Глава 1

...четыре месяца спустя, где-то на Аляске.

      — Я знаю: путь прямой бывает. Прямой эфир. Прямая речь… — бормотала я под нос на русском, с остервенением ввинчивая отвёртку в неподвластный мне механический узел, — … а я хочу прямые руки. Из плеч… Чтоб их.       Дело было к вечеру — заниматься было решительно нечем, кроме подкапотной содомии с одолженным у призрачного владельца внедорожником, извергающего из своего нутра те самые серые, удушающие клубы, что четырьмя месяцами ранее пожирали мой дом в Ольденбурге.       — Говорил мне папа: учись на механика! Нет. Не послушалась. Ударилась в лингвистику, — отвёртка, дрожащая в руке, соскользнула и брякнулась между двигателем (или это карбюратор?) и какой-то ещё непонятной мне штуковиной, похожей на распухшую железяку. — Русский! О, слава тебе, Господи, что направил меня на путь истинный, благодаря которому я, филолог-славист, непонятно где, непонятно когда и непонятно через сколько стану сосулькой.       Как описать человека, что уже не замечает стекающих слёз? Безбожно потерянная на дне сущего, коя под статусом еретички будет сожжена на костре в Генте, но только не в тысяча пятьсот семьдесят восьмом году, а в тысяча девятьсот девяносто четвёртом — да ещё и собственноручно. Честно, после переправы на Аляску мне почудилось, словно плоть моя, сия бренная оболочка, окончательно двинула кони в сторону местного кладбища. Я с трудом нашла около одного из немногочисленных домов внедорожник — покорёженный, явно добытый в археологических раскопках ушедшего века, — проехала по ухабистым горам около трехсот миль — и вот результат. Он сдох. Точно так же, как моя вера в то, что из этого мира вообще можно выбраться.       Бросив попытки — бесполезные, тщетные, — я, ведомая последними судорогами оптимизма, схватила с потрепанных кресел свою грустную поклажу — одинокую дорожную сумку — и с грохотом захлопнула ржавую дверь. Еда закончилась ещё вчера, а ближайший город — невесть где, неясно через сколько миль, и вообще, идея идти в Бразилию через Аляску — наитупейшая идея всех времён! Горы. Холод. Отсутствие дорог. И необъяснимое желание отсечь себе голову с плеч… Желание, столь же бессмысленное, как и всё в этом кукольном мире, ведь я знала: лезвие хрустнет о позвонки, а плоть стянется, оставив лишь память о боли. Практиковать такое мог лишь безумец, а я пока была в здравом уме.       Моё путешествие благополучно застряло где-то на пути между Макгратом и национальным парком Денали, хотя горы вдалеке, благо, всё же давали ориентир, куда двигаться дальше.       Белые, зубчатые пики вонзились в багровое небо. Я потянула носом воздух — едкий и холодный — и двинулась прочь от машины, ныне окрещённой куском хлама. Ноги увязали в промёрзшей траве, проваливались в невидимые ямы, и с каждым шагом я ощущала, как мерзостная влага просачивалась сквозь дыры моих кроссовок и впитывалась в носки.       Слепой инстинкт выживания, что уже давно выродился в простую механическую привычку, двигал вперёд. Я шла, не разбирая дороги. Вскарабкивалась на возвышенности, чтобы определить свое точное местонахождение, спускалась к ручью, чтобы наполнить баклажку водой, — долго и упорно, не останавливаясь даже когда ночная мгла затмевала обзор.       В этом мире не стоило бояться темноты. Главным страхом, заставляющим внутренности сворачиваться в тугой тошнотный узел, были холод, голод и осознание своего абсолютного одиночества — и я шла, подчиняясь этому чувству, возможно, не совсем даже осознавая, что надежда встретить хоть одну живую душу всё ещё тянула за ниточки ослабшие конечности и подозрительно покалывающую шею.       Облегчение застало меня на краю обрыва, с которого открывался вид на долину, прорезанную лентой высохшей реки и утыканную крошечными, как детские кубики, деревянными домиками. Город. Небольшой, по-американски уродливый и безликий, вдохнул в меня жизнь.       — Всю ты неделю шагала в пыли — в кармане сухарь завёлся. И вот на дороге смогла ты найти… — не удержалась я от ироничного стишка, — … город, где чей-то есть гроб.       Спуск занял несколько часов. Ноги, одеревеневшие от холода и усталости, подкашивались, и я то и дело хваталась за стволы чахлых, обмёрзших елей, оставляя на коре клочья кожи с пальцев. Ботинки совсем развалились, но город уже встречал меня. Не тишиной — тишина была повсюду, — а своим убогим устройством: главная улица с застывшими вывесками «обед», «скидка 10%», «участок шерифа»; ржавые пикапы, наверное, эпохи Ренессанса, припаркованные у тротуаров; посиневшие от непогоды деревянные фасады с выцветшими занавесками в окнах.       Я брела по темноте, волоча за собой сумку и своё безнадёжное существование, в поисках хотя бы намёка на открытую дверь. Даже с учётом того, что весь мир казался мне личным сараем, вскрыть чужой дом не поднималась рука. Позволить себе отказаться от принципов — всё равно, что отказаться от личины; и я смиренно принимала тот факт, что ночевать приходилось в пропахших потом и похотью придорожных мотелях, где сточная канализация была забита разве что использованными прокладками и лобковым волосом. Мерзость.       К тому времени, как мне удалось найти что-то публичное, голод уже перестал ощущаться как нечто осязаемое — стал ландшафтом, ровным и бескрасочным. Толкнув дверь единственного на весь город увеселительного заведения под простецким названием «Бар», я тут же сбросила сумку рядом с мягким диванчиком напротив подвешенного к потолку ретро-телевизора и плюхнулась на протёртую обивку. Пахло пылью, табачным дымом и тлением — заведение хранило видимость ухоженности, словно его покинули минуту назад, но мой разум в действительности проецировал ощущение отторжения мира на реальность: застоялый душок, как память о перенесённой в детстве болезни, вызывал в носоглотке свербение и заставлял чихнуть.       Мои пальцы, ободранные и нечувствительные от холода, бессознательно заковыряли дыру на коленке потрёпанных джинс. Глаза заслезились, сердце сжалось, а я, чувствуя параноидальную потребность обласкать живого человека, вжалась в обивку так плотно, что почти вросла в её изгиб.       — Еда. Надо что-то съесть. Хочу ли я есть? Наверное, хочу… А что там дальше? Точно, Канада. Может, посетить Ванкувер? Там красиво… вроде.       С трудом отодрав свою тушку от дивана, я поплелась за стойку, где, точно в кривом зеркале, застыл целый музей человеческих слабостей: полки с бутылками непонятного содержания, миски со снеками, разбросанные соломинки и смятые пачки сигарет. Среди хлама особо выделялся пульт от магнитолы — чёрненький, поблёскивающий под бликами просачивающихся сквозь щели в стойке слабых лучей наступающего на пятки рассвета, — и я, не задумываясь, подхватила его и жамкнула на кнопку переключателя, симулируя жизнь в захудалом баре провинциального городка.       Из динамиков, покрытых табачным налётом, полился гранж — тот самый, что хоронили вместе с девяносто четвёртым, отдавая дань Курту Кобейну. Искажённое гитарное соло, утробный бас и хриплый, надрывной вокал человека, чей полный боли голос звучал прекраснее необъятных красот нетронутой природы, взвыл к израненному одиночеству сознанию. Я прикрыла глаза, опершись о липкую стойку, и с наслаждением подумала о том, что в Бразилии должно быть тепло в это время года. Ненадолго. Всего на пару секунд, прежде чем мир, воцарившийся в разуме, захлестнула тупая боль.       Сначала задребезжала магнитола. После — как будто кто-то включил лампу высоковольтного напряжения — в окно ударил яркий свет вместе с разрывающей мои виски колющей болью. Как ножом по черепушке.       С вскриком я осела за стойку, вжав ладони в виски в тщетной попытке утихомирить будто разрывающиеся сосуды, и с ужасом хлебнула вместе с пыльным воздухом глоток полившейся из носа крови. Своей чёртовой крови!       Веки — истерически сжатые так плотно, что глаза заслезились, — распахнулись, как только ослепительный свет стал затухать, а магнитола загудела спокойной мелодией. До меня, всё ещё пронзённой болью, не сразу дошло, что всё закончилось. Шум в голове мешал думать. Тело дрожало, а внутри ощущалась каша из точно пропущенных через мясорубку органов. Я сглотнула, давясь металлическим привкусом на вкусовых рецепторах, и с судорогой приподнялась, цепляясь онемевшими пальцами за всё подряд. Бутылки полетели в ноги, оскверняя зловонным запахом спиртного потрёпанные кроссовки; столешница жалобно скрипнула, принимая на себя вес, — и я быстро-быстро утёрла нос рукавом.       — Ч-что, чёрт побери, это было?       На ватных ногах мне удалось выскочить на улицу, дабы окинуть взором масштаб катастрофы, что, как оказалось, и не являлась таковой. Безжизненная тишина, не нарушаемая ни единым звуком, по-прежнему кутала в свои бесплотные объятья редкие домики и пустынную, вымершую улицу. Ничего. Никого. Ни малейшего намёка на апокалипсис. Всё осталось незыблемым, точно так же, как десятью минутами ранее, — словно и не было ни ослепительной вспышки, ни сбоя электричества, ни этой адской, сверлящей боли в мозгах.       И всё же Аляска — ещё недавно казавшейся приемлемым пристанищем — вдруг предстала логовом незримого чудовища, и каждая клетка моего тела потребовала ехать. Немедленно.       Сие не было трусостью, нет. То был приказ. Скребущий изнутри параноидальный шизоид, что образовался в подкорке, рявкнул двигаться дальше, даже если, в принципе, Аляска была не так уж и плоха для изучения.       — Нет-нет-нет! — забилось в висках и сорвалось с уст, когда ноги сами поволокли меня к бару, чтобы забрать пожитки. — Аляска — миролюбива, а её красоты уютны для восстановления психики. Я могу остаться на время. Зачем уезжать? Эге-гей, Джоанна, аукайся! Никого? Вот и славно.       Желание же это, внезапное, тошнотворное побуждение к движению, возникшее по щелчку пальцев, принадлежало не мне — уж слишком я вымоталась после переправы. Оно определённо было порождением того самого психически нестабильного существа, что с самого пришествия моей скромной фигуры в эту пародию на девяносто четвёртый не давало покоя, движимое неведомым мне механизмом вспышек — тех самых, что выливались в необузданные порывы напиться до беспамятства, размозжить голову об стену или уничтожить всё, на чём свет стоит. Оно. Не я.       Однако неведомым мне образом уже через минуту моя бренная тушка отыскала в полках так удачно подвернувшуюся карту Северной Америки и устроилась за стойкой. Мои пальцы скользили по сплетению дорог, ближайших деревень и точек заправки. Бессознательно — через континент, всё ниже по Америке, её штатам и… Вирджиния.       У меня не было объяснения тому, почему курс в тёплую Бразилию сменился Соединёнными Штатами — в частности, не особо привлекающей Вирджинией, — но отчего-то жутко потянуло в место, знакомое мне разве что по просмотренным (или не до конца досмотренным) в, казалось, прошлой жизни сериалам.       — Знаешь что, сумасшедшая девчонка, — с шумным хлопком по столешнице рыкнула я сама на себя, — никакой тебе Вирджинии. Бразилия — и точка! Но сначала Ванкувер. На Севере я или где?!       Перебороть тягу к путешествию по навязанной в край съехавшей крышей траектории сталось для меня затруднительной задачей. Чтобы справиться с неведомыми импульсами (вопреки тому же желанию просто изучить незнакомый мир), мне пришлось с силой вжать свои окоченевшие ступни в щель между досками, впаять ребра в стойку и вдарить громкость на магнитоле до предела — так, чтобы стаканы на столах задрожали, а уши заложило вместе с навязчивыми мыслями. Однако в итоге я вслушалась в граничащий с панк-роком гранж и зажевала охапку снеков, безвкусных, как картон, чувствуя, как крошки прилипают к мокрому от слёз и размазанной крови подбородку.       Бразилия. Бразилия... Вердж-… Бразилия!