Часть 8 : ГОЛОС В ТИШЕНЕ

Наша история вновь продолжается. И да — в том самом ином месте, чуде, которого все ждали. Где-то в одном уголке Вселенной существует пространство, где правят любовь, добро и истинное правосудие. Именно там, в величественном здании, похожем на небоскрёб небесных размеров, и решила начаться наша история. Её сердцем стал один необыкновенный зал. Его главным чудом было огромное панорамное окно, уходящее в саму высь. За ним плыли облака, неторопливые и лёгкие, дарующие вдохновение и тихую надежду. Чуть выше, сводчатый потолок был украшен фресками невиданной красоты, повествующими о древних историях. Эти росписи переплетались со стенами, где золотые узоры ниспадали вниз подобно сияющему водопаду, спускаясь к самому полу, где они встречались с переливающимся лучами утреннего солнца, игравшими в ворсе роскошного ковра. Но как же может начаться наша история в таком, казалось бы, неприступном и совершенном месте? Без нашей главной героини. А она была здесь. В самом центре этого сияющего великолепия, у самого окна в небо, стояла Эмили. Её фигура, обычно такая светящаяся, сейчас казалась чуть меньше, а взгляд был устремлён не на красоту вокруг, а куда-то внутрь себя. В её руках, прижатых к груди, она сжимала маленький, острый и невероятно ценный предмет — осколок керамической вазы. Его глазурованная поверхность всё ещё хранила следы яркой, наивной росписи — возможно, цветов или смешных рожиц, — которая так контрастировала с безупречной строгостью этого зала. Это был кусочек сломанного уюта, вещественное доказательство того, что идиллия может расколоться. Воздух в зале не вздрогнул — он смягчился, словно пространство само склонилось в почтительном поклоне. Из сияющей дымки, что висела под потолком, стала проступать форма — не нарушая гармонию, а вписываясь в неё как её неотъемлемая, высшая часть. Явилась Голос Бога. Её появление было лишено театральности. Она просто была, как всегда была здесь. Шесть величественных крыльев, похожих на перья феникса, переливались белым и золотом. Нимб над её головой сиял ровным, умиротворяющим светом, а длинные волосы цвета спелой пшеницы струились по плечам. На Эмили смотрели глаза небесной голубизны, в которых таилась глубокая, все понимающая доброта. Но главным был её голос. Он пришёл не через уши. Он коснулся самой души, обволакивая её теплом, похожим на прикосновение самого первого, самого доброго солнечного луча. В нём не было ни давления, ни приказа — лишь безграничная, заботливая готовность выслушать. — Дитя, — произнесла она, и это слово прозвучало как ласковое укрывание пледом. — Что тревожит твоё сердце? В твоей душе нет покоя. Поведай же мне, что жмёт тебя изнутри. Эмили тихо, со спокойной грустью в глазах, подняла голову, одарив Голоса самой тёплой, нежной улыбкой. Потом, слегка посматривая на осколок, она приоткрыла губы, чтобы создать слова, но замолчала. Ей было достаточно буквально мгновения, чтобы обдумать всё. Всё, что так сильно болело изнутри. И она сказала: — Меня гложет изнутри то, что сейчас мы… друзья… все это очень далеко. Что мы шли так странно. Смятение… оно подарило только боль. Тихий шёпот. Голова снова наклонилась вниз. Глаза сами прижимались, к ним накатывали слёзы. Но нет. Она была слишком сильная, чтобы заплакать. Голос Бога медленно открыла рот. Из её уст уже готов был излиться поток тихих, утешительных слов, облечённых в ту же спокойную, всепрощающую мелодию… Но её голос замер в самом начале, так и не родившись. Дверь в конце зала — массивная, золотая, до сих пор казавшаяся частью стены — открылась. Не медленно и торжественно, а резко, с глухим, отчётливым стуком тяжёлого дерева о мраморную преграду. В гробовой тишине, царившей между ангелами, этот звук прозвучал оглушительно громко, как хлопок, от которого вздрагивает сердце. Он был настолько грубым и внезапным на фоне их приглушённого диалога, что даже воздух, казалось, дрогнул от неловкости. Речь Голоса Бога оборвалась, растворившись в этом непрошеном гуле. Её взгляд, полный терпеливого внимания, на мгновение метнулся к источнику шума, и в нём промелькнуло не раздражение, а лёгкая, мгновенно погашенная тень удивления. Даже здесь, в этом совершенстве, нашлось место для диссонанса. И в образовавшийся проём, заполняя его своей стремительной, слегка неуклюжей энергией, шагнул он. Это был Авель. Новый командующий экзорцистами, но в эту секунду больше похожий на взъерошенного птенца, выпавшего из гнезда. Его коренастая фигура в наряде, смешанном с маршевой формой, казалось, до сих пор вибрировала от недавнего бега. Большие золотые крылья за его спиной нервно вздрагивали, смахивая невидимую пыль. Он замер, переводя взгляд с величественной фигуры Голоса Бога на Эмили, заставшую со слезами на глазах и осколком в руке. На его лице отразилась целая гамма эмоций: паника от того, что он ворвался не вовремя, замешательство от зрелища чужой печали и какая-то детская, искренняя решимость. — Эмили! — выпалил он, его голос прозвучал чуть громче и выше, чем он, вероятно, планировал. Он сделал неловкий шаг вперёд, поправил сбившийся набок кивер с белым пером. — Ты тут! Я… я как раз… Он замолчал, в его янтарных глазах без зрачков мелькнула борьба. Он будто пытался найти самые правильные слова в самом неподходящем для этого учебнике. Потом, махнув на всё рукой, он выдохнул: — Я хотел спросить… не хочешь пройтись? Предложение повисло в воздухе, такое простое, такое земное на фоне только что звучавшей метафизической боли и безмолвного величия Голоса Бога. Всё теперь зависело от Эмили. Она смотрела на Авеля. На его искреннее, растерянное лицо. На перо на его кивере, которое всё ещё подрагивало от его нервного дыхания. И что-то в ней сдалось. Не горечь, не облегчение — просто усталость от всей этой возвышенной драмы. Она медленно разжала пальцы. Осколок вазы, уже тёплый от её руки, она аккуратно, почти бережно положила в складки своего платья. Потом подняла глаза — сначала на Авеля, кивнув ему коротко, почти невидимо, а потом на Голоса Бога. — Простите, — тихо сказала Эмили. Её голос был ровным, но в нём не было ни покорности, ни вызова. Была лишь простая констатация факта. — Кажется, я… отвлекусь ненадолго. Голос Бога наблюдала за этим молча. Её бездонные голубые глаза, отливавшие фиолетовым, казалось, впитывали эту сцену целиком. Она не стала удерживать. Не стала напоминать о долге. Она лишь слегка склонила голову в том самом, бесконечно терпеливом жесте. — Как пожелаешь, дитя, — произнесла она, и её голос снова обрёл свою шёлковую, всеобъемлющую мягкость. Но теперь в нём слышалась лёгкая, почти музыкальная нота — не упрёка, а… интереса. — Тишина Исповедальни всегда будет ждать тебя. Эмили больше ничего не сказала. Она просто сделала шаг —от шагнула — от сияющего центра зала, по направлению к Авелю, к открытой двери, за которой лежали обычные, неидеальные коридоры Рая. Авель, видя её движение, облегчённо выдохнул, и его лицо расплылось в немного глуповатой, но искренней улыбке. Он поспешно посторонился, жестом приглашая её пройти, и сам засеменил следом. Дверь с тихим, на этот раз гораздо более аккуратным щелчком, закрылась за ними. Величественный зал снова погрузился в свою совершенную тишину. Голос Бога осталась стоять одна у огромного окна в небо. На её прекрасном, бесстрастном лице была лишь глубокая, безмятежная задумчивость. Она медленно подняла руку, и в её ладони, из ниоткуда, возник тот самый осколок вазы. Она подержала его, рассматривая. Потом, без какого-либо усилия, сжала ладонь. Осколок растворился в её сиянии, бесследно. — Интересно, — тихо произнесла Голос, обращаясь к пустоте. — Какой путь изберёт эта маленькая искра свободной воли, когда поймёт, что дверь, в которую она вышла… может оказаться ловушкой. И, возможно, наша история уже дала небольшие, маленькие концы. А может, и крупное начало. Но мы же не могли забыть о нашем втором друге, правда? Что, если маленькая тень решится стать огромным пятном… в виде огромных оленьих рогов? Ну что Ребята вы дождались! И вот.. долго вы конечно ждали. Ну а что поделать такая уж я непредсказуемая ;)