Часть 7. Я плохой человек. Часть 2.

— Цзы, можешь позвать Рэнни? Попросила меня Мэлори, я отвлёкся от учёбы, отставив тетради в стороны, встал со стула и повернулся к коридору — прошел в него. Я всё ещё чувствую, как кровь стучит в висках от разжражения. Тетрадь осталась лежать на кухонном столе — страницы исписаны кривыми буквами, карандаш закатился к краю, — а я смотрел на раскрытую лестницу, ведущую на чердак. Ох, и не хочется мне разделять с ним один стол, один воздух, одну Мэлори… но ничего не поделать. Она попросила — значит, надо. Я поднялся по ступеням медленно, деревянные балки поскрипывали под ногами, каждый шаг отзывался лёгким раздражением в груди. Запах чердака — пыль, сухое дерево, чуть затхлый воздух — ударил в нос, как напоминание: здесь чужой. Когда моя голова преодолела уровень пола, я инстинктивно выдал, стараясь звучать ровно, но голос всё равно вышел колючим: — Пацан, жрать пойдё— Удар пришёл мгновенно — не самый быстрый, но неожиданный, кулак мелькнул сбоку, целя в висок. Я дёрнулся в сторону, тело среагировало раньше головы, мышцы напряглись, как пружина, и кулак прошёл в сантиметре от уха. — АХ ТЫ МЕЛКИЙ!!! Сучёныш, нападать исподтишка решил? Чёртов слабак! Я схватился за его ногу — тонкую, костлявую, — пальцы сомкнулись железом. Он явно не ожидал, что я увернусь и перехвачу инициативу — вскрикнул, коротко, по-детски, и упал, цепляясь за пол, ногти скребли по дереву. Я же, в свою очередь, стал стаскивать его вниз — медленно, уверенно, без лишней злобы, просто как факт: ты начал, я закончу. Он был лёгкий, килограмм пятьдесят, не больше, тело болталось, как мешок с костями. Чем ближе он был к краю, тем сильнее орал — высокий, надрывный крик, полный злости и страха, — и тем шире я улыбался под шарфом. Что? Не нравится тебе, маленькая дрянь? Страшно? Хорошо. Пусть почувствует, каково это — когда тебя тащат туда, куда ты не хочешь. — Цзынь! Рэнни! Голос Мэлори донёсся снизу — резкий, как удар хлыста. Чёрт… придётся оставить пацана в живых. Я отпустил его ногу — он шлёпнулся на пол чердака, тяжело дыша, — я спустился вниз одним движением. Посмотрел на Мэлори — она стояла грозно, руки скрещены, рога будто стали острее, глаза приобрели суровое выражение, губы сжаты в тонкую линию. Слишком недовольной она выглядела. Нулевая терпимость к неприязни между мной и Рэнни — справедливо… я бы тоже не стал терпеть, если бы в моём доме два зверя грызлись. — Спустились! Быстро! — рявкнула она, голос эхом отразился от стен. Рэнни не спешил — сидел на краю, сопел, глаза горели. Но деваться было некуда. Он спустился — медленно, демонстративно, ступая на каждую ступеньку с вызовом, — и на лице его вместо вины было раздражение, губы кривились, подбородок выдвинут вперёд. Как же хочется избить этого парня, просто жуть… кулаки сами сжимаются, но надо держаться... — Живите дружно, нам вместе ещё неделю в одном доме быть, и я не потерплю, чтобы вы тут цапались, как кошка с собакой! — Мэлори стукнула меня по голове — не сильно, но звонко, чтобы я понял всю серьёзность. Я потёр место удара, опустил взгляд в пол, чувствуя, как щёки горят от лёгкого стыда. Она повернулась к Рэнни, голос стал ниже, жёстче: — וטיפש קטן, תקשיב לזין ואל תילחם איתו, הוא מבוגר וחזק ממך! אתה מבין אותי?! Я смог понять только начало — имя, злость в голосе, — но судя по тону, она явно требует от него порядка, тишины, послушания… так-то тебе, щегол. — А теперь идёмте есть, пока не остыло, — выдохнула она, развернулась и пошла на кухню, плечи напряжены, шаги тяжёлые. Я глянул на пацана — он смотрел на меня снизу вверх, глаза злые, губы кривятся. Я выпятил грудь, посмотрел на него сверху вниз, с превосходством, медленно, чтобы он почувствовал разницу. Съел, да? Меня в этом доме любят и уважают больше. Он замахнулся на ещё один удар — рукой, резко, — но я без проблем увернулся, шагнул в сторону и пошёл вперёд, на кухню, где уже стоял аромат супчика — густой, тёплый, сытный. Мэлори налила суп в большие глубокие тарелки — три штуки: две огромные, для нас, и одну поменьше — для мальца. Для него было и своё место — два стула сложенных вместе, один большой, другой чуть меньше, чтобы было удобнее сидеть. Я сел за стол, Рэнни, шедший за мной, взобрался на свой, последней села Мэлори. В воздухе всё ещё висело напряжение — густое, как пар над казаном, — но… есть было можно. — Приятного аппетита, — сказал я тихо, приступив к трапезе. Мэлори кивнула, взяла ложку. Рэнни смотрел в свою миску — долго, молча, — что он задумал? Я не отводил взгляда, чувствуя, как внутри снова закипает раздражение, но держал его в узде. Ради неё. Только ради неё. — Получилось очень вкусно, спасибо, Мэл… я ведь могу называть тебя так? Чёрт, слишком расслабился и ляпнул не подумав. Слова вырвались сами — тёплые, домашние, будто мы уже сто лет вместе едим за одним столом. Это из-за еды? От сытости, от тепла в животе, от того, что впервые за месяц кто-то приготовил что-то специально для меня? Или просто от неё — от того, как она сидит напротив, как свет лампы ложится на её лицо, как она чуть улыбается уголком рта, когда ест? Она подняла взгляд от тарелки, жёлтые глаза встретились с моими, и на секунду в них мелькнуло что-то мягкое, почти удивлённое. Потом кивнула — медленно, будто пробуя это имя на вкус. — Мхи, спасибо тебе, что нарезал овощи, действительно хорошо вышло. И да, зови меня Мэл… меня давно так не называли. Голос её стал тише на последней фразе, в нём скользнула тень ностальгии — или грусти? — как будто так её называл кто-то из прошлого, кого уже нет рядом. Я улыбнулся — искренне, впервые за день без напряжения, — и почувствовал, как внутри что-то оттаяло. Мэл. Коротко. Близко. Как будто мы уже не просто вынужденные соседи по несчастью. И тут в стороне послышалось возмущённое, почти шипящее: — היי! למה אתה מדבר רק בשפה הכללית? הוא לא יודע את השפה?! Чёртов Рэнни что-то гаркнул в сторону Мэлори, голос высокий, злой, полный детской обиды. Я разобрал только обрывки — что-то про всеобщий язык, про «он», про «не знает». Мэлори ответила спокойнее, без раздражения, но с твёрдостью, которая не допускала возражений: — הוא חי מחוץ לארצות החשוכות במשך זמן רב מאוד, ולכן שכח את מולדתו. Мэлори, похоже, оправдала меня. Сказала, что забыл. Что жил слишком долго вне этих земель и потерял родной язык...а лгать она умеет, держится ровно и спокойно. Она прикрыла меня — снова, без колебаний. — Заткнись уже, Рэнни, и ешь свою еду, — сказал я, глянув на пацана. Голос вышел ровнее, чем я ожидал, но внутри всё кипело. Он раздражённо процедил сквозь зубы, глаза сузились в щёлки: — פחדן ארור שכמוך, אתה גורם לי בחילה. החיים בטח היו טובים על אדמות בני האדם, נכון? אתה בדיוק כמו בן אדם. Ни слова не понял… но тон, взгляд, презрение в каждом звуке — это било прямо в старые раны. Сучонок, снова охота тебе шею сломать… кулаки сжались под столом, ногти впились в ладони. Я отвернулся, цокнул языком и начал медленно дышать — носом, глубоко, как учил в «Черве», чтобы унять ярость. Вот так, не давай ему реакции. Он только этого и хочет — вывести из себя, доказать, что ты слабак, трус, чужак. — אל תתווכחו ליד השולחן ותאכלו את האוכל שלכם, — спокойно, но с угрозой в голосе произнесла Мэл, пригрозив пальцем. От неё этот жест ощущался опасно: пальцы длинные, когтистые, но при этом утончённые и мягкие, как будто созданы и для ласки, и для того, чтобы разорвать горло... Так, тихо! Я взмётнул головой и продолжил есть — ложка за ложкой, медленно, стараясь сосредоточиться на вкусе: густой бульон, мягкая чечевица, кусочки мяса, которые тают на языке. — М? Цзы, ты чего? — спросила она вдруг, заметив, как я замер с ложкой у рта. Я покачал головой, чуть смущённо ответил, стараясь звучать ровно: — Да… всё нормально. Просто задумался. Я снова взял в руки ложку и аккуратно продолжил есть суп, приподняв шарф ровно настолько, чтобы можно было просунуть ложку под ткань. Рэнни посверлил меня взглядом — злобные глаза, полные неприязни, — но ничего не заподозрил… хех, как же легко тебя обмануть, малец. Он посмотрел на свою еду, потом всё же взял ложку и начал есть — медленно, нехотя, но голод не тётка, а? Дальнейшая трапеза прошла без проблем — в тишине, нарушаемой только стуком ложек о тарелки и тихим дыханием. Рэнни вышел из-за стола первым — доел свою порцию, молча встал, отодвинул стул и ушёл наверх, не сказав ни слова. Я чуть развязал шарф, чтобы было удобнее есть, и мы продолжили вдвоём… теперь я ценю эти моменты сильнее: когда нас только двое, когда нет чужих взглядов, чужой злобы, когда можно просто быть рядом и молчать. — Слушай, Цзы, ну и аппетит у тебя, — сказала Мэлори, отставляя пустую тарелку. — Ты точно человек? Ешь почти столько же, сколько и Ракшаса среднего класса, а может, даже и больше. Я кивнул, проглотил последний кусок хлеба и ответил, стараясь звучать спокойно: — Ну… как ты знаешь — я просто плотнее, вот и пищи требуется соответствующе. Метаболизм бешеный. Я взял ещё кусочек хлеба из корзинки — мягкого и вкусного, что это за мука? Я откусил и прожевал, чувствуя, как сытость растекается по телу. — Слушай, сможешь сходить со мной вместе на рынок? — спросила она вдруг, глядя на меня внимательно. — Тебе будет полезно слушать язык непосредственно там, где тебе его предстоит использовать. Живой, настоящий, с акцентами, с руганью, с торгом. В… выйти наружу? Ну… думаю, можно. Это ведь для обучения, чтобы потом я чувствовал себя комфортнее, увереннее, чтобы не краснеть от каждого чужого слова. Я отставил ложку… часть меня хотела отказаться — слишком волнительно, слишком страшно: толпа, взгляды, риск, что кто-то заметит, что я не ракшаса. Я ведь могу сказать ей прямо? Могу же… ай! К чёрту! — Я… по правде — немного волнуюсь, — признался я тихо, глядя в полупустую тарелку. Пожалуйста, не осуждай меня за это… это тогда я был смелым, потому что это была необходимость, но сейчас я могу отказаться? Могу спрятаться? — Не стоит так переживать, я буду рядом с тобой, — сказала она мягко, положив свою руку на мою ладонь и чуть сжала её — тёплая, сильная, увереная рука... — Никто не посмеет тронуть тебя, пока я рядом. Если ты будешь со мной — я смогу. Да, с тобой я чувствую себя увереннее, как будто за спиной не пустыня, а стена. — Да… я пойду с тобой. После обеда? Что нам надо будет взять? Она кивнула, в голосе мелькнула лёгкая… гордость? — Да, думаю, решим уже на месте, что взять, хорошо? Ты не спеши, кушай, ещё много осталось. Она не убрала руку… слишком долгое касание. Пальцы её лежали на моих, тёплые, чуть шершавые от оружия, но нежные. Я чувствовал каждый её пульс, каждый вдох — и не мог отвести взгляд от её руки, от того, как она накрывает мою, как будто говорит: «Я здесь. Я не уйду». Сердце стучало громче, чем нужно, щёки горели под шарфом, но я не шевелился. Не хотел, чтобы это закончилось. Почему я так волнуюсь, у меня же уже было с девушками до этого — и не раз, и не два, — почему сейчас у меня сердце стучит птицей в клетке, бьётся о рёбра так, будто хочет вырваться и улететь прямо к ней? Руки вспотели, горло пересохло, а в голове крутится одна и та же дурацкая мысль: «Ты же не пацан, Цзы, ты же дрался с монстрами, убивал демонов, выживал в пустыне — и вдруг краснеешь, как школьник, от одного прикосновения?» — Эм, ну и отлично! Сказал я, убирая свою руку из-под её ладони чуть быстрее, чем следовало, будто обжёгся. Пальцы всё ещё помнили мягкое тепло её кожи, — и это тепло теперь разливалось по всей руке, поднимаясь к плечу, к шее, к щекам. Я чуть опустил голову, пряча глаза под шарфом и волосами, и начал выравнивать дыхание — медленно, через нос, успокоился... Я продолжил есть, хотя ложка в руке слегка дрожала. Смотрел на неё — не прямо, а искоса, ловя каждую мелочь: как она чуть приподняла бровь, как уголок её губ дрогнул в лёгком удивлении, как потом улыбка стала мягче, теплее, будто она всё поняла, но решила не дразнить. Она продолжила есть, спокойно, грациозно, но в глазах мелькнуло что-то новое — интерес, лёгкая нежность, которую я раньше не замечал. Эта женщина сводит меня с ума… Постой, а сколько ей вообще лет? Мысль об этом вонзилась в мозг, как заноза. Конечно, это не должно меня волновать — какая разница, сколько свечей на праздничном торге у существа из другого мира? Но Мэл вела себя слишком уверенно, слишком… по-взрослому. Она жила одна в этом суровом военном городке, пользовалась явным авторитетом и заставляла мужские взгляды прилипать к своей фигуре. В ней чувствовался фундамент, которого мне всегда не хватало... Но что, если за этой зрелостью скрывается какая-то пугающая цифра? Так, надо прощупать почву, но аккуратно. Нельзя просто спросить в лоб, Ся Цзы, будь тоньше. Вспомни уроки «Червя» — информация добывается через полунамёки. — Эй, Мэл. Можно вопрос? — я поднял голову, стараясь придать взгляду невинное любопытство. Она не прервала своё занятие, лишь спокойно кивнула, глядя на меня своими глубокими жёлтыми глазами. Под этим взглядом я снова почувствовал себя прозрачным, но отступать было поздно. — В деревне я слышал слухи… ну, болтали всякое, что Ракшаса живут и растут совсем не так, как люди. Но там всё было путано, я деталей не запомнил, — я замялся, имитируя попытку вспомнить. — Можешь рассказать? Просто стало интересно, насколько мы разные. Мэл хмыкнула, и в этом звуке промелькнуло нечто вроде снисхождения к человеческому любопытству. Она отставила кружку и начала: — Ну, если сравнивать с нами, люди — это искры. Красиво вспыхивают и быстро гаснут. Средняя продолжительность жизни Ракшаса — четыреста лет. Хотя, честно говоря, до конца своего срока доживают немногие. Мы редко гибнем от старости. Чаще это раны, которые не успевает залечить даже самая сильная Шакти, местечковые битвы или просто неудачные столкновения на границе. Ч-ч… ЧЕТЫРЕСТА?! Внутри у меня всё похолодело. Да столько даже «Соединитель» не протянет, при всех его хитростях и дыхательными техниками! Это было открытие, которое буквально выбило почву из-под ног. Четыре века жизни, и всё это время — в постоянной боевой готовности? — А… — я сглотнул, чувствуя, как горло пересохло. — А сколько тогда тебе сейчас? Спросил совсем тихо, почти по-детски. Мне стало неловко от собственного вопроса. Она явно была старше. Но насколько? На двадцать лет? На сорок? — Ну… недавно отпраздновала триста шесть лет, — буднично ответила она. Мэл заправила выбившийся локон за ухо и на мгновение отвела взгляд в сторону окна, словно ей самой было немного не по себе от осознания этой пропасти между нами. ПИЗДЕЦ! В голове зашумело. Триста шесть! Она в тринадцать раз старше меня! В тринадцать! А мне всего-то двадцать три года… Я почувствовал себя не просто «младшим», а каким-то микроскопическим организмом, который только-только научился ползать. — Ооо… — протянул я, пытаясь переварить цифры. — А мне вот двадцать три… Считай, я для тебя вообще мелочь пузатая, да? Какой-то младенец, который случайно забрел на твою кухню. — Она покачала головой, и её губы тронула мягкая усмешка. — Не совсем так, Цзы. Ты судишь по человеческим меркам. Ракшаса достигают зрелости только к ста восьмидесяти годам. Мы взрослеем примерно в десять раз медленнее людей. Если перевести на твой язык, то мне около тридцати. Самый расцвет, как считаешь? Я кивнул, чувствуя, как паника постепенно сменяется странным облегчением. Тридцать по-человечески — это уже не так страшно. Это… понятно. — О, теперь прояснилось… Ну и ну, — пробормотал я, уставившись в свою пустую тарелку. — М? Тебя это так сильно беспокоит? — Мэл чуть склонила голову набок, изучая мою реакцию. — Нет-нет, всё хорошо! Правда. Спасибо, что ответила… — я замахал руками, пытаясь сбросить напряжение. Тут её взгляд изменился. Она лукаво улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у меня по спине пробегал холодок, — и медленно поднялась. Я замер, наблюдая, как её высокая, мощная фигура стремительно приближается ко мне. Мэл чуть пригнулась, опираясь руками о стол, так что её лицо оказалось совсем рядом с моим. — Знаешь, Цзы… — протянула она, и её голос стал низким, вибрирующим. — Я совсем не против быть с мужчиной помладше. Вы, «искры», гораздо более энергичные и непредсказуемые, чем мои сверстники-старики, которые только и знают, что ворчать о прошлых войнах… Она медленно облизнула свои пухловатые губы, не сводя с меня жадного, изучающего взгляда. В этом жесте было столько неприкрытого вызова, что у меня перед глазами всё поплыло. Чёрт, она же это специально делает! Она видит, как я теряюсь, как краснею, и наслаждается каждым мгновением моего позора! Почему она ведет себя так… так бесстыдно?! Я резко отвернулся, чувствуя, как лицо под шарфом начинает буквально плавиться от жара. Чтобы не выдать дрожь в руках, я схватил свою тарелку и буквально спрыгнул со стула, разрывая эту удушающую дистанцию. — Кхм! Кхм! — я закашлялся, пытаясь вернуть себе голос. — Давай уже собираться на рынок. Ты уже всё? Мы и так засиделись. За моей спиной раздался её тихий, ехидный смешок. Она явно была довольна результатом. — Извини, Цзы, не смогла удержаться. У тебя такое забавное лицо, когда ты смущаешься… Ничего не могу с собой поделать... Помоешь посуду? А я пока набросаю список покупок и проверю деньги. — Да… конечно, — буркнул я, утыкаясь в раковину, лишь бы не видеть её победного выражения лица. — Спасибочки, Цзы~ — пропела она, уходя вглубь коридора. Ох… хороша чертовка. Слишком хороша. И слишком опасна для моей и без того расшатанной психики. Покачав головой, я собрал со стола оставшуюся посуду. Вода зашумела, смывая остатки супа, и я начал методично тереть тарелки губкой, вкладывая в это движение всю свою нерастраченную энергию. Как ни странно, это действительно помогало успокоиться. Ритмичный труд, чистота, порядок — в этом мире, где всё встало с ног на голову, это была одна из моих новых опор. Закончив с последней тарелкой, я тщательно вытер руки о полотенце. Хм, а ведь в этих кожаных перчатках мыть посуду — одно удовольствие. Я совершенно не чувствую влаги, а сцепление с поверхностью просто идеальное: даже самая жирная поверхность не выскальзывает из рук. Интересно, чья это кожа? Она тонкая, но невероятно прочная, явно не человеческой выделки. В любом случае, это чертовски удобно. Спасибо тебе, Мэл. А ведь на этот раз я управился гораздо быстрее. Видимо, стратегия «от чистого к грязному» действительно работает: сначала блестящие стаканы и ложки, а уже потом — тарелки и тяжелые чугунные казаны. Я становлюсь лучше, пусть и маленькими, почти незаметными шагами. Высушив руки, я привычным движением затянул шарф, скрывая человеческую кожу до самых глаз, и натянул перчатки повыше. Пройдя в коридор, я быстро обулся, стараясь быть готовым к выходу заранее — не хочу заставлять её ждать. Спустя минуту из комнаты показалась Мэл. — О, ты уже всё? Какой молодец, — она окинула меня одобрительным взглядом, и я почувствовал, как под шарфом теплеют щеки. Я коротко кивнул, стараясь сохранить остатки боевой невозмутимости: — Спасибо. Готова? — Она хмыкнула и обула свои босоножки — изящное переплетение ремней, которое, несмотря на простоту, удивительно шло её мощным ногам. — Что мне нужно знать, когда мы окажемся на рынке? — уточнил я, проверяя, закрыта ли вся кожа. Мэл на мгновение призадумалась, постукивая пальцем по подбородку, а затем ответила: — Просто будь рядом со мной. Ты выглядишь как неприметный ракшаса низшего класса, так что докапываться не должны. Главное — слушай. Лови ритм речи, акценты, следи за тем, как они реагируют друг на друга, хорошо? Понятно. Я снова кивнул. Мэл толкнула тяжелую дверь и вышла на залитую солнцем улицу, я последовал за ней, аккуратно закрыв дверь за нами. Она держалась на расстоянии пары шагов впереди, но вдруг обернулась и тепло улыбнулась мне: — Я верю в тебя. В сердце вдруг кольнуло. Давно мне не говорили таких слов так искренне и живо, без подтекста или скрытой угрозы, к которым я привык... — Спасибо… — чуть тише, чем следовало, ответил я. Мэл зашагала в сторону рыночной площади, и я ни на шаг не отставал от неё, стараясь копировать её уверенную походку. Оглядевшись, я поймал себя на мысли, что городок Одуран Сарб'хат кажется… пустым. Хотя здесь полно добротных зданий и казарм, на широких улицах из серого бетона почти никого не было. — Мэл, а почему тут так мало народа? — решил я спросить шепотом. Она обернулась на ходу, её рога блеснули в лучах полуденного светила: — Дело в том, что у таких городков-фортов нет постоянного населения. Ракшас постоянно перебрасывают между стратегическими объектами. Мы тренируемся всю жизнь, а после таких нагрузок нужно восстанавливаться. Сил на праздные прогулки у большинства просто нет, всё уходит на физподготовку… ну и жара, конечно, дает о себе знать. А, и многие выходят из домов только по делу, как-то так. — Она внимательно посмотрела на мою закрытую одежду и поинтересовалась: — А ты не запарился в этом коконе? Потерпи немного, мы быстро — туда и обратно. Я покачал головой. Хотя я был упакован в несколько слоев ткани, особого дискомфорта я не испытывал. Мой организм, отягощенный синдромом сверхчеловека, удивительно быстро адаптировался к этой суровой жаре — я потел, но не чувствовал слабости, лишь жажда приходила быстрее. — Всё нормально, можем не спешить. Мэл кивнула и снова повернулась к дороге. А ведь каменные тротуары здесь действительно удобные: широкие, крепкие и, что странно, почти не греются на солнце, раз она спокойно ходит в открытой обуви. Кстати, а все Тёмные Земли покрыты этой выжженной пустыней? Надо будет спросить об этом позже. Вдалеке послышался многоголосый гул, в котором угадывался активный торг и шум толпы. О, мы близко! И, что самое странное… мне совсем не было волнительно. Хех, видимо, я действительно больше переживал в теории, чем на практике. Так мы дошли до рынка. О... ну и местечко же…