Пролог

      Клубы дыма, густые до омерзения, как лёгочная мокрота, выползали из-под обугливавшегося карниза. Закоптелый, жирный шлейф цеплялся за шершавую штукатурку. Гарь жжёной резины и плавящегося пластика смешивались химической отдушкой невыключенного — нарочно, с неким остервенением оставленного открытым — газового баллона.       Мои пальцы, почти мертвецки белёсые от напряжения, вцепились в шероховатый металл калитки. Теперь, пожранное огнём, не осталось ровным счётом ничего, что могло бы напомнить о них: ни дачного домика в Вюстинге, где мы проводили большую часть лета; ни фермы на юге Ольденбурга, куда бабуля Хилд, чей образ постепенно терял свои черты, вытаскивала меня пасти противных, бодающихся коз; ни этого убогого строения, которое я ненавидела лютой, живой ненавистью с того самого момента, как открыла здесь глаза. Ничего, что должно принадлежать семье Кляйн. Моей семье.       Надежда, надо сказать, сдохла месяц назад. Треснувшись о глыбы безнадёги, я поняла: во всём мире — в этом чёртовом, ублюдском мире — никого, кроме меня, не было.       Чтобы докатиться до столь пугающего прозрения, пришлось провести трип по Европе. Сначала — родная Германия: порожний Берлин и немой Гамбург; равнодушный Мюнхен, где я, кажется, с неделю просидела на Мариенплац, пытаясь заставить зазвонить бронзовый колокол на Ратуше силой одной лишь ненависти. После — Швейцария, чьи красоты вызывали лишь рвотный позыв; Франция, Испания, Португалия... и обратно. Через Польшу — в Россию, и снова, по порочному кругу, в Германию. К дому. К памяти о том, что семья — возможно, не совсем исчезнувшая, — осталась где-то в трещине между мирами. Или, что было куда страшнее, я сама была в трещине. В иной реальности.       Свидетельства того, что мир не только вымер, но исказился, приняв личину минувшего десятилетия, валялись на прилавках, в брошенных почтовых ящиках, на порогах сиротливо распахнутых дверей: пожелтевшие, пахнущие типографической краской газеты за май девяносто четвёртого. Они-то и являлись тем окончательным, неоспоримым аргументом, что вырвало меня не просто из потока жизни, но швырнуло в омут искажённого времени — зловещую пародию на те самые голливудские бредни, что когда-то щекотали нервы в уютном полумраке под отказ заполненных кинозалов.       Это не нытье. Скорее — уровень отчаяния человека, который только что сжёг собственный дом в насмешку судьбе. Хотя, вероятно, не столько одиночество и осознание тщетности мирской жизни повлияло на данную инквизицию, сколько более ужасающий, доводящий до истерического хохота факт: Я. Не могу. Умереть.       Месяц назад — да, тот самый, в буквальном смысле, переломный момент — меня, одолеваемую потребностью пуститься в забвение, потянуло в погреба одного знатного в нашем округе семейства. В двухтысячные их коллекция пива разошлась, словно горячие пирожки; они, надо отдать должное, в лихие девяностые вывели какой-то новый рецепт, от коего не мог отказаться ни один уважающий себя немец. Признаюсь, отец мой не был настолько осознанным взрослым, чтобы удержать себя от соблазна напоить собственное чадо, но я не в обиде — теперь жажда напиться посещала меня только в моменты глубочайшего отчаяния.       В общем, соль в том, что я доподлинно знала, где скрывались запасы того самого крепкого пива, и, конечно же, вознамерилась протестировать на себе, вероятно, первую пробу ставшего легендарным напитка. Само собой, это было ошибкой, но кто в вымершем мире посмеет осудить блеванувшую на дорогой персидский ковёр девчонку? Никто. Верно. Как не осудит он и переломанные позвонки шейного отдела, когда нога, ведомая слепым импульсом нескоординированного мозга, вдруг с предательской лёгкостью соскользнула с края грязной бетонной ступеньки.       Вот только сознание, липкое и непрошенное, вползло в меня к утру. При первой же бессмысленной попытке повернуть голову шея хрустнула, как застарелый пенопласт, а в глазах застыла влажная мгла. Поверьте, лучше не знать, какого это — умереть и вновь очнуться. Со скрученной шеей.       Разжав грязные пальцы, я вытерла с щеки скатившуюся от едкого дыма слезу и развернулась к соседнему дому. Домик, по типу только что сожжённого (ох уж эти любители однотипных строений!), встречал привычной тишиной и скрипом балок под ногами. Я не оглядывалась. Прошла по направлению к гостевой ванне, и, не раздеваясь, плюхнулась в эмалированный инкубатор депрессивных мыслей.       Чугунная ванна приняла тело с безразличием старого гроба. Вода из проржавевшего крана, не спеша и равнодушно, заливала одежду, превращая её в тяжёлый, ледяной саван. Я лежала, откинувшись на холодный бортик и уставившись в потолок, словно в его трещинах потолка скрывался ответ.       Первая слеза обожгла щеку, пока ожидание, что психика — эта упрямая, не желающая сдаваться тварь, — нажмёт на рубильник внутреннего стержня и позволит оцепенению перерезать последние нити, связующие с реальностью.       Точно понять, сколько времени пустота и тишина сковывали меня по рукам и ногам, было невозможно. Первые месяцы пронеслись в лихорадочной попытке осмыслить произошедшее, цепляясь за надежду, что в этом безграничном пространстве где-то живёт иная душа. Порой мерещилось, что она — совсем рядом. Скрип половиц в дальних углах, внезапно взвывший граммофон в супермаркете, настойчивый стук в окно по ночам — будто кто-то пристально следил за тем, как я медленно, день за днём, вколачиваю себе в брюшину ржавый гвоздь отчаяния.       Только вот вместо разгадки тайны моего попадания в этот параллельный девяносто четвёртый, осознала лишь одну простую и чудовищную вещь: я схожу с ума.       Никого живого. Ни-ко-го. Мозг, по извращённой привычке, продолжал обманывать себя: стук ветки об стекло превращался в барабанную дробь чужих пальцев; таймер на граммофоне — в след чьей-то незримой руки; скрип старых половиц — в неспешную поступь незваного гостя. Мир умер, но его труп упорно шевелился, дразня остатки разума скользким затмением — каждый день — ровно в восемь тридцать по Берлину.       За крохотным оконцем под потолком ванной вновь потемнело. Эта тьма — не просто отсутствие света. Она была густой и тягучей физической субстанцией, заливавшей собой улицы, окна. Каждую щель. До чего могла дотянуться. До меня.       Я погрузилась под воду. Шесть минут пугающей темноты, триста семьдесят три секунды звенящего в ушах под толщей воды стука собственного сердца — и очередной пережитый день. Вернее — очередное пережитое затмение. Ещё точнее — бессмысленный день существования в мире, где единственным спутником было ничто иное как астрономическое явление, вызывающее, по меньшей мере, тошнотный ком, что не выблевать даже с двумя пальцами в глотке.       Когда воздуха стало не хватать, я вынырнула с тяжелым вдохом. Лёгкие жгло, а мелкая дрожь окоченевшего тела подогревалась вспышкой исходящего изнутри раздражения. Вода разбрызгалась на плитку ванной, а я уставилась на прикрученную к стене полку с одиноким цветком — не таким печальным, как всё моё существо, но в полной мере изолированным от человечества. Он не завял, и даже намёка не было за высохшую почву. Замерзший в моменте, как весь этот мир.       Лежать дальше в чугунном гробу новой реальности — означало принять свой удел и стать его законной страдалицей. Но… если уж я обречена на вечность в этом музее гнили и пустых домов, то пусть она хоть будет со сменяющимися пейзажами за окном и вкусом брошенных на столах ресторанов зарубежных блюд. Раз уж ад стал домом, то пора отправляться смотреть свои владения.       Искушённая змеем собственных мыслей, я подорвалась с места, разбрызгав воду по стенам и полу помещения. Мать бы меня уже протёрла по полу лицом, но тут ведь её не было, да? Да и плевать на чистоту — я сожгла три дома! Впрочем, мокрый носок всё же неосознанно прошёлся по каплям, размазав их по поверхности для быстрого высыхания, и я вышла из ванны на поиски нового крова — вернее, нового савана, ибо все кровати в этом мире были смертными одрами, на которых лишь предстояло бесконечно лежать, не умирая. Идея о побеге из Германии созревала во мне, как злокачественная опухоль: она пустила метастазы, пронизав собой остатки воли, и теперь требовала практического воплощения. Противиться ей было невозможно, да, честно говоря, не было ни единого желания.       В ухоженной гостиной соседского дома я отыскала атлас мира, изданный, разумеется, в тысяча девятьсот девяносто четвёртом. Он лежал на полке меж сборником русской прозы и руководством по садоводству — трогательным свидетельством обывательских устремлений, ныне обращённых в прах для мира с единственным обитателем. Я сбросила с себя последние капли влаги, расстелила атлас на полу и, опустившись на колени, утонула взглядом в цветных пятнах материков, синеве океанов и паутине границ, утративших смысл.       Передо мной лежали незнакомые названия, чужие города, которые я никогда не видела и, вероятно, никогда не полюблю. Но в том-то и заключалась вся прелесть принятого решения — в абсолютной, тотальной чуждости. Прочь отсюда. На другой край карты. Подальше от готических сводов, давивших грузом истории, от тенистых лесов, хранящих молчание Гёте и Вагнера — в дикий, необузданный хаос тропиков. В Бразилию.       Яркое пятно на территории Южной Америки въелось в сетчатку, навязчивое и неумолимое. Оно манило своей незапятнанностью, этой девственной ложью нового начала, добраться до которого казалось непреложным — пусть и бессмысленным — подвигом. Маршрут складывался в сознании сам собой, как карта судьбы: Россия, её бескрайние, вымершие просторы; Берингов пролив, Аляска, Канада... Лодка? Какая-нибудь непременно отыщется. В мире, где альтернативой является безумие, самое безумное решение становится единственно верным.       Я мысленно видела эти дороги: бесконечную ленту асфальта, обрамлённую бледными скелетами берёз. Молчаливые города, где ветер бесцельно гуляет по проспектам, носящим имена вождей и революционеров, которые уже никого не волновали. И однажды, измождённая и почти примирившаяся с одинокой вечностью, на краю перешейка найду лодку. Я уверена.       — Вперёд и с песней, Джоанна.