто, словно глупые мигания помогут ему… что? Вернуться в реальность? Мы молча играем в гляделки, и, спустя минуту он тянется вперёд ближе ко мне и наконец продолжает: — Я читал об одном методе. — Дрейк вертит головой по сторонам, будто, если нас кто-то услышит, он получит собственную койку в психиатрическом отделе Мунго. — Но это чистое безумие. — Безумие мне по зубам, — саркастично ухмыляюсь я, — и за него я готов хорошо платить. Что от меня требуется? — Нужны волосы единорога, чтобы скрепить между собой конечности, но это я найду в личных запасах. Сглатываю надежду, заставляя её осесть внутри брюшной полости и расслабить меня. — Что ещё? — Слеза Аделаиды. — Что это ещё за хрень? Голова начинает гудеть от возбуждения, и я устало массирую переносицу. — Драгоценный камень, омытый слезами последней живущей на земле Фейри. Он считается символом баланса жизни и смерти, а прикосновение к нему исцеляет любые болезни. — И где его взять? — Чувствую, что начинаю злиться. — В отделе улик. — Дрейк заговорщически улыбается. — Мы поймали Наземникуса Флетчера на сбыте запрещённых артефактов и конфисковали Слезу Аделаиды. Я достану камень к сегодняшнему вечеру, но вот с последним атрибутом у нас возникнут серьёзные проблемы. — И что это за атрибут? — Нужен крестраж. Осколок человеческой души. Облегчение заставляет меня приглушённо засмеяться. — С этим как раз не будет проблем, — признаюсь я, достав из кармана перстень Лэнси. Дрейк смотрит на меня с немым вопросом, но так и не решается его озвучить. Мы обсуждаем детали, договориваемся встретиться на закате, и он поднимается, отряхивая пиджак от хлебных крошек. — Мистер Малфой, — бросает он, стоя на пороге, — я не откажусь от денег, но помогать вам буду не ради них. Всё, что я сделаю, будет во имя науки!

***

Диксон вернулся, когда солнце уже умирало за чугунной оградой поместья Блэков, словно свеча в ладони Бога, в которого так верила Гермиона. Думаю, мифический идол уже давно покинул её, да и всех нас. Я стою у окна и молча наблюдаю за тем, как небо сгорает от стыда, не желая наблюдать за моими действиями. Медленно набираю полные лёгкие воздуха и ощущаю, как дом дышит в ответ протяжным скрипом. Кажется, в каждой трещине штукатурки воют призраки, и если этой ночью я потерплю неудачу, то стану одним из них. Пока я наблюдаю за тем, как кровавая пелена небосвода затягивается монохромной плёнкой, Дрейк готовит всё необходимое. Я разворачиваюсь и подхожу к нему, вдыхая терпкий запах гари и воска. Мы решили провести ритуал в библиотеке. Бегло оглядываю пространство и что-то внутри меня съёживается, замечая, что полумрак делает комнату до боли похожей на морду одного из голодных чудищ, что обитают на дне чёрного озера. Я подхожу к столу, на котором уже лежат части тела моего самого дорогого человека. Моей маленькой девочки. Благодаря заклинанию стазиса, кожа избежала первых признаков разложения. Её бледные хрупкие частички выглядят, как поломанные детали фарфоровой куклы. Кажется, стоит мне вкрутить в них шарниры, и Гермиона оживёт, озаряя меня своей неподражаемой непосредственностью. Я встаю рядом с ней и поправляю волосы, покрутив между пальцами мягкую вьющуюся прядку. Когда я прикасаюсь к этой малышке, мир замирает. Кажется, даже время застывает на месте, боясь отпугнуть то, что я пытаюсь вернуть. Дрейк стоит рядом, будто боится переступить эту невидимую границу, за которой покоится нечто, не поддающееся рациональному объяснению. Готов поспорить, что он едва сдерживается, чтобы от страха не зажать свои подрагивающие губы рукой. — Что нужно делать? — Стараюсь говорить громко и сухо, чтобы мой голос вернул его к реальности. Диксон сглатывает и преодолевает несуществующий барьер, приближаясь к столу, обтянутому чёрным бархатом, на котором лежит Гермиона. Он проверяет содержимое кармана, а затем протягивает ладонь, в которой расположился крохотный перламутровый камушек. Он блестит, отражая в себе блеск свечей, расставленных по периметру стола. Я понимаю, что от меня требуется, — достаю перстень и пальцами выковыриваю из него рубин. Камень также ложится Дрейку в руку. — Согласно поверью, в каждом из нас, содержится равное количество добра и зла. Они равны между собой, и перевешивают незримую чашу весов души только в те моменты, когда человек делает осознанный выбор. Чтобы она… — Диксон осёкся, но тут же поправил себя. — Чтобы Гермиона ожила, нам нужно вернуть ей кристальную доброту. — Целитель кладёт перламутровый камень на лоб моей малышки. — И абсолютное зло. — Дрейк осторожно укладывает крестраж между её грудей. Он кивает в сторону скальпеля, но я отрицательно машу головой, не желая резать свою возлюбленную. Мои руки будут созидать и почитать её тело, а не разрушать его новыми увечьями. Я отхожу, позволяя колдомедику сделать свою работу, и через десять минут он заканчивает, откладывая окровавленный пинцет в чистый металлический контейнер. Не говоря ни слова, я занимаю его место, беру иголку, в которую уже продет волос единорога и начинаю скреплять части её тела воедино. Мои стежки выглядят кривыми, но им не дано отнять даже крупицу её красоты. Гермиона прекрасна. Она настолько хороша собой, что я чувствую себя художником, рисуя глазами её изгибы, словно кистью. Её кожа неподатлива. Мне приходится вводить в неё иглу с нажимом, поэтому процедура занимает больше времени, чем я планировал. Кадык дёргается, и я едва не давлюсь собственной слюной, блуждая взглядом по её тонким ключицам, точёной талии и круглым щёчкам. Как же я мечтаю прикоснуться к ней, вылизать каждый миллиметр её идеального тела, обвести большим пальцем её пухлые губки. Моё лицо горит, когда я соединяю нижнюю часть туловища с верхним, задерживая взгляд на её пухлых розовых складочках дольше, чем необходимо. Здесь я старался делать стяжки максимально аккуратно. И как же мне хочется наклониться ниже и провести языком по каждому шрамику, чтобы снова ощутить её вкус внутри себя. Призрачная Гермиона проследила за моим взглядом и теперь громко хохочет мне в ухо. Рука дрожит, но мне удаётся сделать последний стежок, соединив её голову с предплечьем. Я беру ножницы и обрезаю нити, предварительно закрепив результаты своей работы тугим узлом. — Теперь молния, — шепчет Дрейк, глядя на меня с опаской. Я делаю два широких шага от стола, взмахиваю древком и пускаю тонкую искрящуюся нить прямо в сердце своей малышки. И раздражённо шиплю, когда ничего не происходит. — Давай попробуем усилить напряжение, — предлагает Диксон, взмахивая собственной палочкой. Две молнии вылетают с кончиков наших проводников, оседая в груди Гермионы. Чувствую, как энергия дребезжит в моей палочке и отдаёт вибрацией в ладонь. Когда искры тухнут, а блестящие синие стрелы впитываются в тело моей любимой, свет во всём доме гаснет. Даже свечи вмиг тухнут, погружая поместье в кромешную тьму. Зрачки, не привыкшие к темноте, не могут поймать фокус, отчего создаётся ощущение, что серые пятна плывут перед глазами, а особняк, жаждущий утонуть в дыхании необъятной ночи, оживает. Органы чувств обостряются, слух становится острым, как наконечник кованой стрелы. Краем уха я чувствую шелест, доносящийся со стола, но запрещаю себе сосредотачиваться на этом звуке. Я не должен бояться. Страх порождает слабость, а для того, чтобы вернуть мою девочку, нужна чистая, концентрированная сила. Я чувствую, как кто-то наблюдает за мной, спрятавшись в глубины полуночной тьмы. Кто-то следит за мной. Нечто знает, чем я сейчас занимаюсь. Свет включается в сопровождении глухого треска электрических проводов. Лампочка, размещённая прямо над столом с телом Гермионы, мигает, позволяя мне осмотреться. Я смотрю прямо перед собой, и пустыня в моей груди тонет, омываемая волной необузданной радости. Моя малышка, самое ценное, что было и есть в моей проклятой жизни, сидит с идеально прямой спиной, вытянув перед собой свои прекрасные, тонкие ножки. Она смотрит на меня не моргая, и, подойдя ближе, я замечаю, что взгляд её по-прежнему тусклый и безжизненный. Запрещаю себе думать об этом! Я верну им жизнерадостный блеск, ведь теперь мне принадлежит всё время этого мира! Луна за окном скользит по её роскошным локонам. О Мерлин, какая же она у меня прекрасная! Дрейк подходит ко мне и радостно обнимает за плечи, но я так сильно очарован своей малышкой, что не сразу замечаю его прикосновения. — У нас получилось! — горланит он. — Драко, у нас получилось! Я что, по его мнению, совсем слепой? — Милая, — говорю я, подхожу к Гермионе и сжимаю её ладонь, — ты чего-нибудь хочешь? Она приоткрывает губы, но из них вырывается только нечленораздельный хрип. — Её нужно покормить, — напоминает о себе Диксон. — Тинки. — Я тут же щёлкаю пальцами, вызывая домовика. — Приготовь мисс Грейнджер порцию тушёной говядины! Эльфийка кивает, а я продолжаю гладить ладонь возлюбленной, не веря своему счастью. Её кожа такая холодная, но разве это важно? Моего тепла хватит для нас двоих. Тихое бульканье вырывается с маленьких сладких губ моей любимой девочки, но этот звук для меня слаще материнской колыбели. Она жива! Она дышит! Я больше никогда не буду одиноким! Эгоизм подогревает вены, но это не обжигает меня. Я не горю, а наслаждаюсь эфемерным блаженством. Тихий треск отвлекает моё внимание, и я оборачиваюсь, вновь видя перед собой домовика с куском сырого мяса в руках. — Какой гарнир желает ваша гостья? — спрашивает Тинки своим писклявым голоском, но я не успеваю ответить, так как по комнате прокатывается новая волна булькающего хрипа. Я смотрю на мою детку и вижу, как её пухлые губки приоткрываются, а руки тянутся в сторону эльфийки. Мне требуется мгновение, чтобы понять в чём дело, и я тут же подскакиваю на месте, а потом подбегаю к домовику, вырываю кусок мяса у неё из рук и подношу его к своей девочке. — Ты хочешь этого, малышка? Гермиона хрипит и вгрызается в жилистую плоть мёртвой коровы с жадным причмокиванием, а я с наслаждением наблюдаю, как кровь стекает по её губам, очерчивая ровные дорожки до самого пупка. Она всегда была такой страстной. Такой сексуальной. Такой горячей. Я велю Дрейку убираться, а затем слизываю кровавые разводы с её ледяных пальчиков. Я сижу в тишине, не отводя взгляда от моей прекрасной девочки, пока она снова не начинает сипеть. — Снова проголодалась? — спрашиваю я, заправляя её волосы за уши. Звук становится громче. — Скоро ты сможешь как следует подкрепиться, — обещаю я, ощупывая карман в поисках записки с местоположением Сивого и его подельников. — А пока, пойдём в ванную и как следует тебя отмоем.