Инферно. Глава восьмая.

«Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое»; но это было уже в веках, бывших прежде нас. Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после.»

Екклесиаст, 1:9-11

bury a friend — Billie Eilish

***

Через полчаса она вышла из палаты. Белла старалась прятать взгляд, пока Гомес радушно обнимал ее на прощание, рассыпаясь в искренних благодарностях. Мортиша же вызвалась проводить ее до лифта. Шли они молча: обсуждать ситуацию в палате больше не имело смысла, все уже было сказано раннее. Белла потянулась, чтобы нажать кнопку вызова, но резко отвернулась и зашлась тяжелым кашлем. — Белла, дорогая, ты простыла? — спросила Мортиша, прислонившись к стене и внимательно изучая девушку взглядом. — Да, нем-м-м-ного… — Белла все еще стояла к ней спиной. Казалось, она тратит все силы лишь на то, чтобы не согнуться пополам от боли. — Ты же мне лжешь, — Мортиша мягко потянула ее к ближайшему креслу. — Я вижу твою ауру. Сейчас она у тебя в точности как у Уэнсдей. Первое время они сидели в тишине. Мортиша принесла стакан воды и молча ждала, когда приступ отступит. Но лучше не становилось. Голова разболелась. Белла наклонилась, судорожно прижимая к носу заранее заготовленную салфетку — на белой бумаге тут же расплылись яркие пятна крови. Лишь через пару минут бледная девушка смогла откинуться на спинку кресла. — Я не хотела, чтобы вы с Гомесом видели меня такой… — тяжело дыша, начала она. — Это цена моего дара. Когда я кого-то лечу, то плачу за это собственным здоровьем. — Она сделала жадный глоток из пластикового стаканчика. — Потом все восстанавливается до нормы. Но на это нужно время. Мортиша плавно коснулась плеча Беллы. — Тебе не нужно прятать от нас свою уязвимость. Твой дар и принесенная жертва вызывают уважение. Спасибо тебе еще раз. Идем, я провожу тебя до такси. Тебе нужно отдохнуть. Как только Белла стала чуть розовее и смогла твердо стоять на ногах, они вызвали лифт.

***

Серые мышки испуганно пища спрятались по норам, ощутив тяжелую поступь на поверхности. Массивная туша Хайда неслась сквозь лесную чащу, превращая кустарники в щепки. Когтистые лапы врезались во влажную землю, оставляя глубокие следы. Впереди преградой ему было старое, трухлявое дерево — монстр даже не попытался его обогнуть. Удар плечом со всей силы, глухой треск древесины, и ствол сломался, рухнув в траву. Внутри этого чудовища, запертый в клетке собственного разума, пытался пробиться разум Тайлера. Его тошнило от адреналина и металлического привкуса крови на клыках. Мысли путались, наслаиваясь одна на другую в лихорадочном бреду. Больница. Белые стены. И она. Его бывшая хозяйка. Сука Торнхилл. Тайлер ненавидел ее. Он ненавидел ее приторный голос, ее снисходительный тон, ее крашенные рыжие волосы и дурацкие очки. И как же он был счастлив, когда наконец убил ее. Зверь тяжело дышал. Внезапно он увидел небольшую постройку. Ржавые двери амбара, наполовину вросшие в землю, поддались с первого удара. Это было старое, заброшенное, промышленное помещение, в глубине которого пряталась лестница, ведущая в канализацию. Здесь царил зловонный запах плесени, перегноя и стоячей воды. Хайд сделал шаг, и вода ледяными тисками сомкнулась вокруг его огромных лодыжек. Силы покидали его. Кости с тошнотворным хрустом начали уменьшаться и вставать на место. Монстр сжался, отступая в темные глубины подсознания, и в следующий миг Тайлер рухнул на колени прямо в грязную воду. Он был абсолютно голым. Холод ударил по обнаженной коже. Тайлер заметил сухой участок возле стены, куда он с удовольствием присел отдохнуть. «Вдох. Раз, два, три, четыре…» — Тайлер обхватил себя руками и попытался считать дыхание. Именно так его учила тупая психолог, доктор Кинботт. — «Какое же я жалкое, бесполезное дерьмо.» Никакое дыхание не могло вымыть кровь из-под его ногтей. Никакая терапия не могла склеить расколотый разум. Сквозь звук собственного дыхания Тайлер вдруг уловил чье-то присутствие. Он инстинктивно вскинул голову. Сердце пропустило удар. Напротив него стоял отец. Точнее, его призрак. Донован Галпин выглядел в точности так, как Тайлер привык его видеть: идеально выглаженная форма шерифа, значок на груди, скрещенные руки. Но хуже всего было его лицо. На нем было то самое, до боли знакомое, разочарование. — Слава богу, твоя мать тебя не видит, — голос отца прозвучал не громко, — Она бы так грустила. Тайлер замер, перестав дышать. Не испугалась бы. Это мягкое слово — грустила — вскрыло в Тайлере ту самую гнойную рану, которую он прятал годами. Иллюзия отца ударила со снайперской точностью по самому больному месту. Тайлер считал себя разочарованием, не человеком, но и не монстром. Он больше не понимал, чего он хочет от этой жизни. — Заткнись… — прохрипел Тайлер. Фигура исчезла, но слова отца продолжали ядовитым шепотом звучать в его голове, доказывая то, чего он ненавидел больше всего: ему нужен был Хайд, чтобы не сойти с ума от боли. В углу, на гниющем столе, куда не доставала мутная вода, лежала забытая кем-то кукла. Она была грязной, с растрепанными, слипшимися от сырости черными волосами. Ее пустые, стеклянные глаза смотрели прямо на Тайлера с тем же абсолютным равнодушием, с каким обычно смотрела на него Уэнсдей. Уэнсдей. Этот равнодушный не мигающий взгляд. Эти темные густые косы. Уэнсдей видела тьму внутри него и никогда не отворачивалась. Это было так по-аддамсовски. Он прижался спиной к шершавой бетонной стене и сполз по ней вниз. В темноте, под пристальным взглядом стеклянных глаз забытой куклы, на него обрушились воспоминания, от которых он так старательно прятался. Мать. Он почти ее не помнил. Лишь размытое пятно, запах чего-то сладкого и бесконечная пустота, которая осталась в доме после ее смерти. Он был совсем ребенком, когда ее не стало. Эта пустота быстро заполнилась тяжелым присутствием шерифа Галпина. Отец. Из глубоких детских воспоминаний Тайлер знал, что когда-то очень давно они были счастливы. Но когда мать умерла, что-то надломилось в папе. И он закрылся. Отцовской ласки Тайлер не знал. Жизнь напоминала военный лагерь: суровые взгляды, короткие приказы. Никаких объятий, никаких разговоров по душам. Только жесткая дисциплина и ожидание того, что сын не доставит проблем. И Тайлер старался. Боже, как же он старался. Годами он носил эту маску идеального, правильного мальчика. Он приносил домой хорошие оценки. Он варил сотни гребаных латте в кофейне, улыбался посетителям, зарабатывал свои копейки, чтобы ни от кого не зависеть. Он подавлял каждую вспышку раздражения, каждую обиду, запихивая их так глубоко внутрь, что ему самому становилось трудно дышать. Так продолжалось ровно до тех пор, пока давление не стало критическим. Когда маска, наконец, дала трещину, и Хайд пробудился, Тайлер не был напуган. Если быть до конца честным с самим собой, — поначалу он был рад. Весь тот гнев, вся накопившаяся за годы боль, все невысказанные обиды на отца вдруг обрели когти и клыки. Хайд был его свободой. Но сейчас, глядя на свои трясущиеся руки, Тайлер с ужасом понимал страшную правду: маятник качнулся в другую сторону. Ему становилось все тяжелее отделять себя от монстра. Раньше Тайлер засыпал, а Хайд просыпался. Теперь же… теперь их мысли смешивались. Зверь больше не уходил бесследно. Он оставался где-то в голове, нашептывал свои желания, контролировал его эмоции даже в человеческом теле. Тайлер терял управление над собственной жизнью. Его взгляд снова метнулся к кукле в углу. Она действительно ему нравилась. Это не было игрой с самого начала. В ее мрачности, в ее отказе притворяться хорошей, в ее пугающей прямоте и честности Тайлер видел то, чего ему самому не хватало всю жизнь — свободы быть собой, даже в неугоду другим. Он тянулся к ней искренне, желая просто быть рядом. Но потом вмешалась Хозяйка. И в этот момент человеческая симпатия Тайлера столкнулась с безусловным подчинением Хайда. Эта смесь разрывала его. По горлу прошел спазм. Тайлер закрыл лицо руками. В этом затопленном помещении, вдали ото всех, идеальный мальчик из Джерико тихо заплакал, понимая, что пути назад больше нет и что он окончательно потерян.

***

Пип… пип… пип… Равномерный писк кардиомонитора разрезал тишину. Уэнсдей Аддамс лежала на больничной койке, словно выточенный из мрамора ангел, покоящийся на чьем-то надгробии. Ее руки поверх одеяла были скрещены на груди. Густые черные ресницы едва заметно дрожали. Физически ее тело находилось в палате, но ее разум путешествовал по ту сторону реальности. Уэнсдей стояла в черном пространстве. В этом месте не существовало ни гравитации, ни света, ни воздуха — только бесконечная, вязкая пустота. Время от времени в этой пустоте появлялся свет, на который она шла. Так, однажды, девушка смогла поговорить с директрисой, которая оказалась ее дальней родственницей. Голода, как и других физиологических потребностей, она не испытывала. Лишь иногда сквозь эту темную пелену она слышала странное пищание. На Уэнсдей было ее любимое черное платье. «Интересно…» — Уэнсдей задумчиво скребла носком ботинка по полу, — «Энид уже превратила мою часть комнаты в эпицентр взрыва на фабрике единорогов?» Вдруг пространство вокруг нее изменилось — пространство скрутилось в ревущий смерч, который затянул ее, чтобы через мгновение выплюнуть в очередное ведение. Сначала не было ничего, кроме слепящей пустоты и оглушительного калейдоскопа звуков, бьющих по ушам. Когда водоворот стих и картинка обрела цвета, Уэнсдей обнаружила себя посреди пустыни. Безжалостное солнце плавило голову, вокруг не было ни единой живой души. И тут раздался голос. — Уэ-э-нсде-ей… Это была Агнес. Ее шепот прозвучал прямо у нее за спиной. Уэнсдей попыталась развернуться, но тело словно парализовало. Вместо этого ее шея неестественно начала вращаться. Шейные позвонки крутились с противным хрустом, пока не достигли разворота в 180 градусов. Рыжеволосой там не оказалось. В нескольких дюймах от ее лица стояло это. Иссохшая мумия. Мертвая кожа прилипла к лицу, обнажая каждую впадину черепа. Вместо губ на нее улыбались почерневшие десны. Мумия упала на колени, умоляя о помощи. Ее тело было в зловонных экскрементах. Уэнсдей инстинктивно отшатнулась, делая медленный шаг назад. И в этот момент пространство вокруг нее поплыло. Реальность содрогнулась и пошла рябью. В лицо ударил поток ветра, заставив глаза наполниться слезами, тут же закапавшими по спине. Уэнсдей оказалась посреди леса. В туманном лунном свете она увидела молодых Гомеса и Мортишу, стоящих у края ямы. Уэнсдей не видела самого тела, но понимала, что на дне лежал изуродованный труп, который родители торопливо забрасывали землей. — Никто не должен узнать, — Гомес тяжело выдохнул и вонзил лопату в почву. Не успели эти слова закончиться, как из кустов вырвалась черная тень. Уэнсдей узнала животное — это был пес учительницы мисс Люмен. Зверь в один прыжок перелетел через родителей, приземлился прямо в центр свежей могилы и начал остервенело копать. Комья земли полетели во все стороны. Пес рычал, захлебывался лаем и вгрызался когтями в почву с яростью. Внезапно снизу что-то зашевелилось. Пес с испуганным визгом отскочил в сторону и поджал хвост. На поверхность пробилась рука. Слегка полная, по-детски мягкая кисть, под ногти которой плотно забилась гниль. Это была рука Пагсли. Пальцы судорожно вцепились в край ямы, сминая прелые листья. За рукой показалась макушка. Брат выбирался из-под земли с пугающей медлительностью. Его кожа приобрела мертвенно серый оттенок, а глаза напоминали две тусклых пуговки, в которых не осталось ни единой искры жизни. Выбравшись, он замер. Пагсли медленно поднял руку и указал пальцем на застывших родителей. — Что вы со мной сделали? — его голос прозвучал безжизненно и скрипуче. Он перевел пустой взгляд на Гомеса. Из приоткрытого рта на землю упало несколько червей: — Теперь я стал таким же, как ты. Ты гордишься мной, отец? Пространство вокруг снова начало искажаться, лес наполнился треском, а голос Пагсли сорвался на нечеловеческий рёв, который эхом пронесся по всей поляне, забиваясь Уэнсдей прямо в уши: — Случившееся однажды… повторится дважды! Треск вновь разорвал реальность. Сырой лес и разрытая могила растворились в клубах густого дыма, который мгновенно осел на холодных каменных плитах. Когда зрение сфокусировалось, Уэнсдей обнаружила себя в огромном зале. Архитектура кричала о глухом средневековье. Пространство было заполнено фигурами в коричневых плащах. Они стояли на коленях, низко опустив головы, скрытые капюшонами, в абсолютном, фанатичном подчинении перед массивным троном. Кажется, она разглядела на одной из стен символ, который в сию же минуту растворился, покинув сознание Уэнсдей. На троне восседал мужчина, от одного взгляда на которого веяло сверхъестественным. Его темные волосы, отдающие сединой, висели прядями, обрамляя лицо. Кожа мужчины казалась собранной по кускам — грубо сшитой из разных лоскутов, словно он был жертвой безумного хирурга. Сквозь эти уродливые, стянутые толстыми нитями швы пробивалось пульсирующее золотое свечение. Он сидел неподвижно, лениво подперев подбородок рукой, и неотрывно смотрел в камин. Внезапно пламя в очаге содрогнулось. Оно словно обрело собственный разум: огонь взревел, взметнулся под самый потолок и диким зверем вырвался за пределы каменной арки. Раскаленные языки жадно поползли по залу. Уэнсдей стояла среди этого хаоса, словно неведимка. Она не узнавала ни этого замка, ни этих людей, ни этого правителя. Они заговорили. Сперва их голоса сливались в глухой шум, но затем Уэнсдей уловила знакомую фонетику. Это был испанский — язык ее предков по отцовской линии, с его раскатистыми «р» и горячими интонациями. Стена огня была уже в дюйме от подопечных, но мужчина на троне даже не пошевелился. — Не бойтесь, — его голос прозвучал сухо. — Он нам не помеха. Словно повинуясь приказу невидимого дрессировщика, взбесившийся огонь в ту же секунду захлебнулся, опал и исчез, не оставив на камнях даже следа от копоти. Мужчина со швами перевел свой мертвенный взгляд на замершую толпу. — Не стало ли известно, кто новая альфа среди оборотней? — медленно спросил он. — Пока нет, милорд, — глухим эхом отозвался голос из-под одного из капюшонов. — А что насчет проекта? — мужчина наклонился вперед, и золотой свет в его швах вспыхнул ярче. Губы культиста дрогнули, чтобы дать ответ, но каменный пол под ногами Уэнсдей с оглушительным треском развалился, и девушка полетела вниз. Открыв глаза, Уэнсдей поняла, что стоит на самом краю беснующегося океана. Сквозь густую пелену соленых брызг Уэнсдей разглядела две фигуры, идущие по кромке берега. Ветер безжалостно трепал их одежду. Она сразу узнала женщину — это была Белла. Рядом с ней, с трудом преодолевая сопротивление шторма, шел молодой, привлекательный мужчина. Белла что-то кричала ему сквозь рев прибоя. А затем небеса раскололись. Ослепительная, ветвистая молния ударила прямо с небес, вонзившись точно в сердце мужчины. Грохот грома был такой силы, что, казалось, у Уэнсдей лопнули барабанные перепонки. В воздухе резко, до тошноты отчетливо запахло озоном и жженым мясом. Мужчина рухнул на мокрый песок. Белла схватилась за сердце и упала на колени рядом с ним. Из ее груди вырвался рвущий душу крик агонии. И на самой высокой, болезненной ноте этот крик внезапно оборвался, превратившись в ровное, успокаивающее гудение автомобильного мотора. Запах озона мгновенно сменился ароматом автомобильного освежителя с запахом цветов. Океан исчез. Уэнсдей обнаружила себя сидящей на заднем кожаном сиденье. В салоне было тепло, уютно и до тошноты нормально. За окнами мелькал смазанный пейзаж какой-то загородной трассы. За рулем сидел Тайлер. На переднем пассажирском сиденье, повернувшись к нему вполоборота, сидела Белла. От ее недавнего горя не осталось и следа. Она мягко, по-матерински улыбалась и глядела на парня с абсолютным обожанием. — Ты просто молодец, Тайлер, — ее голос звучал ласково и гордо, — Ведешь очень уверенно. Видишь, я же говорила, что смогу научить тебя водить машину. Ты всё схватываешь на лету! Тот же талант, что и у дяди Фестера! Тайлер слегка улыбнулся краешком губ, не сводя глаз с дороги. Но затем произошло то, от чего по спине Уэнсдей пробежал ледяной холодок. Машина продолжала мчаться вперед на высокой скорости, но Тайлер вдруг отпустил руль. Он медленно развернулся всем корпусом назад, к Уэнсдей. — Я очень по тебе скучаю. И прости меня. В следующую секунду машина на полном ходу влетела в темноту, и мир разбился на тысячи осколков. Девушка с резким, судорожным вздохом распахнула глаза. Она лежала на больничной койке. Над ней белел потолок палаты интенсивной терапии, а тишину разрывал бешеный, учащенный писк монитора — пип-пип-пип-пип, фиксируя ее зашкаливающий пульс. Видение отступило, оставив после себя лишь липкий пот.