Глава 4. Испытание стыдом (часть 3)

Слова «ректальным доступом» прозвучали для Хэлины как приговор, вынесенный в стерильной, бездушной тишине медотсека. Они пронзили пелену седативного состояния острее любой иглы. Нет. Только не это. Не может быть, чтобы это было необходимо. Не может быть, чтобы он, Арвен, собирался сделать с ней это. Препарат сковал её мышцы, но не смог усмирить бурю внутри. Её разум, запертый в парализованном теле, закричал. Беззвучно, отчаянно, с такой силой отчаяния, что казалось, её череп вот-вот треснет. «НЕТ!» — кричало её сознание, пока её губы могли лишь беззвучно шевелить. Слёзы, уже и так непрерывным потоком стекавшие с её висков, хлынули с новой силой, заливая её лицо, уши, волосы. Она чувствовала себя не просто обнажённой. Она чувствовала себя вскрытой, вывернутой наизнанку, подготовленной для самого чудовищного, самого немыслимого вторжения. Его пальцы в синих перчатках мягко, но неумолимо раздвинули её половые губы. Это заставил её внутренне содрогнуться, и сквозь наркотическую вату к ней пробилось унизительное, щемящее ощущение обнажения самой сокровенной, розовой и нежной части её тела, которую она сама-то стеснялась рассматривать. Он смотрел. Он изучал. И она лежала и не могла даже зажмуриться, потому что веки были слишком тяжёлыми. — Видимых патологий нет, — прозвучал его голос, и он был так близко, так буднично спокоен, что это было хуже любой злости. Потом он взял тот самый инструмент – длинную, тонкую палочку с ватным наконечником. Он прикоснулся ею к её входу, к самой чувствительной кожице, и её всё существо напряглось в немом, яростном протесте. Больно не было. Было стыдно. Так стыдно, что хотелось исчезнуть, испариться, умереть. Он провёл палочкой, собирая мазок, и ей казалось, что он сдирает с неё не просто клетки, а последние остатки её достоинства. И вот это закончилось. Она почувствовала, как он убирает инструменты. На секунду в её затуманенном сознании блеснула надежда. Всё. Конец. Теперь она может забыться, провалиться в сон и никогда не вспоминать этот день. Но он не отошёл. Он сменил перчатки на новые. И в его руке блеснул флакон с густым, прозрачным гелем. Он выдавил его себе на указательный палец правой руки. И её мир остановился. Вот оно. Он не просто собирался её туда посмотреть. Он собирался… войти. «Нет, нет, нет, нет, пожалуйста, нет», — забилось в её висках, смешавшись с гулом в ушах. Она видела его руку, его длинные, уверенные пальцы, покрытые скользким гелем. Она видела, как он становится в позицию между её раздвинутых, беспомощных ног. Она видела его сосредоточенное, холодное лицо. Паника, дикая, всепоглощающая, пересилила препарат. Воздух с свистом ворвался в её парализованные лёгкие. — Не-ет… — это был хриплый, сдавленный звук, больше похожий на стон умирающего животного. — Пожа-а-алуйста… Он замолчал, его рука замерла в сантиметре от её кожи. Его взгляд поднялся на её лицо, залитое слезами. — Не надо… — она пыталась говорить, но слова путались, выходили обрывками. — Я умоляю… не делайте этого… мне так стыдно… это так унизительно… — Это необходимо, Хэлина, — его голос был тихим, но твёрдым, как сталь. — Мне нужно прощупать матку и яичники. Это единственный способ. — Нет другого… — она захлёбывалась слезами, пытаясь хоть как-то повернуть голову, отодвинуться, но её тело было тяжёлым и непослушным. — Пожалуйста, найдите другой способ… Я всё сделаю… я буду лечиться… только не это… не это… Он смотрел на неё, и в его глазах что-то боролось. Профессиональный долг и… что-то ещё. Что-то, что заставило его челюсть напрячься. — Если я не проведу осмотр, я не смогу помочь тебе с твоей проблемой. Она может привести к бесплодию, к хроническим болям. Ты хочешь этого? — Я не хочу ничего! — закричала она, и её крик, наконец, прорвался наружу, слабый, но полный отчаяния. — Я просто хочу, чтобы вы отстали от меня! Оставьте меня в покое! Не трогайте меня! Она видела, как его пальцы сжались. Он сделал глубокий вдох. — Я не могу этого сделать. И его палец, холодный и смазанный, коснулся её ануса. Всё её естество сжалось в один сплошной, болезненный узел протеста. У неё перехватило дыхание. Это было невыносимо. Невыносимо физически — странное, давящее, незнакомое ощущение вторжения. Невыносимо психологически — окончательное, тотальное унижение. Он проникал в неё. Туда. Место, которое не должно было никому быть доступно. Никогда. Он двигал пальцем медленно, методично, прощупывая что-то внутри, а она лежала и умирала. Слёзы текли ручьями, она издавала какие-то жалкие, хлюпающие звуки, моля о пощаде, которую он не мог ей дать. — Всё хорошо, — его голос прозвучал приглушённо, будто издалека. — Всё почти закончено. Матка в норме. Правый яичник немного увеличен, как и показывало УЗИ. Это и есть причина дисфункции. Его слова долетали до неё обрывками. «Увеличен». «Дисфункция». Ей было всё равно. Ей было всё равно на её яичники, на её матку, на всё на свете. Она хотела, чтобы он убрал свой палец. Прямо сейчас. И вот, наконец, давление прекратилось. Он извлёк палец. Физически всё было кончено. Но для неё нет. Она лежала, полностью разбитая, опустошённая, осквернённая. Она чувствовала себя не человеком, а вещью, которую только что исследовали, проникнув в самое потаённое, в самое неприкосновенное. Стыд был таким всепоглощающим, что не оставалось места даже для облегчения. Он снял перчатки, выбросил их. Потом его руки, уже без перчаток, тёплые и сильные, подняли её с кресла. Она безвольно обвилась вокруг него, её голова упала ему на плечо. Она не могла держаться сама, и он нёс её, как тряпичную куклу, обратно на кушетку. Он уложил её, накрыл лёгким одеялом. Она лежала, отвернувшись к стене, и её тело ещё долго била мелкая, неконтролируемая дрожь. Рыдания уже не были истеричными. Они стали тихими, глубинными, выходящими из самой глубины её израненной души. Она слышала, как он двигается по медотсеку, убирает инструменты, моет руки. Потом его шаги приблизились. Он сел на край кушетки. Она чувствовала его вес, его тепло. Он не говорил ничего. Не пытался утешить пустыми словами. Не оправдывался. Он просто сидел рядом, пока она плакала. Пока она выплакивала весь свой стыд, весь свой ужас, всю свою униженную невинность. Прошло много времени, прежде чем рыдания поутихли, сменившись истощённой, пустой дрожью. Она лежала, уставившись в белую стену, чувствуя себя выжженной изнутри. И тогда его рука легла ей на голову. Не на плечо, не на руку, а именно на голову, как бы укрывая, защищая. Его пальцы медленно, почти нежно, провели по её растрёпанным, влажным от слёз волосам. — Всё кончено, — тихо сказал он. Его голос был глухим от усталости. — Ты была невероятно храбра. Никто и никогда не заслуживает проходить через такое. Но ты справилась. В его словах не было снисхождения. Было странное, суровое уважение. Признание той цены, которую она заплатила. — Я ненавижу вас, — прошептала она в стену, и в её голосе не было злобы, лишь констатация факта. Факта её полного морального поражения. Он не обиделся. Он просто вздохнул. — Я знаю. И ты имеешь на это полное право. Он провёл рукой по её волосам ещё раз, затем встал. — Спи. Я приду проверить тебя позже. Ты в безопасности. Он ушёл. Она осталась одна в гулкой тишине медотсека, прижимаясь к одеялу, как к последнему укрытию. Она чувствовала пустоту и боль. Но сквозь эту боль, сквозь стыд и унижение, пробивалось одно новое, невероятное ощущение. Он видел её в самом унизительном моменте её жизни. Он был причиной этой агонии. И всё же… он остался. Он не убежал от её слёз. Он позволил ей ненавидеть себя. И в конце, его прикосновение к волосам было не прикосновением врача. Оно было прикосновением человека, который понимал всю глубину нанесённой им раны. И в этом, горьком и странном осознании, таился первый, едва уловимый росток чего-то, что не было ни страхом, ни ненавистью. Что-то, что могло прорасти только в самой тёмной, самой удобренной болью почве.